Уроборос

— Ты собрался? Вместе с Вэньланем в душную комнату, пропитанную запахами недавнего секса и косметики, проникает свежий воздух. Шаги замирают рядом с Гао Ту и он заставляет себя открыть глаза. Как бы сильно он не хотел, чтобы все изменилось — ничего не меняется. Проклятие этого места ежедневно оставляет свои отпечатки на внутренностях. — Почти. Гао Ту смирился. Думает, что смирился. Или, как минимум, привык, потому что он больше не предпринимает попыток побега, потому что не шарахается от прикосновений и позволяет делать с собой, что угодно. От проклятия нет спасения. В этом доме не работает магия и не свершаются чудеса. Может, в самом начале Гао Ту надеялся на них. В самом начале, когда очнулся не в притоне, куда собирался сдать его отец, а в кровати. Он даже надеялся на них, когда грубые руки так знакомо сжимали запястья, а кровать ходила ходуном. Но чудес не было, да и не будет. Из террариума, кишащего змеями, нет шанса на побег. Шэн Шаою, должно быть, тоже принял свою судьбу и научился ею наслаждаться. Извращенно, ужасно-странно, по-больному. Сейчас он ходит по длинным коридором с лицом абсолютной невозмутимости и игнорирует всё происходящее не с ним. Он только иногда хмурится, увидев слишком уж болезненные синяки на Гао Ту, но кроме осуждающего шёпота «бешеная псина», он ничего не говорит. — Я кое-что принёс. Горячее дыхание Вэньлана касается затылка Гао Ту. Раньше это свело бы его с ума, а сейчас он цепляется взглядом за своё отражение и чувствует лишь желание поскорее закончить вечер мягкостью подушки. Что бы там ни было в руках Вэньлана, ему не хочется это видеть или чувствовать, так что он смотрит на свое лицо, покрытое приличным слоем косметики. Там, под этим слоем, алеющая от пощечин щека и старый синяк на переносице. Такое не покажешь светским людям, разве что троим обитателям этого сумасшедшего дома. Гао Ту уже наизусть выучил их реакции на его хромую походку и разбитое местами лицо. Если Шэн Шаою делает вид, что не замечает, то Хуа Юну совсем плевать на это с высокой башни. Ему куда важнее потрогать своего ангела под столом во время совместного обеда, ловя каждый вздох и совершенно не слушая раздражение Вэньлана. Вэньлан. Его взгляды Гао Ту всегда чувствует кожей. Холод пробирается до костей, а вместе с ним и понимание, что Вэньлан любуется, что ему нравится результат собственной работы. — Даже не спросишь, что это? — низкий голос возвращает Гао Ту в реальность, в которой он не хочет находится, хотя в мыслях ему приходится быть в том же особняке. Различие в том, что в мыслях все предсказуемо и изучено, а здесь… Здесь по ушам режет напряжение. Непредсказуемость момента. Что-то сверкает у воротника его блузки. — Я знал, что тебе подойдёт. Холодные пальцы Вэньлана возятся сзади с застёжкой. — Мы поедем одни? — Гао Ту все ещё не отводит взгляд от своего лица. Ему совершенно неинтересно из какого камня эта подвеска или как хорошо она на нем смотрится. Все равно ведь Вэньлан сорвёт ее сразу после банкета, в попытке добраться до пуговиц и голой кожи. — Эй, Гао Ту, — тон становится опаснее. Теплые губы касаются уха. Это как смотреть на красивую змею, которая выглядит безопасной, и знать, что она накинется на тебя. Что скрутит кольцами так, что невозможно будет дышать. И вот оно. Вот тот самый момент. Цепочка подвески натягивается, впечатываясь в шею. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Гао Ту сглатывает, медленно переводя взгляд на отражение Вэньлана. Цепочка натягивается сильнее, ощутимо мешая дышать. Что нравится Вэньлану больше всего? Отображение растерянной паники на лице Гао Ту. Одна из единственных живых эмоций, которую он теперь может получить от него. Поэтому иногда Вэньлан сжимает пальцы на его шее. Или накидывает на нее свой ремень, медленно затягивая его, пока тихие стоны не сменятся хрипами. Вэньлан любит, когда Гао Ту стонет. А Гао Ту привык ещё со школы давать Вэньлану все, что он скажет. Пытаясь, не потерять хотя бы часть достоинства, Гао Ту делает это тихо, в то время как стоны Шэн Шаою растворяются между стенами. Они ужасающе порочные — как и подобает этому месту. — Умница, — хвалит Вэньлан и отпускает цепочку. — Идём, машина уже приехала. А, точно, выписка со счета сяо Цин. Распечатанная и заверенная в банке бумага опускается прямо на косметику. Сяо Цин. Гао Цин, чье имя больше недостойно срываться с этих губ. Чей образ, слегка померкший, но пока ещё живой, даёт Гао Ту слабую надежду на обретение свободы. Она думает, что он сбежал куда-то очень далеко с ребёнком. Часть из этого правда. Часть про побег, не про ребёнка. Нить на мнимое счастье была отнята ещё год назад его собственным организмом, не справившимся с шоком. В одну из ночей Гао Ту проснулся от резкой боли, скручивающей живот, а потом был доктор, были лекарства, потеря сознания и осознание после того, как вновь получилось вернуться в тошнотворную реальность — он потерял ребёнка. Вэньлан после этого не появлялся несколько дней, оставив Гао Ту переваривать себя в горе утраты. С тех самых пор он кормит Гао Ту противозачаточными и каждый месяц приносит выписки со счета Гао Цин, куда начисляет круглые суммы. Это не похоже на извинения. Это скорее издевательство. Очень тонкое, очень больное и повторяющееся из месяца в месяц, издевательство. — У нее все хорошо? — Гао Ту впервые позволяет себе спросить. Как бы не разозлил Вэньлана вопрос, он не станет его трогать до банкета. После можно будет потерпеть. — Нам пора, — настойчиво повторяет Вэньлан, спускаясь пальцами на запястье и сжимая его до яркой боли. — Ты же знаешь, я не люблю повторять дважды.

***

Банкет проходит как и всегда — обычно. Вэньлан строит из себя заботливого альфу, Гао Ту — смиренного омегу, готового сделать для своего мужа всё, что угодно. Ничего не значащие в их жизни бумажки, очень веселят высшее общество. Кто-то позволяет себе пошлые шутки, кто-то косые взгляды, кто-то насмешливые. Ни один человек не видит за фасадом наигранного счастья — ужас. А если и видят его где-то на дне усталых глаз Гао Ту, то предпочитают игнорировать. Сколько ещё в мире есть таких омег, запертых в особняках на отшибе? Наверное, более, чем достаточно. За весь вечер Гао Ту позволяет себе только стакан сока, который растягивает на несколько часов, по привычке наблюдая за Вэньланем, беседующим то с одними, то с другими. Ничто в нем не выдает деспотичного мудака, решившего взять силой то, что по его мнению, принадлежит ему. Ничто в нем не выдает то, как он наслаждается тем, как на бледной щеке расцветает след от его ладони. Ничто в нем больше не похоже на человека, которого любил Гао Ту. Любил ли? У него теперь предостаточно времени обдумать каждую секунду своей жалкой жизни. И чем больше он думает о любви, тем больше убеждается, что страдать по Вэньлану было глупо. Было глупо ждать, надеяться, ловить вздохи и касания, бегать за ним по пятам. Было глупо думать, что он стал каким-то особенным и гнев Вэньлана чудесным образом обойдет его стороной. Чудо. Гао Ту хмыкает и по старой привычке тянется поправить очки, но вспоминает, что больше их не носит. Они мешают всем тем вещам, происходящим в особняке.

***

Вернувшись с банкета, Гао Ту смывает косметику. За натянутой для общественности маской скрывается усталое лицо. Изнеможденное лицо. — Поторопись, я хочу поесть чего-то нормального, а не то дерьмо, которым нас пытались накормить, — Вэньлан прислоняется плечом к косяку двери в спальню и пробегается по Гао Ту почти плотоядным взглядом. — И сними уже брюки, тебе больше идёт без одежды. Змея начинает сжимать свои кольца. Гао Ту, на самом деле, ненавидит как легко, как привычно его пальцы выполняют приказ. Расстегнув пуговицу и молнию, он тянет брюки вниз, а потом аккуратно складывает их и кладет на стул. Дорогая ткань под пальцами ощущается неприятной наждачкой. Вэньлан уходит и все, что ему остаётся — пойти следом, оттянув блузку пониже, как все равно это поможет избежать неминуемого. Ещё одна черта нового Вэньлана проявляется в том, что он изобретателен, если дело касается чего-то пошлого. В гостиной полумрак. Свечи почти догорели и никто не додумался поставить новые. Гао Ту, кажется, хочет выступить добровольцем, потому что темнота пугает его до чёртиков, но взгляд падает на веревки на дальнем стуле. На его стуле. На вычурном, дорогущем стуле, где он сидит пока Вэньлан ест. — Чего замер? — язвительный шепот обжигает ухо. — Прошу на трон, детка. Холодные пальцы сжимаются на несколько секунд на бедре. — Трон, — эхом отзывается Гао Ту. Вэньлан усмехается, но в усмешке нет тепла. Только предвкушение. Он подхватывает Гао Ту под локоть, ведёт через гостиную. Каждый шаг отдаётся в висках глухим стуком. Стул стоит в конце гостиной. Вычурный, с высокой резной спинкой. Гао Ту знает это место лучше, чем собственную ладонь. Сколько часов он провёл здесь, пока Вэньлан ужинал, читал отчёты, просто смотрел на него поверх бокала с вином? — Садись, — Вэньлан разворачивает стул, и Гао Ту садится, прижимаясь спиной к холодному дереву. — Руки. Он тянется выполнить приказ, но Вэньлан качает головой, перехватывает его запястья и сам заводит их за спинку. Пальцы уверенно обхватывают оба запястья вместе, стягивают их мягкой, но прочной верёвкой. Гао Ту слышит, как она шуршит, чувствует, как узел ложится на кожу больно и надёжно. — Так-то лучше, — Вэньлан обходит его вокруг, оглядывая свою работу. Гао Ту сидит с заведёнными за спинку руками, плечи немного напряжены, ключицы выступают под тонкой тканью блузки, которая задралась вверх, полностью обнажая бедра и полоску живота над бельем. — Очень живописно. Он опускает взгляд на ноги Вэньлана, видит как он отступает на шаг, любуясь, а потом разворачивается и идёт к сервировочному столику, где под серебряными крышками ждёт ужин. Гао Ту остаётся один, привязанный к стулу в углу гостиной, и смотрит, как Вэньлан неторопливо раскладывает еду по тарелкам. И это снова очень тонкое издевательство, потому что вряд ли Гао Ту действительно сможет сегодня поесть. Нож звякает о фарфор. — Мы с Хуа Юном… — голос Шэн Шаою замирает в дверях. Отсюда не видно его лица, но оно и ни к чему. Гао Ту не хочет видеть что-либо вообще. Гао Ту устал. Он закрывает глаза, пытаясь привыкнуть к тянущей боли в плечах и запястьях. — Грязный извращенец. — Кто бы говорил, — голос Вэньлана звучит ядовито. Удивительно, как он ещё сам не отравился своим же ядом. — Уйди, я пытаюсь поесть. Твое лицо портит мне аппетит. Шэн Шаою раздражённо фыркает и его удаляющиеся шаги отскакивают отзвуком в виски Гао Ту. Он должен чувствовать стыд или смущение, но эти чувства давно атрофировались. Возможно, в тот момент, когда Вэньлан, пытаясь что-то кому-то доказать, тоже нагло трогал его под столом во время общего обеда. Его попытки были провальными — Хуа Юну не было никакого дела до чужих извращений, ему хватает своих сполна. В тот момент Гао Ту понял, что ни у кого из них нет хоть крупицы адекватности. Пусть и по разным причинам, но их нет. Была бы она у него, он бы уже давно нашел бы способ уйти отсюда. — Открой глаза, Гао Ту, — раздраженный голос Вэньлана теперь направлен на него. Приходится поднять отежелевшие веки и пересечься взглядами. — Умница. Слово, которое уже давно потеряло для Гао Ту всякий смысл. Когда-то давно, в школе, он ловил каждую похвалу от Вэньлана, как подачку, как доказательство, что его существование кем-то замечено. Сейчас это просто звук. Просто маркер того, что он сделал всё правильно, и пытки, возможно, будут чуть милосерднее. — Знаешь, о чём я думал сегодня на банкете? — Вэньлан откладывает вилку и откидывается на спинку стула, поигрывая ножом. — О том, как ты смотришься в этой подвеске. О том, как все эти напыщенные идиоты пялились на твою шею и даже не догадывались, что скрывается под воротником. Гао Ту молчит. Он знает, что вопросы Вэньлана — риторические. Ответы не требуются, только присутствие. — Подойди, — Вэньлан манит пальцем, и Гао Ту дёргается, забыв на секунду, что привязан. Верёвка впивается в запястья, напоминая о беспомощности. — Ах да, совсем забыл. Вэньлан усмехается, поднимается из-за стола и неторопливо идёт к нему. В руке всё ещё поблескивает нож, которым он резал мясо. Гао Ту провожает его взглядом. Не со страхом. С усталым безразличием человека, которому уже всё равно, что с ним сделают. — Хочешь есть? — Вэньлан останавливается перед ним, нависая сверху, как тень неизбежности. Нож ложится плашмя на голое бедро. Холодный металл заставляет кожу покрыться мурашками. — Хочешь, покормлю? Гао Ту все ещё молчит. Чревато последствиями, но он никак не может заставить себя сказать хоть что-то. Вэньлан вздыхает. Вздыхает тяжело, почти театрально, и убирает нож. Его брюки сжимаются в смешную гормошку чуть выше колен, когда он садится на корточки. — Молчишь, — констатирует Вэньлан. — Хорошо. Он поднимается и Гао Ту чувствует, как его пальцы касаются затылка, перебирают волосы, спускаются ниже, к шее, к позвоночнику, к связанным запястьям. Проверяют узлы. Чуть ослабляют. Чуть затягивают снова. Бесконечный круг издевательства. — Хочешь, я расскажу тебе сказку на ночь? — шепчет Вэньлан в самое ухо. От его дыхания по коже бегут неприятные, холодные мурашки. — Про принца, который попал в плен к дракону. Про то, как дракон его любил. Про то, как принц сначала боялся, потом привык, а потом… Он замолкает. В тишине слышно только потрескивание свечей. — А потом что? — вырывается у Гао Ту помимо воли. Голос хрипит от напряжения. Улыбка Вэньлана трогает кожу чуть ниже затылка. — А потом принц понял, что ему нравится быть в плену. Дракон даёт ему всё, чего он хотел. Защиту, заботу, внимание. Любовь. — Это не любовь. Маленькая победа над собственным жалким подчинением и принятием судьбы, растекается внутри приятным теплом. — А что же это? Ответа на этот вопрос не найти даже в самых подробных энциклопедиях. Хотя, Гао Ту может дать почти оскорбительное объяснение, но на вторую маленькую победу он не готов. Не сейчас, когда Вэньлан изучающе проводит пальцами по бедру, наверняка выдумывая новое, полное слез и всхлипов, занятие на ночь. Ответ на этот вопрос — больная зависимость. И никого адекватного в их четвёрке нет, потому что они как змея, пожирающая сама себя по бесконечному кругу, не способная выбраться из цикла страданий.