Уроборос

В мастерской Хуа Юна зябко. Холод касается босых ног, подлезает под штанины растянутых, домашних брюк. В особняке нет места холоднее, чем мастерская. В особняке нет места ужаснее, чем мастерская. Безумие в спальнях вошло в норму, а вот безумие, прячущееся в подвальном помещении, не так уж легко принять. С ним не так легко смириться. Здесь нет окон и негде отдохнуть, потому что единственный предмет мебели — это расшатанный стул у мольберта. Искусственный свет ламп поначалу слепит глаза, лишая возможности в первую же секунду увидеть, что там внутри, а когда глаза привыкают… Лицо Шэн Шаою смотрит на каждого вошедшего со всех сторон. Вылепленные статуи, картины в сотнях разных вариаций происходящего. Шэн Шаою, Шэн Шаою, Шэн Шаою. Он смотрит разными взглядами, находится в разных позах, и посреди всей этой лихорадочной реальности — пик искусства. Застывшая фигура в жаждущей позе. У нее безликое лицо, но по каждому миллиметру отточенного тела понятно, чья это фигура. Она идеальна, она прекрасна и совершенна, если бы не одно но. Белый камень перепачкан угольными отпечатками. Смазанные следы, разрушающие концепцию прекрасности и наводящие ужас. Уголь покрывает шею отпечатками пальцев. Покрывает грудь, ребра, бедра. Испачканное божество. Павшее божество. — Что ты здесь забыл? Гао Ту вздрагивает и спешно отводит взгляд от вылепленного, испачканного Шаою, на настоящего. — Вэньлан сказал, что здесь можно взять листы и карандаш. — Рисовать собрался? — настоящий Шаою поджимает потрескавшиеся в уголках губы, хмуро глядя на статую позади Гао Ту. — Надо же, если я разденусь, то мы будем похожи чуть ли не до каждого сантиметра. Не нужно быть гением, чтобы понять, о чем именно он говорит. Но нужно поднапрячь мозги, чтобы понять, что в голосе Шэн Шаою нет ни капли сожаления. В нем сквозит скорее удовлетворенность. Гудящая, извращённая удовлетворенность. Вот главное различие, две разные стороны их одинаково текущей жизни: пока они оба смиряются с происходящим, Шэн Шаою умудряется ещё и наслаждаться им. Словно всё, о чем он мечтал — быть затащенным куда-то в глушь и иметь право выбора без права выбора. Словно всё, о чем он мечтал — отдаться в более сильные руки и делать вид, что он против, а потом без стеснения заполнять весь верхний этаж звуками своего удовольствия и яркими феромонами. И если вначале он держался своего достоинства, то сейчас в нем не осталось ни капли стеснения. — Ты ведь знаешь, что двери всегда открыты? Гао Ту не сразу понимает, о чем он. Его взгляд прикован к пальцам, зеркально прослеживающими угольные отпечатки со статуи на кожу шеи. Там несколько темных отметин почти схожих с теми местами на камне, которых Хуа Юн касался пальцами. — Ты можешь уйти, — Шэн Шаою опускает руку и его внимательный, острый взгляд, ловит взгляд Гао Ту. Он не говорит «сбежать». Почему он не говорит «сбежать»? — Если хочешь, конечно. Приступ удушья сковывает всё тело, а его виновник просто разворачивается и уходит. Посеянное им внутри Гао Ту зерно катастрофической истерики, постепенно раздувается, готовое лопнуть в любой момент как зёрнышко кукурузы для попкорна. Как воздушный шар. Как бомба. Гао Ту стоит посреди мастерской и сотни глаз Шэн Шаою смотрят на него со всех сторон. Сотни лиц, сотни поз, сотни застывших эмоций. Ни одна из них не способна помочь. Ни одна не ответит на вопрос, который теперь бьётся в груди и висках, как птица в клетке. Двери всегда открыты. Он возвращается взглядом на испачканную статую. Он пытается сделать вдох, обжечь им грудную клетку. Он смотрит на черные отпечатки на шее и почти физически ощущает, как пальцы Вэньлана давят на кожу. «Ты ведь знаешь, что двери всегда открыты?» Почему Шэн Шаою сказал это именно сейчас? Почему не раньше? Почему он вообще говорит об этом? Он, который уже давно смирился, который научился наслаждаться? Гао Ту с хрипом вдыхает, воображая, что может оттянуть грубые руки за запястья. Но правда в том, что они исчезают только тогда, когда Вэньлан решит. А его сейчас нет рядом и некому решить, позволено ли Гао Ту сделать нормальный вдох. «Ты можешь уйти.» Не сбежать, вырвавшись из замкнутого, бесконечного цикла, а уйти. Будто это просто. Будто это выбор, который можно сделать, как выбор одежды на предстоящий день раньше. Будто за дверьми этого особняка есть что-то, что поможет ему излечиться. Последняя мысль пугает особенно сильно. Она проводит по всему телу электрический ток и Гао Ту надрывно вздыхает. Он отступает назад, натыкаясь спиной на другую статую — ту, что изображает Шэн Шаою спящим. Обойдя её неровным шагом, задевает плечом третью, четвёртую. Их много. Их так много и они окружают, давят, смотрят пустыми глазами. Двери всегда открыты.

***

Этим же вечером Вэньлан везёт его на деловой ужин. Вместо блузки на Гао Ту его стандартный костюм, но только явно в десять раз дороже, и очки. Вэньлан кидает на него оценивающий взгляд и хмыкнув, говорит: — Почти как раньше, м? А потом он опускает перегородку между водителем и задними сиденьями, и Гао Ту оказывается у него на коленях. Нетерпеливые, жадные руки пробираются под рубашку, пальцы давят на синяки на рёбрах — небольшое напоминание о том, что ему следует благодарить Вэньлана за заботу должным образом. Гао Ту вцепляется в сидение позади Вэньлана и выученно терпит, опускаясь бёдрами вниз. Его глупые инстинкты все ещё находят запах альфы привлекательным, реагируя максимально быстро. Вэньлан чувствует это сразу и он никогда не упускает шанса поговорить об этом. — Уже мокрый, — он давит на талию, вынуждая сесть до конца и прижавшись губами к шее, издевательски шепчет: — Хороший омега. Гао Ту закусывает губу, чтобы не издать ни звука. Машина плавно покачивается на поворотах, за тонированными стёклами проплывают огни вечернего города. В полумраке салона пахнет потом, феромонами и сексом. В полумраке салона жизнь никуда не спешит, зацикливая Гао Ту во временную бесконечную петлю. Вэньлан тоже не торопится. Он вообще редко торопится, когда дело касается Гао Ту. Ему нравится растягивать, смаковать, наблюдать, как он теряет контроль, начинает умолять, и без разницы, что именно: прекратить или продолжить. Второй вариант всегда касается только течек. Господи, Гао Ту ненавидит течки. Он вздрагивает от одних лишь воспоминаний и тут же заходится дрожью, потому что пальцы скользят по влажной коже, надавливая именно там, где больно. — Смотри в окно, — приказывает Вэньлан, поднимая одну руку, чтобы сжать волосы в кулаке и развернуть лицом к стеклу. — Смотри на то, как все люди живут своей обычной жизнью. Гао Ту смотрит. Гао Ту видит пары, держащиеся за руки. Видит женщин с детскими колясками. Видит мужчин в деловых костюмах, спешащих по делам. Обычные люди и обычная жизнь. Та самая, которая могла бы быть у него, если бы… Мысль обрывается, потому что Вэньлан резко двигает бёдрами навстречу. Глотая вскрик, Гао Ту скребёт ногтями по обивке кресла. — О чём задумался? — голос Вэньлана звучит прямо у уха. — О том, как могло бы быть, не будь ты наглым, лживым омегой, который решил, что может обвести меня вокруг пальца? Гао Ту не отвечает. Разговор о прошлом, повторяющийся из раза в раз — тоже бесконечно зацикленная временная петля. — А знаешь, что самое смешное? — продолжает Вэньлан, набирая темп. Влажные звуки заполняют весь салон, смешиваясь с тяжелым дыханием и негромким монологом. — Что ты все равно меня хочешь. Наша совместимость работает просто отлично, правда? Гао Ту хватает ртом воздух, чувствуя, как мир перед глазами начинает плыть. Он бы так хотел вырезать из себя всё, что хоть как-то связано с совместимостью и тем, как его тело откликается всякий раз. Он бы вырезал из себя инстинкты, не позволив им больше управлять собой. Он бы много чего сделал, но на деле ему остаётся лишь вжаться лбом в кресло рядом с плечом Вэньлана и дождаться окончания этого акта унижения. Вэньлан ускоряется, доводя Гао Ту до грани, но не позволяя переступить её. Замирает, когда он уже готов сорваться, ждёт, пока немного выравняется дыхание и начинает снова. И так раз за разом, пока Гао Ту не начинает тихо всхлипывать от бессилия. — Нравится, когда я играю с тобой? — он прикусывает кожу на шее рядом с воротником рубашки и опускает на себя до самого конца, крепко удерживая на месте. Распирающая наполненность сводит с ума. — Д-да, — выдавливает Гао Ту, потому что знает: если скажет «нет», Вэньлан разозлится, и станет хуже. Гораздо хуже.

***

Когда машина останавливается, Вэньлан лениво застёгивает ремень на брюках. У него на лице чистая удовлетворенность и несокрушимое, до первого всплеска агрессии, спокойствие. Гао Ту дрожащими пальцами застёгивает рубашку и заправляет её в брюки. — Вытрись, — с расслабленной усмешкой, Вэньлан протягивает ему салфетки. — Не думаю, что кто-то, кроме меня оценит следы спермы на твоём лице. Влажные салфетки помогают убрать наведенный беспорядок. Гао Ту тщательно вытирает щеки, губы, подбородок, шею — везде, где могло попасть. Он смотрит на себя, слабо отражающегося в тонированном стекле двери машины и хочет забаррикадироваться здесь навсегда. Сколько бы он не приводил себя в порядок, все равно любой из присутствующих поймет, чем он занимался совсем недавно. Сложно не догадаться, когда у него лихорадочно блестят глаза, горят щёки, а на шее, рядом с воротником, расцветает совсем новый след засоса. — Пошли. Вэньлан выходит первым и Гао Ту дожидается пока он откроет дверь с его стороны и привычно подаст руку. Со стороны — жест джентльмена, на деле — капкан. Цепкие пальцы будто хотят сломать пару костей, сжимая ладонь едва ли не до хруста. — Улыбайся, — тихо напоминает Вэньлан, чуть подаваясь вперёд и натягивая на губы фальшиво-любящую улыбку. — Ты — счастливый омега заботливого альфы. Гао Ту улыбается. У него дрожат ноги и все ещё кружится голова от обилия феромонов. Но он все равно улыбается. Так же фальшиво и натянуто, слепо следуя за Вэньланем шаг в шаг. В зале их уже ждут. Там все сверкает дороговизной и напыщенностью. Прошлому Гао Ту, занятому только результатами переговоров и успешностью заключённой сделки, не было времени обращать внимания на декорации вокруг. Он был слишком занят попытками угодить. Нынешний Гао Ту смотрит исключительно на длинный стол, на поданные блюда, и лишь вскользь на людей, собравшихся обсуждать что-то важное. Их усаживают по центру. С десяток взглядов устремляются прямиком на Гао Ту, который как можно спокойнее благодарит Вэньлана за отодвинутый стул и очень осторожно садится. Он слышит, как кто-то усмехается и тут же чувствует тяжёлую руку на своем плече. — Моему спутнику сегодня нездоровится, — звучит голос Вэньлана сверху. — Так что я представлю вам его сам. — С ним точно все в порядке? — Это Ваш муж? Вопросы раздаются с разных сторон. Гао Ту слышит в них тяжёлый акцент и понимает, что вероятно, это люди из той самой зарубежной компании, с которыми HS пыталась наладить контакт как раз в то время, когда он передавал все свои обязанности перед уходом. — Да, — Вэньлан садится рядом и его рука смещается с плеча на спинку стула Гао Ту. Жест собственника, понятный каждому. — Мой. Больше никто не спрашивает ничего, касаемого отношений. Все приступают к ужину и между глотками вина, шумно переговариваются о повседневных делах. Кто-то жалуется на погоду, кто-то на долгий перелет. Гао Ту слушает вполуха, потому что ему не нужно заводить с кем-то разговоров. Его максимум: улыбаться в ответ на улыбки, кивать, и отвечать вежливо, но односложно. Он хорошо усвоил урок, что бывает, если позволять себе что-то большее, чем это. Вэньлан опускает руку на его колено, сжимая его пальцами крепче в особо раздражающие моменты. Гао Ту кажется, что там, под ладонью, ткань уже давно растворилась и теперь рука прожигает ему кожу. Ужин тянется бесконечно. Гао Ту почти не ест — кусок в горло не лезет, да и Вэньлан не настаивает. Только иногда подкладывает что-то в тарелку, заботливо, по-хозяйски. Гао Ту заставляет себя проглатывать хоть что-то, чтобы не привлекать внимания. Разговор течёт мимо него, постепенно входя в более деловое русло. — А вы, Гао Ту, чем занимаетесь? — вдруг спрашивает женщина напротив. Палочки едва не падают из пальцев. Это настолько неожиданно, что он даже не знает как ответить. Подняв на нее глаза, Гао Ту нервно сглатывает, чувствуя в ее взгляде настойчивость альфы. — Я… — начинает он, пытаясь придумать что-то не включающее в себя слова: я заперт в огромном доме за городом и мое основное занятие — удовлетворять потребности человека, которого когда-то считал своим единственным другом. — Мой муж занимается домом, — перебивает Вэньлан, улыбаясь той самой особой улыбкой, которая не терпит возражений. — Создаёт уют. Настоящий хранитель очага. Кто-то смеётся, кто-то одобрительно кивает. Гао Ту старается улыбнуться как можно искренне, чувствуя, как пальцы Вэньлана сжимаются на колене ещё сильнее. — Повезло вам, — говорит женщина, переводя взгляд на Вэньлана. Её вежливая улыбка скорее опасная, чем доброжелательная. На пару секунд Гао Ту кажется, что она догадалась, что она поняла, и сейчас произойдет чудо. — Не каждый альфа может похвастаться таким преданным омегой. — Я знаю, — Вэньлан подносит бокал к губам, сталкиваясь с ней взглядами. — Я очень дорожу тем, что имею. На этом все заканчивается и слабая надежда Гао Ту тонет в его нетронутом бокале вина. Ничего нового. — Прошу прощения, — он говорит быстрее, чем думает, но это даже к лучшему. Повернув голову к Вэньлану, Гао Ту заставляет себя легко прикоснуться пальцами к его плечу. — Я отойду ненадолго, хорошо, милый? Перед всеми отказать в просьбе было бы странно, поэтому слегка нахмурив брови, Вэньлан неуверенно кивает. Гао Ту поднимается из-за стола и ладонь, что лежала у него на колене, ловит в тиски его пальцы. — Ты же будешь в порядке? — Конечно. Здесь просто слишком душно, я вернусь через пару минут. Вэньлан смотрит на него долгим, изучающим взглядом, а потом отпускает. — Не задерживайся. Гао Ту кивает и идёт через зал, чувствуя спиной десятки взглядов. И один особенно тяжёлый, особенно прожигающий. Вэньлан следит за каждым его шагом. Всегда следит. В коридоре ведущем к туалетам куда тише. Сюда не доносится гул голосов, только приглушённая музыка. Гао Ту прислоняется спиной к стене, закрывает глаза, позволяет себе просто выдохнуть. Один вдох. Один выдох. Можно притвориться, что он просто как раньше на работе и совсем скоро вернется в свою квартиру, а не в длинные, темные коридоры особняка. Он толкает дверь туалета. Внутри пахнет дорогим освежителем и чем-то ещё — терпким, тяжёлым, мужским. Гао Ту не сразу понимает, что это, пока не замечает мужчину у раковины. Крупный альфа, с тяжёлым взглядом из-под нахмуренных бровей. Кажется, это он сидел через три стула от них. Их взгляды сталкиваются в отражении зеркала. — О, — мужчина оборачивается, и на его губах появляется медленная, опасная улыбка. — Это Вы. Что-то случилось? Гао Ту замирает у входа. Все в нем кричит о том, что нужно развернуться и уйти. Но это значит вернуться к Вэньлану. — Простите, — говорит он как можно нейтральнее. — Я не вовремя? — Заходи-заходи, — мужчина жестом показывает на кабинки. — Я уже ухожу. Но несмотря на свои слова он не уходит. Он не двигается с места, продолжая стоят опираясь на раковину. Он смотрит на Гао Ту так, что по спине пробегают холодные мурашки. — Ты тот самый омега Вэньлана, да? — голос альфы хрипит. Куда-то девается его учтивость и в слова просачивается насмешка. — Хранитель очага. — Да, — Гао Ту все ещё делает вид, словно не замечает изменившейся атмосферы. Он делает шаг к кабинке, но мужчина вдруг оказывается ближе. — Красивый, — говорит он, протягивая руку к воротнику рубашки Гао Ту. — Очень красивый. И пахнешь… Альфа глубоко вдыхает, напирая вперёд, отчего Гао Ту отступает назад, впечатываясь лопатками в дверь кабинки. Это и есть его удел? Это и есть его жалкая судьба? Это то, о чем говорила ему мама в детстве, впихивая в руки подавители? — Ого, только что с колен Вэньлана, да? Я думал, вы просто опоздали, а вы, оказывается, задерживались по уважительной причине. Щеки обдает горячей волной. Он привык к унизительным словам от Вэньлана, но слышать их от кого-то чужого почти уничтожающе. Сжав пальцы в кулаки, Гао Ту как можно увереннее выдавливает из себя: — Это не ваше дело. — Не моё? — альфа усмехается и делает ещё шаг вперёд. Теперь они стоят слишком близко, Гао Ту больше некуда отступать. Запах альфы усиливается, заполняет пространство, давит на инстинкты. Гао Ту чувствует, как глупое тело начинает реагировать против воли, награждая его учащённым сердцебиением и лёгкой слабостью в коленях. — Ты пахнешь сексом, омега, и твой альфа далеко. А я здесь. — Отойдите. — Не хочу, — мужчина наклоняет голову, разглядывая его как диковинного зверька. — Интересно, Вэньлан знает, как его собственность реагирует на чужих альф? Он вдыхает снова. Шумно и с наслаждением. — Не трогай меня, — предупреждает Гао Ту. — Или что? Позовёшь Вэньлана? Думаешь, он захочет, чтобы все знали, что его омега стоит в туалете с другим альфой и позволяет трогать себя? — Вы не- Слова испуганно разбегаются от прикосновения мерзких пальцев к подбородку. Чужие феромоны давят. Они душат даже сильнее, чем феромоны Вэньлана. Чужие пальцы касаются губ и Гао Ту кажется, что его сейчас стошнит. — Красивый, — повторяет альфа. — Жаль, что занят. Я бы с удовольствием занялся тобой. — Отойди от него. Гао Ту впервые за год так рад слышать голос Вэньлана. Вряд ли за ним последует что-то хорошее, но оно хотя бы изучено и привычно. Пусть снова засунет его под холодный душ, пусть снова ударит или привяжет к стулу, пусть снова скажет что-то ужасное, делающее очень больно. Что угодно, только бы чужие пальцы и феромоны исчезли. Между двух зол Гао Ту выбирает то, что уже знакомо. Мужчина не убирая руки, медленно оборачивается, и у Гао Ту появляется возможность сквозь пелену рефлекторных слёз, увидеть Вэньлана. Его, пусть и расплывчатая фигура, выглядит довольно угрожающей. — Вэньлан, — рука альфы наконец исчезает и Гао Ту тут же с надрывным выдохом сползает вниз по двери, опускаясь на пол. — Мы тут просто разговаривали. — Отойди. От. Него, — чеканит Вэньлан, не обращая внимания на его оправдания. Мужчина усмехается, но всё же отходит. Краем зрения Гао Ту видит, как он примирительно вскидывает руки. Видит, как он обходит Вэньлана по кругу, но останавливается в дверях. — Я ничего не делал с твоим омегой, Вэньлан, — говорит он и пару раз хлопает его по плечу. — Тебе стоит получше следить за ним. Гао Ту медленно смаргивает слёзы, уже кристально ясно наблюдая за тем, как на губах Вэньлана появляется почти убийственная улыбка. — Ты прав, — спокойно отвечает он. — Ты ничего не сделал. Альфа усмехается и кинув последний взгляд на Гао Ту, выходит, плотно закрывая за собой дверь. В туалете повисает тишина. Гулкая, тяжёлая, как перед взрывом. Вэньлан какое-то время стоит неподвижно, смотря куда-то мимо Гао Ту, а потом он закрывает дверь на небольшую, аккуратную щеколду. Он закрывает дверь и это значит слишком много всего одновременно. — Вэньлан, — тихо зовёт Гао Ту, сам не понимая зачем пытается оправдаться. — Я ничего не- — Заткнись. Вэньлан медленно поворачивается обратно к нему и Гао Ту ловит возможность заглянуть ему в глаза. Там нет злости. Там что-то пострашнее и опаснее. Там пустота, в которой сейчас зарождается смерч, способный вывернуть и превратить каждую кость в пыль. Он подходит вплотную, холодные пальцы зарываются в волосы и с силой тянут вверх, вынуждая Гао Ту подняться с тихим стоном боли. — Ты пахнешь им, — рассеянно говорит Вэньлан, сжимая его волосы в кулаке. — Отвратительно. Они стоят вплотную, соприкасаясь грудью. Гао Ту уверен, что Вэньлан чувствует, как быстро бьётся его сердце. — Он просто подошёл, я ничего не собирался- — Я сказал — заткнись. Вэньлан наклоняется к его шее, глубоко вдыхая, а после отстраняется и Гао Ту видит, как меняется его лицо, как расширяются зрачки, как дергается мышца на скуле. — Запах, — он переходит на шепот. Пальцы в волосах медленно разжимаются. — На тебе чужой запах. — Вэньлан. Щеку обжигает удар. Голова Гао Ту беспомощно дёргается в сторону, но Вэньлан тут же грубо разворачивает его за подбородок обратно. Он поправляет съехавшие на переносицу очки, раздражённо толкая язык за щеку. Подавляющий ирис забивается в глотку, залезает под язык, давит на горящую от удара щеку. — Ты будешь говорить, когда я разрешу, — цедит Вэньлан сквозь зубы, въедаясь взглядом глубоко под кожу. Гао Ту чувствует во рту привкус крови, ео боль сейчас кажется далекой, неважной. Важно только то, как Вэньлан смотрит на него. Как его ноздри раздуваются, вдыхая воздух, пропитанный чужим запахом. — Он трогал тебя, — низкий, вибрирующий от злости голос, трогает покрасневшую щеку. — Где? — Лицо, — быстро шепчет Гао Ту в ответ, не имея возможности двинуться хоть куда-нибудь. Ему остаётся лишь вдыхать яростные феромоны и, возможно, совсем немного молиться, чтобы Вэньлан не сделал что-нибудь безумного в людном месте. — Только лицо. — Только лицо, — эхом повторяет Вэньлан. Его большой палец проводит по губе Гао Ту, по тому самому месту, которого касался чужой. Давит, растягивает, словно пытаясь стереть чужие прикосновения. — А здесь? — палец скользит ниже, к шее. — Здесь трогал? — Нет, — быстро отвечает Гао Ту. — Только лицо. Клянусь, только лицо. — Клянёшься, — Вэньлан усмехается, но усмешка выходит страшной. Она похожа на оскал хищника, готового растерзать свою жертву на клочки. — Ты клялся мне раньше. Помнишь? Клялся, что никогда не предашь. Гао Ту хочет сказать, что он не предавал ни тогда, ни сейчас. Особенно не сейчас. Он не хотел этого. Ему просто нужно было вырваться из-за стола хотя бы на минутку и подышать, чтобы перетерпеть вечер до конца. Но слова застревают в горле, потому что Вэньлан снова вдыхает — глубоко, жадно, и его лицо искажается. — Я слышу его на тебе. Эта вонь въелась в твою кожу. — Я могу помыться, — спешно предлагает Гао Ту, пытаясь обойтись малой кровью. — Здесь же есть вода. Я просто смою его, Вэньлан. — Нет, — он качает головой, останавливаясь пальцем в уголке губ. — Вода не поможет. Он вдруг отпускает Гао Ту и отступает на шаг. Смотрит на него прижатого к двери кабинки, с мокрыми от слёз глазами, с красной щекой, с дрожащими губами. Гао Ту сжимается под этим взглядом. Узел галстука начинает душить и прежде, чем его рука поднимается его ослабить, он слышит негромкое: — Раздевайся. Гао Ту застывает с поднятой вверх рукой. Ещё ни разу Вэньлан не переходил черту когда они куда-то выбирались. Он мог взять его по пути, мог взять после в душной кабинке туалета, зажимая рот рукой, но никогда не вот так, посреди ужина или обеда. — Раздевайся, — повторяет Вэньлан. Его терпение на исходе. Гао Ту буквально физически ощущает эту натянутую нить, которая может оборваться в любой момент. — Всё снимай. Каждую вещь, до которой он мог дотронуться. Гао Ту смотрит на дверь. Она заперта. Он знает, что она заперта. Потом переводит взгляд на Вэньлана. На неподвижного, смотрящего тяжёлым, мутным взглядом, Вэньлана. Здесь нет правильного выбора. Здесь вообще нет выбора. Руки дрожат, когда он расстёгивает пиджак и снимает его. Ему приходится подойти к раковинам, чтобы было куда повесить одежду. Следующим идёт галстук. Узел не поддаётся, пальцы скользят по ткани, будто нарочно испытывая нервы их обоих. Гао Ту дёргает его посильнее и наконец галстук отправляется на пол. Пуговицы на рубашке тоже даются с трудом, но по итогу и она оказывается на раковине. Дальше - извращённый спектакль собственничества. Гао Ту играет в нем главную роль податливой омеги, которой совсем не хочется отстраниться от каждого нового прикосновения. Вэньлан играет в нем роль… Как там было в сказке? Дракон и принц. Вэньлан играет роль дракона, извергающего пламя злости. Он трогает шею, ключицы, издевательски обводит каждый синяк, а потом жгуче проводит языком по шее. За одним влажным следом идёт второй, потом третий, а потом укус. Драконьи зубы надёжно сжимаются на коже вскрикнувшего принца, и здесь, пожалуй, можно объявлять антракт, потому что у Гао Ту темнеет перед глазами от количества окруживших его феромонов. — Ты должен носить только мой запах, — шепчет Вэньлан между поцелуями-укусами. — Только мой. Никто не имеет права касаться тебя. Ты понял? — Понял, — шепчет Гао Ту, впиваясь пальцами в раковину. Руки давят на плечи. Этот сценарий выученный и отрепетированный до каждого вздоха. Здесь не надо говорить или реагировать. Надо только быть послушным и делать то, что скажут. Гао Ту опускается на колени, чувствуя под ними холодный кафель. Вэньлан смотрит на него сверху вниз, тяжело дыша. На самом деле, Вэньлан - отвратительный актёр. Его эмоции всегда можно прочитать на лице или по движениям. Любви, о которой он говорил, придумывая нелепую сказку, не существует, потому что её никак невозможно разглядеть ни в одном движении. Она существует только если для Вэньлана любовь - это похищать и прятать далеко от всех того, кого он не готов потерять. — Пусть все слышат, — лихорадочно шепчет он, расстёгивая ремень. — Пусть знают, что ты мой. Гао Ту не знает, кто должен слышать. За дверью — пустой коридор, зал с гостями, чужие люди. Но он не спорит, просто делая то, что должен. Потому что так проще и безопаснее. Потому что даже это унижение — родное, привычное. И оно уже не такое ужасающее, как чужие прикосновения. Он закрывает глаза и позволяет Вэньлану делать то, что тот хочет.

***

Минут через двадцать они возвращаются в зал. Гао Ту идёт чуть позади, чувствуя, как саднит разбитая губа и как ноют колени. Гао Ту улыбается. У него отличная улыбка — выученная, натренированная, почти настоящая. Вэньлан садится за стол, собственническим жестом притягивает Гао Ту руку, чтобы усадить рядом. Кто-то бросает на них взгляд, кто-то усмехается, кто-то отворачивается. Женщина, что спрашивала о работе Гао Ту, смотрит на них долгим взглядом. В её глазах понимание? Или жалость? Гао Ту не хочет знать. — Всё хорошо? — спрашивает она тихо, когда Вэньлан отвлекается на разговор с соседом. — Да, — отвечает Гао Ту. Пора прекращать надеяться на чудеса. Вряд ли в той сказке принц сбегает от дракона и живёт дальше счастливой жизнь. В конце концов, за время, проведенное в заточении, его королевство наверняка разрушиться и ему некуда будет вернуться. — Спасибо. Женщина кивает и отводит взгляд, переключаясь на другой разговор. Гао Ту аккуратно берёт бокал с водой, игнорируя вино рядом, и пьёт мелкими глотками, чувствуя, как дрожат руки. Вэньлан рядом смеётся над чьей-то шуткой, поглаживая его по коленке под столом. Ужин продолжается так, словно н ичего не было. И Гао Ту зачем-то думает о том, что сказал Шэн Шаою. Двери всегда открыты.