Высший пилотаж

— Что за бред ты несёшь?! Нет! Этого быть не может! Ему нельзя шоколад! — Тэхён злобно хмурит брови, резко поднимается со стула и спешно подходит к щенку, рассматривая его морду. — Ну я просто шучу! Тэ, ты с этим псом совсем крышей поехал! — отшучивается Хосок, пытаясь увернуться от летящего в него мячика, с которым пушистый малыш по имени Пао любил играть. Пао у них появился на полгода отношений, потому что слишком влюблённый Чонгук ничего с собой сделать не смог. Тэхёну нравятся собаки, он как-то говорил, что хотел бы шпица, но переживает за их глянцевый пол. Бог с ним, с этим полом — хотел, значит будет. Чон своей любимой нежности не в состоянии отказывать, поэтому пушистый щенок стал их новым, очаровательным квартирантом. Почти каждое воскресное утро Чон Хосок заезжает в гости к младшему брату. Катастрофа сблизила их слишком сильно, теперь они встречаются не только по работе, а больше в семейном кругу. На самом деле, изменилось многое. Начиная Субином и Хваном, которые теперь устраивают состязание картинками в их общем чате, пилотом Чхве и Дани, которые, на удивление, действительно сошлись и встречаются уже третий месяц! Заканчивая семьей Ким, которая, как страшный кошмар погрязла в глубину судебных разбирательств, и уже не отмоется. Ким Намджуна лишили свободы на семь лет, отца его закрыли на пятнадцать. Администрация аэропорта Инчхон сменилась, но Хосок до сих пор считает, а его мнение очень важно, как говорит он сам, что Кимы ещё мягко отделались. — Я не поехал крышей! Я люблю Пао, а людей, которые меня на нервы выводят, я не люблю, хён! — обиженно бурчит омега, поднимая щенка на руки и ласково почёсывая ему ушко. Ещё с самого утра Чонгук ушёл куда-то по своим пилотским делам, оставив заботливое сообщение, в котором было сказано, что вернётся он к завтраку, когда подъедет и брат. С Хосоком оказалось ну просто невозможно! В отличие от своего младшего брата, старший Чон слишком любит шутить над светловолосым, искренне наслаждаясь его хмурой мордашкой. Ну ничего, Тэхён обязательно на него нажалуется. — Чонгук сказал по секрету, что переживает, потому что ваш Пао отнимает у него титул твоего самого любимого существа на земле, — вдруг кидает Хосок, отпивая сладкий кофе, на что Тэхён весело хихикает, легко поворачивая голову к открывшейся входной двери. — Что бы он ни говорил про меня, это неправда, котёнок… — звучит голос брюнета из прихожей. Альфа неторопливо снимает пальто, вешает его в шкаф и проходит на кухню, поймав на полпути свою нежность, что привычно бежит в объятия. — Я скучал, — признаётся светловолосый, носом пробегаясь по его щеке и оставляя мягкий поцелуй. — Я надеялся на это, — парирует альфа, чмокая уже в губы. — Мне пора доедать и освобождать вам квартиру? Могу пожертвовать своим завтраком ради племянника,— самоотверженно вставляет Хосок свои пять копеек, весело улыбаясь. За ними наблюдать одно удовольствие. — Можешь пожертвовать в наш семейный бюджет пару нулей, с учётом того, что ты поселился в наших тратах на продукты, Хоби-хён. — Эй! Я думал, тебе тоже нравится эта традиция! Пао что-то весело тявкает, умудряется укусить Хосока за штанину и ураганчиком скрыться подальше от места преступления. Тэ тихо смеётся на перепалку братьев, щекой прижимаясь к плечу Чонгука. Именно так теперь звучит типичное утро в квартире, где Чонгук когда-то проваливался в утопии, раздражаясь на тишину. Вспоминать времена, когда он после долгих перелётов возвращался домой, наконец снимая раздражающий блокатор с шеи, становится до одури неправильно. Тогда он погружался в тоску, хоть и отчёта себе не отдавал. Жизнь казалась монотонной, даже угрюмой, без особого смысла — простым режимом базового существования. Порой легко было отвлечься на бокал вина и фильм, иногда хотелось развеяться, возможно, даже с кем-то познакомиться, но всё резко обрывалось, стоило ему вспомнить тот самый голос и спокойные глаза, от которых во рту пересыхало моментально, напоминая о недоступности. Разве существует хоть где-то параллельная вселенная, в которой пилот Чон остаётся в конце всё тем же одиноким командиром воздушного судна, без своей любимой нежности? Нет, и это явно не та тема, которую хотелось бы припоминать. Акцент следует сделать на другом: привычки выработаны до рефлекса — проснуться с утра по будильнику, а иногда и без, толком не успеть открыть глаза, но уже ухватиться за стройную талию младшего, что сопит совсем близко и волосами щекочет подбородок. Окончательно пробудиться и понять, что твоё истинное счастье в твоих руках. Так жить альфе безумно нравилось, и то, что Хосок приезжает к ним позавтракать на выходных, — тоже нравилось, только это секрет, иначе брат совсем обнаглеет. Правда, в каждой истории можно найти шероховатости, и в этой истории она до наитупейшей логики простая. В последнее время Чонгук начал по-настоящему беситься, потому что альфу инстинкты тянули на большее, назойливо нашёптывали свои указания прямиком в подсознание. Это было неуправляемое желание, которое зудело под кожей настолько отчётливо, что иногда припекало даже венку на шее. Ему нужно — нет, ему жизненно необходимо сделать Тэхёну предложение, поставить метку, сыграть свадьбу и задуматься о карапузах. Что странного? Он видит своего любимого человека каждый день, Тэхён с ним счастлив и спокоен, он нежный, иногда каплю упрямый, постоянно очаровательный. Он, как оказалось, замечательно готовит, обожает мягкие ткани и браслеты, слушает какую-то космическую музыку, под которую красиво двигает бёдрами, и любит. Любит Чонгука до безумия, так же, как и Чонгук любит его. Продолжаться так не может, они столько всего пережили, столько всего уже прошли, что оставаться в таком статусе просто нереально. И, возможно, именно поэтому Чонгук ушёл с утра пораньше по своим, якобы «пилотским», делам. Возможно, это и послужило причиной того, что Хосок сегодня особенно болтливый и весёлый. Возможно, конкретно по этой причине Пао поживёт пару дней у Хвана, с ним альфа уже договорился. Потому что у Тэхёна слишком красивые глаза, с Тэхёном хочется навсегда и не отпускать, и потому что у Чонгука уже добавлен в график внеплановый рейс в Париж, который, кстати, послезавтра, а кольцо он, если честно, купил ещё в первый месяц их отношений, после первого совместного цикла, когда у них совпали течка с гоном, а квартира превратилась в примесь мускатного белого чая, долгих стонов и недели сексуального марафона.

***

— Ты странный какой-то, Чонгук-и… — тихо подмечает омега, пальцами пробегаясь по линии челюсти старшего и внимательно разглядывая его глаза. — Странный? Почему? — Задумчивый… Тебя что-то беспокоит? — уточняет Тэхён, состроив грустную мордашку. Он своего любимого чувствует где-то на уровне сердца, эмпатично принимая каждую его эмоцию и, несомненно, подмечая лёгкую тревожность, с которой альфа ходит уже вторую неделю. — Ничего не беспокоит, нежность… — отнекивается брюнет, утягивая младшего ближе к себе и оставляя нежный поцелуй на макушке. Ну конечно, врёт и не краснеет. Тэхён переводит взгляд обратно на экран. Они в гостиной залипают под какую-то комедию, уставший за день Пао тихонько сопит на своей лежанке, а омега изо всех сил старается удержать своё недовольство, не понимая, что и по какой причине Чон от него скрывает. Так ведь нельзя. — На днях у меня будет очень долгий рейс, — вдруг начинает альфа. — Там сбились в графиках, у Субина какие-то планы… небольшие несостыковки. И Хван выйти тоже не сможет…Ты мог бы полететь со мной? Будет второй экипаж и пилот Чхве… Тэ вновь переводит на него взгляд, выгибает бровь с лёгким сомнением. — Куда? — В Германию. — Когда? — Послезавтра. Омега недолго молчит. Несостыковок ведь быть не может, это авиация, а не пересменка в баре. Что ж, если просит, то ладно. — Хорошо. И это всё? — Да, Тэ. Больше ничего не беспокоит. Младший вновь надувается, демонстративно перекладывается на другой край удобного дивана и лишь одолжением закидывает на Чонгука ноги, мысленно называя его придурком. Что вообще происходит? Ходит, молчит, о чём-то своём думает и почти не разговаривает. По лицу ведь видно, что беспокоится, и не делится совсем. А Тэхёну как быть? Забить на это просто нереально, вот и приходится пускать в ход обиды, на которые брюнет только усмехается совсем подло, секретов своих рассказывать не планируя.

***

Утро в день вылета началось неожиданно странно. Быстрый душ, пара мазков увлажняющего крема на лицо, бальзам на губы — Тэ уже разглядывает себя в зеркале, неторопливо поправляя красный платок бортпроводника на шее, пока Чонгук где-то на кухне шумит чемоданом. Теперь удобнее работать, он у них один на двоих. — Готов? — спрашивает брюнет, упираясь плечом в стену. Глаза омеги быстро скользят по большому багажу вместо привычного рабочего, и по альфе, который почему-то одет как-то слишком неформально. — Да… а почему этот чемодан? Разве мы не обратным рейсом домой? И почему ты не в форме? — Переоденусь в аэропорту, не бери в голову. Этот чемодан просто удобнее, ручки более… мм, крепкие. — У вас максимально странное поведение, капитан Чон, и мне это не нравится, — Тэ вновь кидает взгляд на своё отражение, убирает прядь волос за ухо и невольно снова хмурится. Ладно, сейчас они отработают рейс, Тэхён сосредоточится на пассажирах и своём деле, Чонгук пусть в своей кабине пилота даст голове отдохнуть от всякой чепухи, а когда долетят до Германии — нужно будет сесть и серьёзно поговорить, потому что ведёт себя альфа непонятно настолько, что Ким уже начинает по-настоящему злиться. Они выезжают чуть раньше, чем требуется, будто Чонгук намеренно закладывает лишнее время, хотя обычно, наоборот, выверяет всё до минуты. Дорога проходит почти молча. Тэхён несколько раз ловит себя на том, что наблюдает за отражением альфы в стекле: Чонгук слишком сосредоточенный, слишком собранный для обычного рейса. Пальцы на руле лежат спокойно, но чувствуется напряжение, как перед взлётом в сложных погодных условиях. У входа в терминал всё кажется привычным: поток людей, тележки с багажом, объявления, скользящие по залу ровным фоном. Тэхён автоматически переключается в рабочий режим, поправляет платок, выпрямляет спину, но ощущение странности не отпускает. Чонгук берёт чемодан сам, не позволяя даже дотронуться, и идёт чуть впереди, будто прокладывая маршрут. Обычно он держится рядом, цепляется взглядом, касается, а сейчас словно держит дистанцию. Не холодную, нет, но выверенную, как будто что-то просчитывает. У служебного входа их уже ждут. — О, капитан Чон, — раздаётся знакомый голос, и Тэхён переводит взгляд на Чхве. Пилот Чхве стоит у стойки, опершись плечом о край, и выглядит… странно. Неформально расслабленный, но при этом взгляд цепкий, внимательный. Когда он замечает Тэхёна, его губы трогает улыбка, слишком мягкая, понимающая. — Давно не виделись, — добавляет он, кивая омеге. — Да… — Тэхён отвечает чуть медленнее, чем обычно, интуитивно считывая несоответствие. — Взаимно. Чхве смотрит на Чонгука, и между ними происходит короткий, почти незаметный обмен взглядами. Секунда, и всё исчезает, как будто ничего и не было, но Тэхён уже улавливает этот момент, цепляется за него внутренним ощущением. Они проходят внутрь, и чем дальше, тем ещё страннее. Коллеги здороваются как обычно, но в каждом взгляде появляется что-то лишнее. Кто-то улыбается чуть дольше, чем положено. Бортпроводник Сухо кивает с какой-то скрытой теплотой, будто знает больше, чем должен, и, проходя мимо, тихо говорит: «Удачи», и это звучит не как стандартное пожелание перед рейсом. Тэхён останавливается на секунду, провожая его взглядом. Удачи? С каких пор им желают удачи перед обычным вылетом? — Ты идёшь? — голос Чонгука звучит спокойно, но слишком вовремя, будто он следит за каждым его движением. — Иду, — коротко отвечает Тэхён, ускоряя шаг. Он догоняет их уже у предполётной зоны. Чхве что-то говорит Чонгуку вполголоса, но, заметив приближение омеги, тут же замолкает. Снова эта улыбка. Снова этот взгляд. — Всё нормально? — вдруг спрашивает Чхве, обращаясь к Тэхёну. И это уже ну совсем не вписывается в картину! — Да, — отвечает он, чуть прищурившись. — А должно быть иначе? Пилот тихо усмехается, качает головой. — Просто спросил. Ну нет! Совсем не просто! Тэхён это чувствует кожей. Он переводит взгляд на Чонгука: тот уже привычно невозмутим, собирает документы, проверяет что-то в планшете, но слишком старательно избегает прямого контакта. Слишком. Старательно. В этот момент внутри окончательно складывается неприятное, настойчивое ощущение: его не просто не посвящают — от него что-то скрывают, причём все сразу. Сговорились. Работа, как ни странно, всегда спасала. Стоило подняться на борт, вдохнуть знакомый сухой воздух салона, услышать приглушённый гул систем и привычное щёлканье фиксаторов на багажных полках, как мысли сами выстраивались по местам, а раздражение уходило вглубь, уступая место выученной до автоматизма собранности. Тэхён быстро проходится по секциям, проверяет пломбы, комплектацию аварийного оборудования, расставляет мелочи в галлее, сверяется со списком запасов и уже почти убеждает себя, что утреннюю странность вполне можно списать на усталость, накопившуюся у них обоих за последние недели. Правда, жизнь, судя по всему, списывать ничего не собиралась. Когда начинается посадка, Тэ привычно поправляет платок, уже собираясь выйти ко входу встречать пассажиров, но старший бортпроводник вдруг останавливает его почти у самого прохода. — Ким, останься пока в галлее и проверь запасы ещё раз. Возьми премиум-секцию тоже, на входе справимся без тебя. Тэхён вскидывает глаза. — Без меня? — Да. Там небольшие изменения, я потом скажу. Изменения. Слово звучит слишком невинно для того количества подозрительности, которое уже успело в нём накопиться. Он ничего не отвечает, только чуть поджимает губы и разворачивается обратно. Под обувью мягко пружинит покрытие, руки машинально перебирают коробки с напитками, пересчитывают стаканы, салфетки, миниатюрные бутылочки, но внимание упрямо цепляется не за работу. Оно тянется наружу, к звукам посадки, к голосам, к едва слышному смеху у входа, к странному ощущению, что сегодня он на этом самолёте существует как-то не на своём месте. Пассажиры уже тянутся по проходу ровным потоком. Кто-то убирает ручную кладь, кто-то извиняется, кто-то пытается протиснуться быстрее и уже требует воды, едва ступив на борт. Всё привычно. Всё нормально, кроме того, что ему не дают быть частью этой привычности. Он заканчивает с запасами в экономе, переходит в премиум и наконец останавливается. Первые два места у окна и у прохода пустуют. Не просто свободны, а именно пустуют: на подлокотнике аккуратно лежат сложенные пледы, на столиках уже стоят бутылки воды, даже бокалы закреплены, подушки взбиты, будто эти места подготовили заранее и с особой тщательностью. При том, что остальные кресла постепенно заполняются. Люди рассаживаются, устраиваются, листают телефоны, вызывают бортпроводников, а эти два места остаются нетронутыми, словно кого-то ждут. Тэхён хмурится. Он знает загрузку, и настолько хорошие места обычно не простаивают без причины. — А эти? — спрашивает он у проходящего мимо коллеги, кивнув на пустующие кресла. Тот бросает короткий взгляд, и на его лице опять появляется эта странная, тепловатая улыбка, от которой Тэхёну с самого утра хочется кого-нибудь встряхнуть. — Эти заняты. — Кем? — Узнаешь. Он уходит прежде, чем Тэхён успевает сказать хоть что-то ещё. Узнаешь. Да что, к чёрту, он должен узнать? Тэхён почти злится. Злится уже не почти, а вполне по-настоящему, только привычка держать лицо пока ещё сильнее эмоций. Он возвращается в галлею, помогает с последними приготовлениями, машинально отвечает пассажирам, хотя внутри всё натягивается до предела. Где-то впереди, за закрытой дверью кабины пилотов, находится Чонгук. Ему всё это категорически не нравится. Когда посадка заканчивается и в салоне наконец наступает тот короткий промежуток перед закрытием дверей, в который время будто собирается в узел, Тэхён привычно готовится занять своё место на время руления. Он как раз поправляет ремни на откидном сиденье, когда старший бортпроводник снова появляется рядом. — Тэхён. — Да? — Тебе туда. Он кивает в сторону премиум-класса. — Куда… туда? — На место. — На какое ещё место? И вот тут он уже не сдерживается, улыбается открыто, почти ласково, как человеку, которого слишком долго держали в неведении. — На пассажирское, Ким. Сегодня ты не работаешь. Несколько секунд он просто смотрит на него, не сразу понимая услышанное. — Что значит «не работаю»? — То и значит. — В смысле не работаю? Я в форме, я прошёл на борт, я готовил салон к вылету. — И очень нам помог, спасибо, — мягко отвечает он, явно наслаждаясь его совершенно растерянным выражением лица. — А теперь иди в премиум. Дальше без тебя справимся. Тэхён чувствует, как у него медленно, по-настоящему медленно расширяются глаза. — Это шутка? — Нет. — Где Чонгук? — Где-то рядом с причиной твоего плохого настроения, полагаю. Это уже звучит откровенно издевательски. Он резко разворачивается и идёт вперёд по салону, слишком прямо, слишком быстро, едва замечая, что некоторые пассажиры провожают его с интересом. В груди стучит раздражение, смешанное с недоумением, и именно в этот момент динамики оживают. Раздаётся голос из кабины. Не Чонгука. Спокойный, уверенный, профессионально ровный. — Добро пожаловать на борт. Говорит командир воздушного судна Чхве. Наш рейс Сеул — Париж уже готов к вылету. Я желаю вам лёгкого и приятного полёта, следуйте инструкциям нашего экипажа. Дальше Тэхён уже почти не слышит. Париж. Он останавливается между рядами так резко, что едва не задевает чьё-то кресло. В салоне по-прежнему спокойно, никто не разделяет его внутреннего обрушения, никто не замечает, что у него сейчас буквально выдернули пол из-под ног одним-единственным словом. Париж. Не Германия. Париж. В голове вспышкой складываются все утренние мелочи, раздражавшие его с самой квартиры: большой чемодан, который не имел смысла для обычного рабочего рейса, гражданская одежда Чонгука, его странная напряжённость, молчание, Чхве, улыбки коллег, два пустых места в премиуме, на которые его зачем-то отправили. Понимание накрывает сразу и целиком, но поверить в него всё равно почти невозможно. — Не злись. Голос Чонгука звучит совсем рядом. Тэхён медленно поворачивает голову. Альфа стоит у пустующих кресел, уже без всякой попытки притворяться. Ни формы, ни пилотской собранной отстранённости, ни служебной роли. Просто Чонгук. В тёмной одежде, с заметным волнением во взгляде, которое он старается удержать под привычным спокойствием и всё равно не удерживает. — Ты… — Тэхён открывает рот и тут же закрывает его снова. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Париж? — Париж. — Мы не работаем? — Нет. — И в Германию не летим? — Нет. Несколько секунд Тэхён просто смотрит на него, словно надеется найти на лице хотя бы намёк на шутку, на розыгрыш, на что угодно, что вернуло бы реальность в привычные рамки. Но Чонгук смотрит слишком серьёзно и слишком нежно одновременно. — Прошу вас отметить, что сегодня на нашем борту находится не два пилота, а три. Капитан Чон Чонгук со своим мужем сегодня также летят в город любви… — вдруг говорит Чхве в динамик, на что пассажиры начинают громко аплодировать, находя шокированного Тэхёна глазами. Тот молчит в слишком очевидном непонимании, потому что его альфа опускается на колено прежде, чем Тэ успевает отметить, что он ему даже не муж. Господи, о боже мой, он действительно это делает прямиком в Боинге? — Ты идиот… Чонгук тихо, с явным облегчением выдыхает. — Да, я знаю. Ты выйдешь за меня? — спрашивает брюнет, не сдерживая улыбки и протягивая бархатную коробочку. Кольцо красивое, сияет большим камушком. — Ты бессовестный идиот… — И это тоже. — Ты соврал мне… — Соврал. — Ты заставил меня полдня сходить с ума…! — Я очень старался, чтобы ты ничего не понял раньше времени. — О, это я заметил! Тэхён злится, правда злится, но злость уже ломается о другое чувство, слишком большое, слишком тёплое, слишком ошеломляющее, чтобы с ним можно было спорить. Руки подрагивают. Он оглядывается на эти два кресла, на приготовленные для них пледы, на воду, на тот самый пустой кусочек салона, который ждал только их, и ощущает, как щёки сводит от слишком широкой улыбки. Кто-то из пассажиров уже их фотографирует, Сухо улыбчиво разглядывает их из галлеи. Омега прикрывает рот пальцами и согласно кивает. — Так вот почему ты был без формы, — тихо говорит он, качая головой. — И чемодан… Господи, Чонгук. Конечно, я согласен! — В чемодане наши вещи, — признаётся тот уже спокойнее, мягко, рокочет совсем, благородно украшая безымянный пальчик кольцом, после чего поднимается с колена и тянет ближе к себе. — Я собрал всё, что понадобится на несколько дней. Твои тоже. Надеюсь, ты простишь мне это самоуправство. — Ты собрал мои вещи? — Очень аккуратно. — И ты всё это устроил заранее? Чонгук медленно кивает. — Да. Мне нужно было, чтобы ты до самого конца ничего не понял. Он нервничал, готовился, молчал не потому, что отдалялся, а потому, что носил в себе что-то слишком большое! — Чонгук… — выдыхает Тэхён уже совсем иначе. — Я знаю, что ты злишься. — Очень. — Имеешь право. — Очень, очень. У Чонгука дёргаются губы в едва удерживаемой улыбке. — Тогда садись и злись на меня в Париже. Тэхён смотрит на него ещё секунду, потом на кресла, потом снова на него и наконец сдаётся окончательно. Целует своего самого любимого пилота, тихо добавляя уже куда-то в губы: — Я тебя потом убью… — Главное, не до посадки. — Ненавижу тебя, ты правда невозможный! — Нет. Ты меня любишь до безумия. Тэхён фыркает, поднимает на него взгляд, в котором уже ни капли настоящего возмущения не осталось, только смущение и самая искренняя улыбка. — До безумия люблю, — снова признаёт он тихо и только теперь позволяет Чонгуку усадить себя в одно из тех самых пустующих кресел, всё ещё не до конца веря, что вместо холодной рабочей Германии впереди у них Париж, несколько дней только на двоих и что странность этого утра наконец обрела смысл. Самолёт медленно отталкивается от гейта.

***

Париж встретил их удивительно тихой, почти личной нежностью. Этот город с самого начала знал, зачем именно Чонгук так упрямо вёз сюда своего омегу и почему у Тэхёна до сих пор дрожат пальцы каждый раз, когда взгляд падает на тонкое кольцо. В первые часы после посадки Тэхён всё ещё не мог до конца поверить, что это происходит с ним наяву. Он то и дело опускал глаза на руку, будто проверяя, не исчезло ли сияние камня, не растворился ли весь этот день вместе с гулом самолёта, аплодисментами пассажиров и совершенно невозможным, до сладкой боли сумасшедшим Чонгуком, вставшим на одно колено прямо в салоне. Но кольцо оставалось на месте. Чонгук тоже. Тёплый, живой, невозмутимо влюблённый, с этим своим взглядом, от которого у Тэхёна всё внутри давно и безнадёжно переставало быть спокойным. Они почти не спешили. В этом и было, наверное, главное чудо. Впервые за долгое время им не нужно было никуда успевать, никому отвечать, держать лицо, вписываться в расписание, жить между вылетами, звонками, обязанностями и чужими ожиданиями. Утром они просыпались поздно, перепутав часы и привычки. Свет медленно заполнял номер, ложился на белые простыни, на тёмные ресницы Чонгука, на растрёпанные светлые волосы Тэхёна. Иногда первым просыпался альфа и долго, почти неподвижно, смотрел на младшего, будто всё ещё не мог наглядеться, будто даже теперь, когда кольцо уже было на пальце и согласие уже было произнесено, ему всё равно хотелось ещё раз убедиться, что это правда. Тэхён ловил этот взгляд сквозь сон, недовольно жмурился, тянулся ближе и прятал лицо у него под подбородком, а Чонгук смеялся тихо, грудью, прижимал крепче и целовал в висок так бережно, словно держал не человека, а собственную сбывшуюся жизнь. Они гуляли много и бессистемно. Сворачивали не туда, куда вели карты, а туда, куда тянуло настроение. Пили кофе в маленьких кафе, сидя слишком близко, чтобы это можно было назвать просто удобством. Долго шли вдоль воды, переплетая пальцы, останавливались на мостах, разглядывали витрины, книжные лавки, старые фасады, окна с цветами, улицы, в которых вечерами загорался тёплый золотой свет. Тэхён говорил, что ему хочется запомнить не достопримечательности, а ощущение. Как ветер касается шеи. Как Чонгук, нахмурившись, выбирает ему десерт, словно от этого зависит судьба планеты. Тэхён всё чаще ловил себя на мысли, что настоящее счастье похоже на устойчивое тепло, на спокойную уверенность, и на ладонь, которую ищешь во сне и всегда находишь. Конечно, мир не оставил их в полной изоляции. Хосок позвонил почти сразу, как только узнал новости, и его голос в динамике был настолько громким и восторженным, что Тэхён, смеясь, отодвинул телефон от уха. Хосок сначала возмутился, что не присутствовал при самом моменте, потом потребовал фотографии кольца со всех ракурсов, потом торжественно объявил, что теперь, раз уж Чонгук наконец перестал быть трусливым идиотом, он лично возьмёт под контроль половину подготовки к свадьбе. Чонгук на это только закатил глаза и сухо заметил, что именно поэтому ему ничего контролировать не дадут. Хосок, разумеется, воспринял это как приглашение вмешиваться ещё активнее. Осталось молить богов, хоть бы не фиолетовая свадьба под цвет Мазератти старшего Чона… Хван прислал короткое сообщение о том, что Пао жив, накормлен, выгулян и, кажется, окончательно уверился в собственной божественной природе. Следом пришло видео, где щенок с важнейшим видом растаскивает по полу игрушки, а потом вдруг кидается носом в камеру, словно чувствует, что по ту сторону экрана на него смотрят его люди. Тэхён расплылся в такой нежности, что Чонгук потом ещё долго не мог перестать целовать его в щёки. Субин, как и следовало ожидать, отреагировал особенно ехидно. Он ограничился одним сообщением, в котором было написано только: «— Несостыковки в графике, да?» Чонгук, увидев это, так выразительно поджал губы, что Тэхён смеялся, наверное, минут пять. Ещё через пару минут пришло второе: «—Я, между прочим, прикрыл тебе смены. С тебя хороший алкоголь и официальный статус старшего бортпроводника!! Замолви за меня словечко Хосоку! На вашей свадьбе я танцевать буду дольше всех! ». На это уже даже Чонгук не нашёл, что ответить, только буркнул. Париж сделал с ними именно то, что и должен был. В один из вечеров они сидели у окна, за которым медленно темнел город. Тэ устроился у Чонгука под боком, босыми ступнями касаясь края дивана, и лениво водил пальцем по ободку кольца. Чонгук смотрел на него долго, внимательно, с какой-то взрослой тишиной в лице, а потом вдруг произнёс, что больше не хочет жить так, будто впереди ещё бесконечно много времени. Что он хочет не когда-нибудь, а сейчас, не красивую идею, а реальный дом, реальную свадьбу, реальную фамильную глупость вроде общих списков покупок, ссор из-за цвета салфеток и щенка, который опять стащил чей-то носок. Что альфа хочет задуматься о ком-то маленьком, у кого наверняка будут волнистые волосы, как у Тэ. Этого достаточно. Их любовь оказалась выносливой. Она выдержала расстояние, страх, недосказанность, усталость, чужие правила и собственные слабости, даже катастрофу, чтобы однажды засиять в отблеске кольца. Оно было красивым, вызывало улыбку, ради которой стоило придумать и Париж, и внеплановый рейс, и весь этот безумно–прекрасный обман. Кольца, конечно, блестели шикарно, но сердца бились быстрее, в унисон, что намного важнее.

***

— Здравствуйте, уважаемые пассажиры. Меня зовут Чон Тэхён и я приветсвую вас на борту авиакомпании Lines!