Уроборос

Земля под ногами ощущается такой воздушной. Ярко-зеленый цвет травы не режет глаза, наоборот, по-странному успокаивает. Вокруг нет никаких строений, только бесконечное поле зелени. Целый океан зелени, двигающийся волнами под касаниями лёгкого ветра. Красиво и спокойно. Нетронутый травой кусочек земли есть только здесь, в одном конкретном месте, где стоят широкие качели. Песок поднимается вверх облаком пыли, когда Гао Ту отталкивается ногами, оставляя на нем две полосы от кроссовок. Качели поднимают его немного вверх. Дыхание на пару секунд замирает, а затем по телу распространяется необъяснимое счастье. Эйфория. Она вынуждает оттолкнуться ещё раз, на этот раз посильнее. Гао Ту сжимает пальцами железные ручки, нагретые солнцем, и запрокидывает голову назад, подставляя лицо тёплому ветру. Он взъерошивает его волосы, спутывает их, и вдруг, небо оказывается так близко-близко. Если Гао Ту отпустит нагретое железо и вытянет руку вверх, то наверняка сможет коснуться его пальцами и наверняка, это будет как окунуть пальцы в густую голубую краску. Наверняка это будет освежающе-прохладно на контрасте с нагревающим спину солнцем. Сбоку раздаётся звонкий смех. Понять, кому он принадлежит — до невообразимости легко. Он слышал его в детстве, когда принес домой выброшенную какой-то девочкой куклу. Он слышал его позже, в больнице, когда врачи говорили, что теперь все будет лучше. Он слышал его возле колледжа, когда пытался сбежать из одного мрачного места. — Эй, гэ! Хочешь, раскачаю сильнее? Гао Ту не успевает заметить её, но краем глаза улавливает быстрое движение и цветное пятно её платья. А-Цин прикасается к его руке и качели взлетают ещё выше. Гораздо выше, чем до этого. Они будто нарушают все законы физики, едва не окуная всего Гао ту в густую краску безоблачного неба. Эйфория довольно быстро сменяется паникой. Она сжимает сердце каждый раз, когда Гао Ту оказывается так высоко, что земля внизу остаётся лишь размытым зелёным пятном. А-Цин нет рядом, но качели все равно продолжают раскачиваться. Выше и выше. Быстрее и быстрее. Кажется, что сейчас они попросту сделают сальто и выбросят Гао Ту на землю. — А-Цин! А-Цин, останови качели! Он думает, что кричит, но на деле его рот беззвучно открывается и желание докричаться только разрывает изнутри. Зажмурившись, Гао Ту снова чувствует полёт вверх и единственное, что ему действительно удается сказать: — Вэньлан… Всё замирает. Несколько секунд, а может минут или часов, Гао Ту висит в воздухе, из всех сил цепляясь за железные ручки. — Вэньлан, пожалуйста, — вырывается из него снова. Когтистые лапы дракона, уносящего его за горизонт событий куда лучше, чем переломать себе все кости. А потом он падает. Качели выплевывают его на землю с неизвестной высоты. Только вместо мягкой травы его тело встречается с нагретым песком. В бесконечном поле больше нет и намёка на зелень. Теперь вокруг пустыня. Песок забивается в рот и нос, но от испуга Гао Ту не рискует даже двинуться. Солнце раскаляет землю и высушивает воздух. Он остаётся лежать на спине, с повёрнутой в бок головой. Есть ли шанс, что его тело в порядке после такого падения? Есть ли шанс, что он в порядке? — Гэ, почему у тебя руки в крови? Гао Ту медленно поворачивает голову в другой бок и из него резко рвётся ещё один беззвучный крик. То, что он видит — самый страшный кошмар. Упасть несколько раз с высоты многоэтажки не так страшно по сравнению с тем, как его самые ужасные мысли обличаются в четкую картинку. Платье Гао Цин, её новенькое красивое платье, смято и порвано. Ткань висит клочьями, обнажая острые плечи и худые руки. Её изуродованное платье в крови. Алый цвет по всей юбке платья и он такой яркий, такой неестественно насыщенный. Он тошнотворный по всем возможным параметрам и Гао Ту отводит взгляд, предпочитая видеть жёлтый песок, а не это. «Смотри», — приказывает голос Вэньлана в его голове и он рефлекторно подчиняется, возвращая взгляд на сестру. А-Цин стоит над ним и смотрит. Её глаза не выражают ни страха, ни боли. В них настолько пусто, что на секунду Гао Ту чудится, что он видит только пустые глазницы. — Гэ, — повторяет А-Цин и звук её голоса царапает наживую по рёбрам непередаваемым ужасом. — Почему у тебя руки в крови? Гао Ту, забыв о возможной боли, приподнимается на локтях и безуспешно пытается отползти. Руки тонут в горячем песке, а тело непослушно остаётся на месте. Гао Цин наклоняется ниже и Гао Ту видит, что кровь на её платье свежая. Ещё не засохшая. Палящее солнце не трогает изодранное платье. Одна капля, скопившаяся на воротнике вдруг срывается вниз и падает на щеку Гао Ту. Кровь такая же горячая, как и песок. Он чувствует её запах — тяжёлый и металлический. Запах, который Гао Ту теперь узнает из тысячи. — Взгляни на них, гэ, — просит А-Цин. Гао Ту медленно, очень медленно подносит ладони к лицу. Он не очень хорошо понимает, как оказался в сидячем положении, но это волнует его куда меньше, чем его дрожащие пальцы. В слепящем свете жаркого солнца его кожа кажется неестественно серой. Моргнув несколько раз, Гао Ту пытается сфокусировать зрение. Ничего не меняется, кроме внезапно нахлынувшего ощущения тёплой жидкости, обволакивающей руки. Она заполняет все линии на ладонях, забивается под ногти и стекает тонкими струйками по запястьям к локтям. Гао Ту переводит взгляд ниже и перестает дышать. Жёлтый песок вокруг него тоже в крови. Впитавшись в землю, она смешивается с золотистыми песчинками, превравращая их в бурое месиво. Кровавое озеро, в центре которого сидит он, Гао Ту, виновник. Палач поневоле. Это не его кровь и не кровь сестры. Он знает, чья это кровь. Человека, который всего лишь хотел заключить контракт и вернуться домой, к своей обычной, счастливой жизни. Человека, чьё сердце остановилось от удара ножом, который Гао Ту держал в своей руке. Воздух, пропитанный запахом раскаленного солнцем металла, входит внутрь толчками. Гао Ту хватает его ртом и глупо пытается вытереть руки о штаны. Ничего не меняется, они по-прежнему серые и по-прежнему влажные. — Это не я, — шепчет он, но А-Цин ничего не отвечает, и он повторяет снова: — Это не я. Нет, нет, нет, поверь. Поверь, это не я. Сестра, это не я. Я не делал этого. Нет, нет, нет, нет, нет, это не я. Под его безумные шепот и попытки избавиться от крови, Гао Цин присаживается рядом на корточки. Её пальцы ласково касаются его щеки и все становится ещё хуже. Поднимается ветер. Кусок оборванной ткани отлетает в сторону, обнажая кровоточащую рану посреди груди Гао Цин. Рану, размером с лезвие ножа. — Ты обещал защищать меня, гэ, — говорит А-Цин, и её голос становится тише, слабее, как у умирающего человека. Солнце меркнет с каждой секундой. Убрав руку, Гао Цин поднимается и отходит от него на несколько шагов. Порывы ветра трепещут ее платье и распущенные волосы. Пустые глаза поднимаются к померкшему солнцу. — Ты обещал. Гао Ту пытается встать. Он пытается дотянуться до неё, но земля под ним становится вязкой, как болото, и засасывает его всё глубже. Песок превращается в кровь. Бесконечное поле, что совсем недавно было зелёным, становится серым и живым. Оно заходится рябью и собирается большой волной за спиной Гао Цин. Кровь подбирается к шее, к подбородку, к губам. Гао Ту чувствует её тошнотворный вкус. — А-Цин! Она отступает на шаг. Затем на ещё один. Её фигура постепенно становится размытой на фоне кровавой волны. — Теперь ты такой же, как он, гэ, — доносится до него её слова. — Такой же, как Вэньлан. Кровь поглощает его с головой ровно в тот момент, как волна со всей мощностью смывает Гао Цин в неизвестность.

***

— Крольчонок. Прохладные пальцы прижимаются к его щеке, вытаскивая из сна. Гао Ту резко садится и широко распахнув глаза, пытается прийти в себя. В комнате полумрак и ему хочется немедленно включить весь свет, только бы разогнать кошмарные образы перед глазами. — Плохой сон? — ласково спрашивает Вэньлан, укладывая ладонь на его дрожащую спину. Запах ириса настойчиво укутывает пространство вокруг и впервые за несколько недель он спокойный. — Может, воды? Не дождавшись ответа, Вэньлан убирает руку и встаёт с кровати. Его передвижения по комнате расслабленные, может даже слегка ленивые. Гао Ту переводит взгляд на свои руки, запоздало осознавая то, что он в чистой одежде и на чистой кровати. И вот здесь, в моменте, когда воспоминания произошедшего возвращаются лихорадочным вихрем, его должна накрыть паника. Ему должно быть плохо, ужасно плохо, отвратительно плохо. Но вместо всего этого — пустота. Бездонная и совсем не пугающая пустота. Гао Ту сминает пальцами пододеяльник, пытаясь внутренне нащупать в себе хоть что-то с намеком на ужас от произошедшего. — Пей, — Вэньлан заботливо берется пальцами за его подбородок и подняв голову, подносит стакан к губам. — После таблеток всегда хочется пить, я знаю. Таблетки. Сколько штук Вэньлан скормил ему, чтобы не выслушивать истерику о мертвом альфе в комнате в конце коридора? Гао Ту послушно делает три глотка воды прежде, чем отвернуть голову и согнув колени к груди, уткнуться в них лицом. Он истратил всё чувства страха на сон, поэтому даже если Вэньлан сейчас разозлится и сделает ещё что-то безумное, Гао Ту будет все равно. — Ты заставил меня убить человека, — голос все равно противно надламывается. Он продолжает перебирать пальцами ткань пододеяльника. Совсем недавно эти пальцы были в чужой крови. Или это было давно? Гао Ту хотел бы узнать, что с того момента прошел как минимум месяц. — Как это вышло? Кровать легко прогибается под весом Вэньлана и пальцы Гао Ту оказываются в его руках. Словно он пытается успокоить или убедить в том, что это было единственным правильным решением. Но дело в том, что Вэньлан не умеет произносить добрые слова или совершать добрые поступки. Все, чего он когда-либо касался и всё, чем он когда-либо занимался — было ради какой-то выгоды в будущем. И, конкретно сейчас, тот мертвый альфа всего лишь очередная попытка связать их намертво. Это не он всадил нож в сердце человека и это не ему беспокоиться о том, что в конце концов полиция найдет виноватого. Гао Ту запоздало хочет выдернуть пальцы, но Вэньлан крепко сжимает их и наклонившись к его уху, тихо говорит: — Разве я тебя заставлял? Ты мог развернуть нож в мою сторону. Хотя бы попытаться. Но что в итоге, Гао Ту? Он опирается ладонью на кровать позади Гао Ту и беспечно жмется грудью к плечу. Его дыхание обдает кожу шеи, губы ласковым поцелуем касаются раковины уха. — Ты убил его, крольчонок. Хватит строить из себя мученика и задавать мне глупые вопросы. Слова врываются в черепную коробку острыми гвоздями. Они завинчиваются, противно пробираясь через череп прямо к мозгу, и Гао Ту опускает голову вниз, к коленям. — Я не хотел этого, — бормочет он себе под нос, начиная покачиваться то назад, то вперёд. Пустота внутри не даёт чувствовать, но подсознательно Гао Ту знает — не ответить значит согласиться. Согласиться в том числе и с тем, что он заслужил все это. — Не хотел, нет. Понимаешь? Ты меня заст- Вэньлан опрокидывает его спиной на кровать и без колебаний разворачивает на живот. — Не ври мне, — он прижимается сверху едва ли не всем телом, продолжая говорить на самое ухо. Ласковость в его тоне сменяется на опасную игривость. — Гао Ту, я ведь отпустил твою руку как только нож вошёл в него. Дальше ты все сделал сам. — Что? Бред. Это полный бред. Вэньлан держал его руку до последнего. Вэньлан сам надавил на нож. Даже под таблетками Гао Ту помнит все до мелочей: он просит остановиться, рука Вэньлана сжимает его руку на рукоятке ножа, лезвие оставляет порезы, добирается до сердца, Гао Ту закрывает глаза. Нож входит внутрь и… Гао Ту прикусывает зубами наволочку. Враньё. Когда Вэньлан убрал руку, нож уже был глубоко внутри. Враньё, враньё, враньё. — Враньё, — неразборчиво выдыхает он в наволочку. — Ты держал мою руку. — Я убрал руку до того, как нож вошёл в сердце, — перебивает Вэньлан всё тем же опасным, игривым тоном. Его губы касаются уха Гао Ту, а язык очерчивает мочку. — Ты просто не заметил. Ты был слишком напуган, а я смотре-е-л. Твои пальцы сжались на рукояти и ты надавил сам. Я даже не думал, что ты действительно сможешь покончить со всем сам. Он немного сдвигается в сторону и его ладонь скользит по спине Гао Ту, задирая футболку. Пальцы медленно проходятся по позвоночнику, задерживаясь на каждом выступе позвонков. — Ты убил его, — повторяет он мурлыкающим шёпотом, будто делится с Гао Ту каким-то интимным секретом. — Я только помог, но последнее движение было твоим. Гао Ту не может двинуться. Его окаменевшее тело словно признается во всех грехах и послушно ждёт наказания. За вечную ложь, за совращение любимого человека, за потерю ребёнка, за убийство. Его необъятная пустота сейчас готова принять все грехи человечества и расплатиться с ними. Потому что он не помнит. Он правда не помнит. Там, в подвале, всё смешалось в одну сплошную кровавую кашу — крики, хрипы, тепло чужой крови на пальцах. Был ли момент, когда рука Вэньлана исчезла? Был ли момент, когда он надавил сам? Он не знает. Не может вспомнить. Враньё. Это должно быть враньём. Но что, если Вэньлан говорит правду? Что, если он действительно сделал это сам — пусть на секунду, пусть на долю секунды, — но сам? — Я не… — начинает он, но Вэньлан не даёт договорить. — Тш-ш-ш, — его губы прижимаются к затылку Гао Ту. Лёгкий, почти нежный поцелуй. — Не надо оправданий. Ты убил человека, который посмел тебя тронуть. Разве это не справедливо? Разве он не заслужил? Возможно, увидь он Вэньлана таким пару лет назад, его глупое сердце сделало бы правильный выбор. Возможно, он смог предотвратить так много разных вещей одним звонком в психиатрическую клинику. Он бы не лежал здесь, нелепо дрожащий с воспоминаниями об убийстве. Возможно, ему стоило все понять ещё тогда, когда Вэньлан избил какого-то парня в период своего гона, а потом разнёс кабинет и велел Гао Ту сходить вымыться от блевотного омежьего запаха. Футболка оказывается на плечах Гао Ту, а к спине уже прижимаются не пальцы, а губы. Вэньлан расцеловывает его лопатки, медленно притираясь бедрами к ягодицам. — Ты так сладко дрожал, когда в него вошёл нож, — тягуче шепчет Вэньлан, проводя кончиком языка по мочке уха. — Я хотел взять тебя прямо там, на этом грязном полиэтилене, среди его крови. Ты лежал бы на спине, смотрел бы на меня своими огромными, испуганными глазами, а я бы двигался в тебе медленно, очень медленно, чтобы ты чувствовал каждый сантиметр. Чтобы ты кончил, глядя на дело своих рук. Гао Ту словно переносит туда, в темную комнату, в другое развитие событий. Там он не падает в обморок, а оказывается в сильных руках. Там Вэньлан снимает с него грязную одежду и пачкает тело в крови. Полиэтилен шуршит, Вэньлан раскладывает его по нему и входит внутрь. Второй раз за час. Там Вэньлан извращённо трахает его, наслаждаясь тем, что теперь Гао Ту вместе с ним по самые уши. Заторможенно моргнув, Гао Ту пытается прогнать все эти мысли, выдавить из себя все эти слова, но за своими метаниями он пропускает тот момент, когда Вэньлан входит в него по-настоящему. Внутри все распирает и Гао Ту с шипением впечатывается лицом в подушку. — Но ты упал в обморок, — продолжает Вэньлан, потираясь носом о затылок. — Я был так разочарован, крольчонок. Гао Ту вытягивает руки вверх по подушке и сжимает пальцы на прутьях спинки кровати, заходящейся скрипами под ритмичными движениями. Единственное, что действительно мучает его в этот момент — отпустил ли Вэньлан его руку тогда.

***

В холодной гостиной тихо работает телевизор. Там идёт то ли сериал, то ли фильм. Гао Ту не пытается вслушиваться в звуки с большого экрана. Он сидит на краю дивана, в который раз медленно проходясь взглядом от одного угла к другому. Здесь все выучено от точки до точки, но все же это занятие куда лучше, чем смотреть на людей на экране. Иногда его взгляд цепляется за фигуру в кресле. Шэн Шаою сидит поджав одну ногу под себя и время от времени косится на него. В основном, во время рекламы или когда Гао Ту вздрагивает от резких звуков. Он определенно знает, что именно произошло, но молчит, а Гао Ту не чувствует себя способным открыть рот. На его шее жёсткий ошейник. На его руках кожаные черные перчатки с застегнутыми на запястьях манжетами. После того, как он пытался два часа отмыть руки от несуществующей крови, растерев кожу до ран, Вэньлан принял меры. Ошейник стал довершением к образу. Вэньлана нет в особняке уже шесть часов. По подсчётам Гао Ту — пять часов тридцать две минуты. Триста тридцать две минуты. Девятнадцать тысяч девятьсот двадцать секунд. Он считает их мысленно, одну за другой, отмеряя время, как метроном. Тик-так. Тик-так. От таблеток время течёт медленнее и, к своему ужасу, Гао Ту ждёт его возвращения. Ждёт его шагов в коридоре, его голоса, его рук. Ждёт его внимания, потому что только так можно будет отвлечься на привычную боль. Двинув пальцами в перчатках, Гао Ту проводит указательным по своему колену, чувствуя, как ткань трётся о ткань. Шершавая кожа перчатки и гладкая ткань домашних брюк. Взад-вперёд. Взад-вперёд. Считая секунды, он думает, что, возможно, ему стоит сделать что-то плохое. Ведь тогда Вэньлан накажет его. Придушит до обморока, отстегает ремнём или облюбует носки своих туфель о его рёбра. Может, Гао Ту сможет довести его так, что он возьмёт в руки нож и особняк в очередной раз примет в жертву чьи-то крики. Даже под таблетками Гао Ту вполне осознаёт: он заслуживает наказания. Это простая, понятная мысль, которая не вызывает сомнений. — Господин Шэн, я дома! Голос Хуа Юна сбивает его с подсчёта секунд. Цифры рассыпаются, как карточный домик, и Гао Ту теряет мысль. Взгляд замирает в одной точке под телевизором и тело будто бы ещё сильнее впечатывается в диван. От запаха холодной орхидеи начинает подташнивать. Ему нужно уйти прежде, чем он услышит что-то мерзкое. Ему определенно нужно уйти, но Вэньлан сказал ждать его здесь и Гао Ту остаётся на диване. Хуа Юн безразлично проходит мимо него, к креслу, где сидит Шэн Шаою. Его шаги лёгкие, почти неслышные, но Гао Ту всё равно их считает. Раз-два-три-четыре. Сто двадцать семь секунд возни — шёпот, шорох одежды, тихий смешок, — и диалог героев на экране перекрывает звук влажного, долгого поцелуя. — Я так соскучился, малыш, — сладко говорит Хуа Юн. Гао Ту не видит, но слышит, как он, должно быть, лезет руками куда не следует, потому что следом раздаётся звонкий шлепок по ладони. — Ну чего ты, он же невменяемый. Я правда очень соскучился, ты будешь слишком жесток, если вынудишь меня терпеть до кровати. Гао Ту сжимает колени пальцами. Перчатки скрипят, трутся о ткань брюк. Холод орхидеи сменяется на удушающе-сладкий запах — запах чужого интимного момента. Проходит триста семь секунд до первого тяжёлого выдоха. — Ты сумасшедший! — раздражённо бормочет Шэн Шаою, но его голос дрожит и срывается. Он всё равно позволяет. Всегда позволяет. — Он не настолько не в себе, чтобы не слышать! — Тогда пусть слышит, — неоспоримо перебивает его Хуа Юн и нарочно повышает голос, так, чтобы каждое слово долетело до дивана. — Гао Ту, ты ведь не против, если я немного удовлетворю своего беременного альфу прямо здесь? Будь Гао Ту не под таблетками, его бы стошнило прямо на ковёр у дивана. Не столько от происходящего — хотя и от него тоже, — сколько от смешивающихся запахов орхидеи и терпких цитрусов. Запах Шэн Шаою, цитрусовый и свежий, становится густым, тяжёлым и пропитанным мускусом. Два запаха сплетаются в один. Они заполняют гостиную, проникают в нос, в горло, в лёгкие. Гао Ту дышит через рот, но это мало помогает. Вкус чужого возбуждения оседает на языке. — Так и думал, — не получив от него ответа, Хуа Юн весело хмыкает и возвращается к тому, что начал. Через четыреста восемьдесят две секунды гостиная погрязает в истинном блуде. Звуки становятся громче, откровеннее, и даже телевизор не может их заглушить. Сквозь тяжёлое дыхание Шэн Шаою то и дело проскальзывают его тихие стоны. Приглушённые, словно он всё ещё пытается соблюдать приличия. Но даже они тонут на фоне мокрых, чавкающих звуков. Ритмичных. Влажных. Непристойных. Гао Ту продолжает гипнотизировать точку на стене под телевизором, сжимая свои колени до боли. Пальцы в перчатках впиваются в ткань брюк. Он представляет себя где-то в пустынном месте, где нет ни звуков, ни света, ни людей. Представляет себя тонущим в бесконечной тьме. В той тьме, которая находится куда дальше, чем горизонт событий. — Хуа Юн-н, — дрожащим голосом просит Шэн Шаою. В протяжном стоне и мольба, и стыд, и наслаждение. Гао Ту закрывает глаза, но звуки всё равно проникают в уши, запахи — в нос, а чужая близость — под кожу. Он начинает считать заново. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Где-то на сорока семи Шэн Шаою вскрикивает — коротко и хрипло, — и Гао Ту сбивается. Приходится начать сначала. Восемь. Девять. Десять. Дыхание в кресле постепенно выравнивается. Мокрые звуки сменяются тихим шёпотом. Хуа Юн что-то говорит Шэн Шаою, слишком тихо, чтобы Гао Ту мог разобрать слова. Его тон ласковый, совершенно не вяжущийся с тем, что только что здесь происходило. Шэн Шаою отвечает ему таким же тихим, усталым голосом. Потом слышится шорох одежды. Они приводят себя в порядок, продолжая игнорировать присутствие Гао Ту на диване. — О боже, — вдруг громко говорит Шэн Шаою. Его обеспокоенный тон не успевает завладеть вниманием Гао Ту, потому что звук из телевизора становится намного громче. — …а теперь к главной теме этого часа. Исчезновение иностранного бизнесмена, всколыхнувшее деловые круги, до сих пор остаётся загадкой для следствия. Мир вокруг останавливается. Даже внутренняя пустота Гао Ту сжимается едва ли не до точки и дёргается к горлу. Он медленно поднимает голову. Ведущая новостей с серьёзным голосом зачитывает текст, но она для Гао Ту лишь размытое пятно. Взгляд фокусируется только на фотографии на заднем плане. На знакомом лице. Картинка рябит искажениями того, что было в подвале. Улыбающийся на фотографии альфы на пару секунд сменяется избитым, полным боли лицом, а после обратно. У него светлые волосы. Светлые волосы, перепачканные в крови. У него красивое лицо. Лицо, перекошенное болью. На нем самый обычный, но дорогой костюм. На нем изодранная одежда, порезы по всей груди и нож в сердце. — Бизнесмен прибыл в страну для заключения крупного контракта и не так давно перестал выходить на связь. Посольство Франции направило официальный запрос в правоохранительные органы. На данный момент полиция отказывается комментировать ход расследования, однако источники сообщают, что иностранец был замечен в ресторане «Золотой лотос» незадолго до исчезновения. Фотография на экране сменяется кадрами ресторана. У Гао Ту начинает кружиться голова. Из темной комнаты в глубине особняка его перекидывает в туалет ресторана. Там на нем сначала чужие руки и чужой запах, а потом член Вэньлана глубоко в глотке. — Следствие рассматривает несколько версий, включая похищение с целью выкупа и возможные проблемы с конкурентами по бизнесу. Однако пока ни одна из них не получила официального подтверждения. А потом на экране появляется Вэньлан. Гао Ту машинально выпрямляет спину и расправляет пальцы на коленях. Он не хочет смотреть, не хочет слушать, но остаётся сидеть на месте. Тело не слушается его, выучив одну простую вещь — чтобы не было слишком больно, нужно делать определенные вещи. Не будь Гао Ту под таблетками, он бы с ним поспорил и нашел силы уйти отсюда. Не будь Гао Ту трусом, он бы мог сделать так много. — Господин Шэнь, вы встречались с пропавшим бизнесменом в день его исчезновения. Что вы можете сказать по этому поводу? Вэньлан стоит на фоне стеклянного небоскрёба. На нём тот же серый костюм, в котором он уехал утром. Его волосы уложены волосок к волоску. На его лице выражение сдержанной озабоченности, которое он репетировал, должно быть, часами. Это тот Вэньлан, которого так любил Гао Ту. Это та самая картина, которую крайне сложно отличить от оригинала. Точная фальшивка, на которую все ведутся. Журналисты обступают его полукругом. Они тянут микрофоны, щёлкают камерами, наверняка думая, что он правда озабочен исчезновением своего делового партнёра. Вэньлан выдерживает паузу. Ровно такую, какая нужна, чтобы выглядеть искренне обеспокоенным, но не переиграть. — Мы действительно планировали деловой ужин после встречи в ресторане, — он говорит с лёгкой хрипотцой, словно сдерживает эмоции. — Но, к сожалению, господин Дюбуа отменил встречу в последний момент. Сослался на плохое самочувствие. Гао Ту моргает. Дюбуа. Его фамилия — Дюбуа, и он приехал сюда заключить контракт, а не умирать с ножом в груди от рук запуганного омеги в особняке психопата. — Я был крайне удивлён, узнав о его исчезновении, — продолжает Вэньлан, и уголки его губ опускаются в скорбной гримасе. — Лоран — прекрасный специалист и замечательный человек. Надеюсь, эта ситуация разрешится благополучно и он просто решил взять незапланированный отпуск. Французы, знаете ли, народ романтичный. На его лёгкую улыбку журналисты почти синхронно кивают. К горлу Гао Ту подкатывает желчь. Убитого им альфу звали Лоран Дюбуа и Вэньлан нарочно приказал сидеть здесь, на чертовом диване, весь день, чтобы утопить Гао Ту в непередаваемом спектре эмоций. На экране Вэньлан заканчивает интервью. Он говорит что-то ещё о сотрудничестве со следствием, о надежде на благополучный исход, о поддержке семьи пропавшего, но Гао Ту больше не слушает. Он смотрит, как Вэньлан под вспышки камер уходит за объектив камеры, и думает о том, что этот человек вернётся домой через несколько часов. Этот человек снимет свой идеальный костюм, примет душ, поужинает. И ляжет в постель к омеге, который держал нож, убивший Лорана Дюбуа. Ведущая возвращается в кадр и продолжает говорить о том, что поиски продолжаются и полиция просит всех, кто обладает какой-либо информацией, обращаться на горячую линию. На экране снова появляется фотография. Светлые волосы. Улыбка. Лоран. Его звали Лоран. Теперь Гао Ту знает. Лоран Дюбуа не уехал и не взял отпуск, и точно не бросил контракт ради романтического побега. Лоран Дюбуа лежит где-то с ножевой раной в сердце, потому что Вэньлан решил сделать «подарок». Телевизор выключается. — Хватит. Не нужно тебе это смотреть. Гао Ту поворачивает голову в сторону кресла и видит бледного Шэн Шаою. Он стоит, опираясь одной рукой на плечо Хуа Юна. То ли ищет поддержки, то ли просто не может устоять на ногах после того, чем они тут занимались. В другой руке он сжимает пульт. Побелевшие костяшки пальцев резко выделяются на чёрном пластике. — Я всадил ему нож в сердце. Это первое, что говорит Гао Ту с раннего утра. Лицо Шаою становится ещё бледнее и он раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но так ничего и не говорит. Хуа Юн сидит неподвижно. Его лицо — профессиональная маска, но Гао Ту замечает, как напрягаются желваки на скулах. Ему не нравится этот разговор. Ему не нравится, что его беременный альфа стоит здесь и слушает признание в убийстве. Ему не нравится, что ситуация выходит из-под контроля. Гао Ту переводит взгляд с Шэн Шаою на него, потом обратно. И задаёт вопрос, который крутился в голове последние несколько часов, пока он считал секунды и слушал, как эти двое трахаются в кресле: — Теперь я достаточно смирился, господин Шэн?