I'm Not Here (This Isn't Happening)

Каждую ночь Уилл просыпался в одно и то же время: четыре пятнадцать насмешливо мигало неоновым зелёным на прикроватной тумбочке. Кроме этого света больше ничего не было видно в тёмной комнате общежития Колумбийского университета, которую Уилл Байерс получил в своё единоличное пользование в начале семестра. Он был чертовски рад, что ему не пришлось делить комнату с каким-нибудь самовлюблённым засранцем, любящим приводить к себе девушек. Сейчас, однако, одиночество играло с ним злую шутку. Он лежал абсолютно неподвижно. Не потому, что хотел — просто тело не слушалось. Грудь его словно была придавлена многотонной бетонной плитой. Невозможно вдохнуть. Никак не выдохнуть. Тяжёлый хрип вырвался из груди, когда он попытался пошевелиться — но тело не поддавалось, скованное неизвестной силой, что была неподвластна Уиллу. Он часто моргал, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-нибудь, но, как на зло, было слишком темно. Тени в углах сливались в сплошное чёрное полотно, которое так и норовило сомкнуться перед его глазами, отрезая его от мира. Боль в груди: пронизывающая, острая, словно под ребра вогнали иголки. Каждая попытка втянуть воздух приоткрытым ртом заканчивалась ей. От неё пульсировала голова, и мозг панически пытался придумать решение, но вокруг была только чернильная пустота, разбавленная лишь его собственными хрипами. Тени сгущались, опускались на него, как огромная грозовая туча — он не мог её видеть, но чувствовал. Эта темнота не была похожа на ночной мрак. В ней было что-то неестественно-холодное, всепоглощающее. Потустороннее. Уилл слишком хорошо знал это чувство, от которого по затылку бежали мурашки. Кое-как Уиллу удалось сжать руку в кулак, впиться в ладонь отросшими ногтями — лёгкая боль встряхнула его, помогла прийти в себя и рывком повернуться на бок. Бетонная плита с груди спала, и он жадно, со всхлипом вздохнул, не замечая, как его мелко трясло. Спина вмиг стала мокрой и холодной, будто бы он попал под осенний дождь. Лицо было горячим. Глаза вдруг защипало, и он уронил лицо в мятую ткань подушки, глуша ей свой судорожный выдох. Резкий, порывистый вдох. Уилл стиснул простыню дрожащими пальцами. Выдох. Резкий и с усилием. Чтобы избавиться от остатков кошмара. На часах было четыре шестнадцать. Это никогда не длилось больше пары минут, за редкими исключениями, но каждый раз Уиллу казалось, что прошла вечность. И каждый раз, когда его сковывало от осознания, что тьма всё-таки нашла его, он умудрялся выбраться. Это было повторяющейся пыткой. И один лишь факт, что одно и то же происходило с ним почти каждую ночь, добавлял ей очков изощрённости. Уилл пытался восстановить дыхание, привести в порядок непослушные мысли. Те твердили ему, что вот-вот дверь откроется, и что он снова окажется там, что снова ощутит те холодные, скользкие щупальца на каждом участке своего тела, и что сколько бы он не прятался, это обязательно произойдёт снова, он не в безопасности, он не… Вот только с момента, как Изнанка была взорвана, и мост между мирами был безвозвратно уничтожен, прошло больше двух с половиной лет — и, казалось, ничто не намекало на присутствие тёмных сил в их мире. Все вокруг смогли начать новую жизнь: мама и Хоппер, даже несмотря на гибель Эл, поженились и купили в ипотеку маленький домик в пригороде Нью-Йорка, где строили свою маленькую семью; Лукас и Макс поступили в один колледж и сняли небольшую студию неподалёку от их кампуса в Фили; Дастин всё свободное время разъезжал по конференциям со своими студенческими проектами и редко находил время, чтобы позвонить, а Джонатан часто заходил в гости, но тоже был безраздельно увлечён своим обожаемым документальным кинематографом. Майк остался в Хоукинсе, взяв год после школы на раздумья. Байерс не был уверен, чем именно тот занимался. Они не общались. Уилл не понимал, как до этого дошло. Он тоже пытался идти дальше. Художественный университет был его мечтой с самого детства — и как только она сбылась, мечтать стало не о чем. Рутина быстро поглотила его. Работа над графикой занимала всё его свободное время, руки его всегда теперь были в угле или графите, и в конце первого семестра он перестал пытаться отмывать свой рабочий стол от серых размазанных пятен каждый вечер. Уголь въелся в столешницу намертво. Краски, которыми он раньше любил рисовать для себя, теперь собирали пыль на полу в углу комнаты, где были сложены и мольберт с походным кейсом для пленэров. Они стояли там, как смутные очертания его заброшенных увлечений. На всё это не оставалось сил. Уилл даже думал бросить всё — но не хотел снова видеть взволнованный взгляд мамы, которая была так рада, что у его сына наконец всё начало получаться. Особенно после того, через что ему пришлось пройти. Уилл грустно хмыкнул в подушку, переворачиваясь на живот. Это было жалко. Он был жалким. Он не знал, сходил ли он с ума, или ему действительно стоило оставаться настороже. В прошлый раз, когда он пытался поговорить об этом с Дастином, тот привёл ему несколько убедительных аргументов: «Когда Врата закрылись, ты ведь больше не чувствовал своих сил. Они пропали. Ты бы заметил, если бы связь осталась.» Или: «Изнанки больше нет, мост разрушен, значит ничто больше не сможет попасть в наш мир, никогда. Всё кончено, Уилл.» Или: «Я тоже чувствую вину перед Эл. Мы все чувствуем. Это нормально.» Однако Уилл не думал, что это было хоть сколько-нибудь похоже на норму. И вина здесь была не причём. В те ночи, когда он не просыпался от тяжести в груди и ослепляющей черноты перед глазами, Уилл слышал маленький, тонкий звук, который, тем не менее, умудрялся разбудить его посреди ночи. Тихое завывание, шёпот ветра меж веток — вот только деревья за окном стояли смирно, не давая даже намёка на движение. Звук исходил не снаружи — он был внутри его комнаты, словно бы кто-то ходил за стенами. Или передвигался внутри них. Тихий скрежет. Неделя за неделей, звук креп, будто набирая силу. Вскоре Уиллу начало казаться, что это скрипит дверь его шкафа — будто бы кто-то тихонько приоткрывает её, чтобы посмотреть, что внутри. Он обычно вскакивал в кровати и не спускал глаз с дверцы долгие часы, пытаясь уловить мельчайшее её движение. Но всё было тщётно. Уиллу хотелось смеяться и биться о стену головой. Он боялся, что когда источник звуков окажется совсем близко, когда тьма окончательно сомкнётся над его головой, когда он больше не сможет перебороть это чувство, не сможет сжать руку в кулак или сброситься с кровати, когда не сможет больше вздохнуть — придёт он. И всё, что он пережил, повторится снова. Но каждый раз наступало утро. Неотвратимо всходило солнце и, играя бликами о застеклённые фасады города, что прозвали столицей свободы, отсвечивало в захламлённую комнату Уилла Байерса, напоминая ему, что где-то там всё ещё была жизнь. Солнечные зайчики прыгали по его вещам, стыдливо разбросанным по комнате. Утренние лучи отскакивали от забытого на столе три дня назад стакана с недопитым соком и подсвечивали повисшую в воздухе пыль. Уилл ненавидел беспорядок и раньше никогда себе такого не позволял. Теперь он только и мог что устало выдохнуть и собираться на занятия по рисунку, игнорируя хлам, так и не сумев уснуть после ночного пробуждения. Голова раскалывалась, виски сжимало тисками. Уилл ненавидел боль. На деревьях набухали зелёные почки, и у Уилла получилось на миг отвлечься от тревоги, стучащей в груди, пока он брёл на занятия по беспокойным улицам большого города с папкой для скетчей и этюдов наперевес. Уилл ненавидел кофе, но пил его каждое утро, чтобы прийти в себя. Уилл ненавидел много вещей, но когда его брат звонил, и безошибочно угадывал по голосу Уилла его самочувствие, Байерс испытывал только тихое раздражение. Возможно, каплю благодарности. Джонатан пытался наверстать их общение, которое было весьма скудным, когда он был подростком. Тогда они не были особенно близки. Уилл уже не уверен, был ли он с кем-то близок в то время. Возможно, совсем немного — с Эл. Майк был не в счёт. — Уилл, жди меня вечером. Я устал слышать твой кислый голос. Мама спрашивает, как у тебя дела. А я не могу ей врать… понимаешь? Конечно, Уилл понимал. Правда он сам слишком много врал Джойс, особенно после того, как побывал в Изнанке. Естественно, не со злым умыслом. Просто мама была очень чувствительная, хрупкая, хотя и сильная духом. Но когда у неё болела душа, это чувствовали все вокруг. Он жалел её и всех, кто был с ней рядом. Так что неведение иногда было ей во благо. — Только не говори ей, что ты ко мне едешь. Она тоже напросится в гости, — Уилл едва слышно хмыкнул в трубку, и Джонатан пообещал, что не скажет. Уилл не говорил ему про кошмары. Но это было и не нужно: за последние несколько лет между ними выросла какая-то особая связь, которой ему так не хватало всю его жизнь, и теперь его старший брат на расстоянии чувствовал, когда Уиллу было тяжелее всего. Да и жил он не так далеко, чтобы поездка в гости отбирала слишком уж много сил, времени и денег. Поэтому, когда вечером брат добрался до него и постучал в его комнату с коробкой пиццы в руках, Уилл был даже рад. Он, казалось, не замечал бардака вокруг, развалившись на кровати Уилла и откинув голову на подушку. Они болтали обо всём: о новом проекте Джонатана, ради которого он продал свою машину, чтобы купить дорогущую камеру и заплатить ребятам из команды; о Нэнси, у которой, по слухам, было всё отлично, и её карьера журналистки распускалась, как яркий розовый бутон; о маме с Хоппером, которые звонили Джонатану каждый вечер и спрашивали, как у Уилла дела. Младший брат закатил глаза. Это было в их духе — не тревожить его, но донимать Джонатана. Брат хвастался новыми снимками, которые взяли в популярный журнал, и смущённо улыбался, рассказывая про свидание в прошлое воскресенье. Уилл тоже улыбался. Он был искренне рад за него. Но когда солнце полностью зашло за крыши домов и из окна вновь повеяло ночной тоской, Уилл не смог скрыть досады и отголосков вчерашнего страха на лице. У брата не было другого выбора, кроме как заметить: — Я останусь. Есть запасное одеяло? Это было больше похоже на утверждение, чем на предложение, и Уилл растерялся от неожиданного напора. Он рассеянно кивнул, приоткрывая скрипучую дверь шкафа и вытаскивая с верхней полки тонкое штопаное одеяло в клетку. Джонатан постелил его на пол и принялся обустраиваться к ночёвке. Поменяться с братом или разделить одноместную кровать Уилла тот наотрез отказался. Уже лёжа в постели, Уилл слушал спокойное, размеренное дыхание Джонатана и с горечью во рту мысленно пообещал себе, что это был последний раз, когда он выдергивал брата с важного проекта. На следующей неделе тот должен ехать на другой конец страны, снимать репортаж про странную хиппи-коммуну — куда-то в Аризону или Нью-Мексико, — и сейчас его маленькая команда из четырёх человек готовилась изо всех сил. И лучше бы Уиллу привести себя в порядок, потому что если он снова начнёт сходить с ума… Брата не будет рядом, чтобы приехать и остаться с ним. От этой мысли внутренности сворачивались в клубок и кислая желчь поднималась по пищеводу вверх. — Не спится? — Прозвучал хриплый голос в темноте. Уилл неопределённо промычал. — Да так. — Разбудишь меня? Электричка в девять двадцать. — М-хм. Джонатан уснул, и его сонное дыхание теперь разбивало звонкую тишину комнаты, которая была ненавистна Уиллу. Его внутренности всё ещё скручивались от одной лишь мысли, что ему придётся закрыть глаза и остаться наедине с этой темнотой. Снова почувствовать на себе её взгляд. Услышать шорох, движения, шаги… Когда Уилл открыл глаза, солнце уже залило комнату. Он испуганно перемахнул с края кровати, приземляясь коленями в Джонатана, и тот резко охнул, разлепляя глаза и подскакивая на месте. — Проспали, — на выдохе прошептал Уилл, распахнутыми глазами глядя на брата. Тот тихо чертыхнулся себе под нос, стащил с себя Уилла и подорвался с импровизированного матраса. Уилл натянул джинсы и сверился с часами — на первую пару он уже опоздал, но у брата ещё был шанс успеть на поезд. Уловив своё взъерошенное после сна отражение в маленьком зеркальце на стене, он попытался пригладить торчащую в сторону прядь ладонью. — Потом причешешься, валим! — Поторопил его Джонатан, перебрасывая тяжёлый рюкзак через плечо, и Уилл последовал за ним, на ходу вдевая ноги в разорванные конверсы и перекидывая через плечо сумку с альбомом для набросков. Они попрощались на остановке: Джонатан не только успел на поезд, но и ухитрился захватить им обоим по хрустящей булке в пекарне возле вокзала. Уилл провожал уходящий вдаль вагон взглядом, маша рукой вслед, пока тот не скрылся за поворотом железной дороги. В этом утре, таком суматошном и сумбурном, было что-то бодрящее. На занятиях Уиллу удалось не просто слушать наставников, но даже увлечённо что-то записывать, а после пар даже перекинуться парой слов с одногруппниками. Уилл до самого вечера не думал о своей нехорошей комнате, которая вселяла в него ужас. Но у всего хорошего был конец. *** Сумерки сгущались за окном, и Уилл, впавший в медитативное состояние за монотонной штриховкой фона нового эскиза, не сразу понял, почему ему вдруг стало не по себе. Просто в одну секунду ощущение присутствия стало слишком явным — таким, что уже невозможно было игнорировать. Холодок прошел по ногам, но это был не сквозняк из открытого окна. Уилл мог отличить. Он поджал под себя ногу и заозирался, пытаясь разглядеть в полумраке комнаты причину его ощущений. Глаза болели и слезились от работы в полутьме. Он осторожно поднялся со скрипучего старого стула и беззвучно пересёк комнату. Дёрнув ручку входной двери, он убедился, что та закрыта — но от дурного предчувствия уже засосало под ложечкой. Он закрыл окно и задёрнул шторы, отрезая комнату от темноты узкой улицы. Тяжёлые удары сердца наращивали темп, и хотя Уилл старался вернуться к работе над эскизом, он больше не мог сосредоточиться на рисунке. Линии перед глазами плыли, и он тяжело сглотнул, пытаясь унять шум в ушах. Свет маленькой настольной лампы дрогнул. Уилл одним быстрым движением погасил её, погружая комнату в полную темноту. На ощупь он прошёл к кровати, забирать под одеяло с ногами, и завернулся в него, как в кокон. Во рту пересохло, и Уилл продолжал загнанно дышать, накрывшись почти с головой. Он мечтал исчезнуть. Маленькая комната сжималась вокруг него, и он ощущал себя бабочкой за стеклом. Таким же маленьким, беспомощным и выставленным напоказ. Тьма снова следила за ним, наблюдала за каждым шагом. Она была везде, и от нее невозможно было спрятаться, даже если закрыть двери и погасить свет. Он не мог включить большой свет: они найдут его. Он не мог оставаться в темноте: она смотрела на него, чувствовала его страх, проникала в его тело через поры на коже. Выхода не было. Уилл зажмурил глаза, из последних сил пытаясь выровнять дыхание. Но вместо каждого нового вздоха получалось только открыть рот, как выброшенная на берег рыба. Сердце билось в ушах, перегнав всю кровь его тела в голову. Лицо снова стало горячим, а язык опух, заполняя собой всю ротовую полость. Тогда Уилл впервые подумал, что он больше не выдержит. Он не мог позвонить Джонатану — тот сейчас наверняка был занят подготовкой, а может и вовсе уже ехал на другой конец страны на старой машине кого-то из команды. Уилл до боли сжал предплечья дрожащими пальцами. В Нью-Йорке у него совсем никого не было — по крайней мере, из тех, кто мог бы действительно понять его. Кто бы не подумал, что он спятил. Был один человек, который обещал всегда быть рядом. И сойти с ума вместе. Но они больше не общались. И это было так глупо и так странно после того, через что они все прошли в Хоукинсе. Маленький, жалкий звук вырвался из Уилла — он перевернулся на бок, пытаясь так унять тряску во всём теле. Если сейчас он не сделает хоть что-нибудь… Он заставил себя сесть. Комната качнулась перед глазами. Тело было ватным, чужим. Уилл спустил ноги с кровати на холодный пол и встал, тут же оперевшись о стену, чтобы не упасть. Он сделал шаг, потом ещё один. Холод деревянных половиц обжигал босые ступни. Уилл двигался медленно, чтобы его не тошнило. Добравшись до домашнего телефона, нескладно приделанного к стене, он прислонился лбом к отслаивающиеся желтым обоям и выдохнул сквозь зубы. Желание услышать хоть чей-нибудь голос, чтобы выбраться из этого состояния, было непреодолимым. Он поднял трубку, но руки тряслись так, что он чуть не выронил её. Кому он собирался звонить? Он знал, кого хотел услышать, но понятия не имел, хотели ли слышать его голос на том конце. Уилл зажмурился. В темноте снова шевелились тени. Если он не позвонит сейчас — они вернутся. Векна вернётся за ним. Он сжал трубку одной рукой, а другой наощупь, по памяти набрал знакомый с детства номер. Гудки были долгими. Настолько, что Уилл засомневался, не отключили от Уилеры старый номер от телефонной сети. Каждый долгий гудок без ответа приближал отчаяние, и Уилл медленно сполз по стене на пол, поджав ноги к груди. Чего он ждал? Что Майк тут же поднимет трубку, когда за последние полгода они не то, что не сказали друг другу ни слова — ни один из них даже не попытался связаться с другим? Вдруг гудки прекратились, и в трубке зазвучал женский голос: — Кто это? Это была миссис Уилер. Она звучала не столько потревоженной, сколько раздражённой. Это заставило Уилла запоздало задуматься: а который вообще был час? Уилл проглотил тяжёлый ком в горле, мешающий ему говорить. Он смог выдавить из себя только хриплое подобие речи, задыхаясь между словами: — Миссис Уилер? Это Уилл. Байерс. — Уилл? — Голос миссис Уилер смягчился, обретя взволнованные интонации. — Что-то стряслось? В такое время… Уилл проморгался, провёл по лицу взмокшей ладонью, и прохрипел: — Эм-м… Я… — Он судорожно пытался придумать себе убедительное оправдание, но мозг не хотел подбрасывать подходящих идей. — Майк? Он дома? Можно мне… — А… Да-да, сейчас позову… — В замешательстве ответила женщина, и с того конца послышался стук: трубку положили на журнальный столик. Стоило Уиллу услышать чей-то голос — кого-то, кто не находился с ним в одной комнате, напоминая, что мир за её пределами по-прежнему существовал, а не был разрушен беспросветной чернотой, — паника понемногу начала отступать. Он даже хмыкнул от мысли, что ему, возможно, хватило бы и разговора с миссис Уилер, чтобы хоть как-то разбавить вакуум, в котором он находился. Правда, он не знал, о чём мог бы быть их разговор. Возможно, Уиллу подошло бы что угодно, даже пресная беседа о погоде. Он прислушался и уловил тихий разговор: голос миссис Уилер тонул в помехах связи, но через них пробивался и другой голос, до того знакомый, выученный наизусть, что внутри живота скрутился тугой шершавый узел. Уилл хотел бросить трубку, сделать вид, что ничего не было. Но: — Эм, привет? Голос Майка Уилера звучал как обычно, разве что был немного хриплым ото сна. Уилл зажмурился, пытаясь не представлять его заспанное лицо со следами от подушки на впалых щеках. Он обнял свои колени, пытаясь слиться со стеной. Трубка давила на ухо, напоминая, что нужно дать о себе знать. Сказать хоть что-то, что объяснит его ночной звонок. Но слова не шли. — Уилл? — М-хм… — Промычал Уилл в телефон, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. — Извини, я… Как дела? — Эм, нормально? — Тон Майка в конце фразы взлетел вверх, будто тот не понимал, как его дела имели отношение к первому за полгода звонку. — Что-то случилось? Где ты? Уголки губ Уилла дрогнули, потому что а где он мог быть? Майк знал, что Уилл теперь жил в Нью Йорке. Возможно, знал что-то ещё: Дастин рассказывал, что тот изредка спрашивает про Уилла, но Хендерсон, конечно, не выдавал важной информации, объясняясь фразой «если тебе интересно — возьми и позвони ему сам». И Уилл испытывал смешанные чувства по этому поводу. Потому что Майк ведь так ни разу и не позвонил. — Я в общежитии. Я… — Уилл сглотнул вязкую слюну. Что он мог сказать? Что он снова чувствует присутствие Изнанки рядом с собой? Что всерьёз уверен, что новые Врата разверзнутся прямо под его ногами со дня на день? Что он не может так больше жить? — Прости, что разбудил. Я… Не знаю, зачем звоню. — Всё нормально, — Уиллу показалось, или Майк улыбнулся? — Ты уверен, что у тебя всё в порядке? Звучишь… странно. Уилл промолчал. Затем всё-таки решил ответить, придав голосу притворной уверенности: — Связь, наверное, плохая. — Мы, кстати, провода недавно поменяли. Качество должно быть лучше. Ну, видимо, дерьмово поменяли. — Наверное, да. — Наверное. Более нелепого разговора сложно было придумать. Уилл не так представлял себе их первый разговор после долгого перерыва — не то, чтобы он вообще себе его как-то представлял, конечно, но у него были особые… ожидания. Возможно, он хотел снова поговорить о чём-то со своим лучшим другом. Возможно, им стоило обсудить, что произошло на военной базе в день, когда они закрыли Врата, и наконец поставить точку во всём, что касалось Изнанки, связи Уилла с Векной и смерти Эл. Они просто продолжали жить дальше, так ни разу и не поговорив о той ужасной ночи. Но Уилл не мог себе даже представить, как подступиться к такому разговору, с чего начать. Как не развалиться на части в процессе. И вообще, стоило ли. Рана, оставленная событиями в Хоукинсе, едва начала затягиваться — пусть неправильно и криво, оставляя уродливый рубец размером с вырванное сердце, — но, возможно, стоило просто оставить её заживать. Не трогать лишний раз, не бередить того, что было. Но рана Уилла гноилась, причиняя ему боль. Каждый день ему становилось только хуже. Поэтому, возможно, ему нужна была помощь кого-то, кто имел представление о том, через что он прошёл за последние шесть лет. — Уилл, я… — Слушай… Они начали одновременно, и Уилл тут же замолчал, давая другу — если он имел право по-прежнему называть так Майка - возможность сказать. — Уилл, я хотел позвонить. Думал набрать тебе на выходных. Это была ложь. Они оба это знали. Майк дерьмово врал: его голос всегда сдавал его, ломаясь в неподходящий момент. — Всё в порядке. Не беспокойся. Я сам не звонил тебе. — Уилл выдохнул через нос, прислоняя затылок к прохладной стене. — Я был таким себе другом в последнее время. — Нет. Нет, ты не… — Запнулся Майк, перехватывая телефон поудобнее, из-за чего в трубке что-то зашелестело. — Чёрт. Это сложно. Уилл сглотнул. Чертовски сложно. — Я, эм… — Майк испустил слабый нервный смешок. — Я даже не знаю, почему я… — Почему не звонил? — Да. Я не знаю, как объяснить. — Голос Уилера перешёл в шёпот, будто тот признавался в чём-то постыдном. Возможно, ему и вправду было стыдно. Жар снова прилил к лицу Уилла, и он глубоко вздохнул, перекладывая трубку на другое плечо. — Не надо объяснять, Майк. Всё изменилось. Это нормально — хотеть пойти дальше. Хотел бы Уилл искренне сказать, что это нормально — пожелать прервать десятилетнюю дружбу, потому что каждая деталь в лучшем друге напоминает тебе о боли, через которую пришлось пройти. Обрубить её, как конечность, попавшую в капкан, чтобы выжить самому. Но он промолчал. Майк хмыкнул в трубку. Это был грустный смешок. — Ну, у меня-то всё по-старому. Всё так же в Хоукинсе. Ничего нового. Уиллу так много хотелось узнать. Чем Майк занимался каждый день? Нашёл ли подработку? Увлекался ли он по-прежнему комиксами? Закончил ли писать ту историю, о которой мимолётом упоминал около года назад? Какую музыку он теперь слушал? Как изменилась его причёска? По-прежнему ли он грызёт ногти, когда волнуется, или вырос из этой привычки так же, как вырос из дружбы с Уиллом? — Ты… ты молодец, что поступил. И уехал. В Хоукинсе нечего ловить. Особенно тебе. Дерьмовый город для зануд. Уилл хрипло рассмеялся. — Что насчёт тебя? — Спросил он. — А что насчёт меня? — С улыбкой в голосе повторил за ним Майк. — Тоже планируешь побег? Уилл надеялся, что это не звучало, как предложение. Как назойливая попытка выманить Майка из его дома и затащить к себе против его воли. Надеялся, что это не прозвучало как-то странно, неуместно или навязчиво. — Я не думал об этом, — тихо оборвал Майк поток его мыслей. — Слушай, мне, наверное, пора. Я разбужу Холли, и она с утра будет ворчать на меня. А мне её в школу везти. — А… Да, конечно. — Уилл сглотнул песок в горле, возвращаясь на землю, в темноту комнаты, что служила ему клеткой. — Спокойной ночи. Он поднялся с пола, готовясь положить трубку и отправиться в кровать, чтобы пытаться уснуть, но Майк, казалось, хотел сказать что-то ещё: — Уилл… Давай я позвоню завтра? Байерс хмыкнул, зависнув возле стены, упершись в неё одной рукой, а второй придерживая телефонную трубку возле уха. Это было бы славно. Он надеялся, что это не было такой же ложью, как «Я думал набрать тебе на выходных». — Если хочешь, — тихо согласился он, испуганно осознавая, как реагировало на это предложение его тело. В его груди поднималась тёплая волна ожидания, реагирующая на «завтра» как на заветное обещание. Майк нетерпеливо выдохнул в трубку. — Хочу. Продиктуешь номер? Уилл сообщил ему цифры, и они скомканно попрощались, положив трубки практически одновременно. Рассеянно добравшись до кровати, Уилл устроился под одеялом, зарываясь босыми ступнями в складки ткани, и долго лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к стуку собственного сердца о рёбра. И только когда сон стал медленно поглощать его, он понял, что больше не было того сдавливающего виски чувства, больше не было ужасного предчувствия неотвратимой боли.

***

Следующий день тянулся невыносимо медленно, и если обычно Уилл был рад такому течению событий, потому что оно позволяло ему отложить тот момент, когда ему придётся готовиться ко сну в своей нехорошей комнате, то сейчас этот факт невероятно его раздражал. Он с досадой замечал, как в ожидании окончания занятий нетерпеливо поглядывал в окно, как заламывал пальцы, стоит ему подумать голосе Майка, который он услышит в трубке этим вечером, как его сердце замирало в предвкушении каждый раз, стоило ему представить, как зазвонит телефон и он возьмёт трубку. Но чем ближе был вечер, тем сильнее нарастала тревога. Что, если Майк сказал это из вежливости? Или, что ещё хуже: он понял всё по голосу Уилла и пообещал это из жалости, и теперь собирался ему позвонить только из-за того, что его мама наверняка попросила его об этом, потому что Уилл звучал слишком растерянно и разбито? И теперь Майк чувствует себя обязанным, потому что уже пообещал, хотя, возможно, передумал звонить Уиллу сразу же, как положил трубку прошлой ночью… Уиллу хотелось загрызть себя заживо. Когда на город опустились сумерки, он не мог думать ни о чём другом, кроме обещанного звонка. Это было нелепо. Он стиснул зубы и продолжал работать над наброском, включив музыку на кассетнике чуть громче, чем нужно, только чтобы заглушить мысли. Рисунок выходил ужасным: анатомия модели выглядела неправильной; что-то было не так, и Байерсу не хватало внимания и правильного настроя, чтобы понять, что именно. Он продолжал строить фигуру почти наугад, чувствуя, что ошибался в базовых формах, но надеялся, что сможет всё исправить, когда будет в более удачном расположении духа. Музыка помогала отвлечься, но его слух по-прежнему был напряжён, пытаясь уловить сквозь гитарную партию трель звонка. Они не договорились на определённое время, ограничиваясь понятием «вечером», поэтому всё время после захода солнца слилось в одно бесконечное ожидание. И когда Уилл уже чистил зубы, сонно потирая глаза после четырёх часов бдений за мольбертом, смирившись, что Майку действительно ничего не стоило пообещать ему что-то и потом не сделать, когда из комнаты раздалась короткая трель. Наспех выплюнув зубную пасту и прополоскав рот, Уилл бросился в комнату. Сердце замерло от опасения, что Майк не будет долго ждать и положит трубку раньше, чем Уилл успеет добраться до телефона. Он сдёрнул трубку с рычажка и приложил к уху, прислонившись к стене плечом. — О, привет, — глухо раздалось с того конца. Майк звучал слегка удивлённым, как будто не рассчитывал, что Уилл вообще ответит. — Привет. Они неловко замолчали, не зная, с чего начать. — Эм, — Майк прочистил горло. — Как твой день? — Нормально, — выдохнул Уилл. — Сегодня была история искусств. — Тебе нравится? — Спросил Майк удивлённо: не понимал, как такая скукота может вызывать у людей что-то кроме зевка. — Вообще-то, это интересно, — Уилл намотал шнурок от трубки на палец, понимая, однако, что почти ничего из сказанного на занятиях сегодня не отложилось в его голове, пока он витал в облаках и думал о предстоящем звонке. — Рассказывают много того, что я не знал. — Круто, — без особого энтузиазма ответил Майк. — А у тебя как дела? — Спросил Уилл, только чтобы заполнить ненавистную тишину. Майк выдохнул в трубку. — Сойдёт. Сегодня выходной. — А ты работаешь… — В баре «Бернис» на углу возле площади. Два через два. Дерьмовый график. Уилл понятливо промычал в трубку, а потом насмешливая улыбка сама собой проступила на его лице: — Удивлён, что тебя взяли. Ты жуть какой неловкий. Майк прыснул в трубку. — В этом и проблема. Вечером с боем посуды отлично справляются пьяные посетители. Я там вряд ли чем-то помогу. Только добавлю шума. Может, поэтому меня ставят только на дневные смены. Уилл тихо рассмеялся. Мозг услужливо подкинул ему картинки, как Майк спотыкается с подносом в руках и десяток бокалов с оглушающим звоном летят на пол и разбиваются на тысячу мельчайших осколков. Где-то на фоне кричит менеджер, а клиенты заинтересованно подслушивают сцену выговора в подсобке. — Чтобы поменьше тебя видеть? — Эй, вообще-то я не настолько плох, — шутливо одёрнул его Майк. — Только иногда. Время от времени. Синтия говорит, что меня всему научат. — Синтия…? — Девчонка с работы. — А. Разговор снова зашёл в тупик, и на этот раз Уилл попытался разрядить напряжение: — Ты ходил в кино? Видел новый фильм по Кингу? Майк на том конце задумался, а потом протянул долгое «А-а-а…» и переспросил: — Ты про «Мизери»? Нет, ещё не успел. — Жаль. Жуткий триллер. — Ты ведь такое не любишь, — с усмешкой заметил Майк. Уилл пожал плечами. — Мне понравилось. Уилл умолчал, что большую часть фильма пропустил, сконцентрировавшись на ответной реакции собственного тела на то, что происходило на экране. Актёрская игра и сюжет его мало волновали, но вот чувство заточения в чужой власти и полной беспомощности были отлично ему знакомы. С того киносеанса он вышел с головной болью и тошнотой. — Надо бы сходить, — согласился Майк, но Уилл хмыкнул, потому что «надо бы…» из уст Уилера — это всегда про отложенные на потом планы, которые никогда не воплотятся в реальность. Тот, однако, звучал так, будто Уилл и вправду дал ему хорошую рекомендацию. Майк знал, что Уилл так не сказал бы про что-то недостойное внимания, а поэтому его стоило бы послушать. Майк произнёс что-то настолько тихо, что его слова, почти полностью поглощённые помехами, невозможно было разобрать, так что Уиллу пришлось переспросить, и тогда Майк спросил: — Уилл… Расскажешь, почему вдруг позвонил вчера? Байерс присел на край кровати, натягивая телефонный шнур-спиральку до предела. Он не знал, как признаться, что он почти не мог спать, и вчера его отчаяние дошло до предела настолько, что ему необходимо было услышать хоть чей-нибудь голос. В том, что он отчаянно хотел услышать голос именно Майка, он не хотел себе признаваться. — Ничего такого, — отмахнулся Уилл. — Просто… — Просто… - Майк, распробовав это слово на вкус, неудовлетворённо цокнув языком. — Когда ты говоришь, что всё просто, — значит, ни черта не просто. Уилл? В его вопросительной интонации было что-то из прошлой жизни: именно так Майк раньше, когда они были ещё детьми, «проверял» его, заглядывая ему в лицо и озвучивая простое «Уилл?». — Я… — Язык снова прилип к нёбу. Уилл с силой сомкнул веки. — Майк, скажи… А ты не чувствуешь, что… ну, не чувствуешь чего-то странного? — Почти прошептал Байерс в трубку так, словно выпытывал секрет. — Например? — Непонимающе, но таким же полушёпотом уточнил Майк. — Ну… — Тяжёлый ком в горле мешал говорить, и Уилл кашлянул несколько раз, пытаясь от него избавиться. — Может… странные вещи? Майк молчал. — Уилл? — Наконец переспросил он, и в его голосе было непонимание, беспокойство и, что задело Уилла больше Майк делал, а точнее, не делал, за последние пол года — та самая интонация, от которой он устал. Этот тошнотворно-заботливый тон, как у его мамы, в котором сквозило «с тобой что-то не так». Напоминание о его травмированности, о его неполноценности. О том, что за ним нужен глаз да глаз. Будто Уилл был фарфоровой статуэткой, которая уже однажды разбилась и теперь требовала особо бережного, но унизительного обращения. — Это не то, о чём ты думаешь, — почти сердито оборвал его Уилл. — Я не… Я в порядке, Майк, просто я чувствую кое-что странное, и хотел проверить… Хотел свериться, вдруг ты… тоже… Его голос становился всё тише и тише, теряя запал и уверенность, пока не стал тонким и слабым и не смешался с телефонными помехами. — …Я больше не чувствую его, если ты об этом, — тихо объяснился Уилл. — Я не чувствую Векну. У меня нет видений. Я бы сразу сказал, я бы… позвонил бы раньше. Это… другое. — Уилл глядел перед собой, на миг переставая видеть комнату и представляя вместо неё Изнанку. То место, где он провёл почти неделю в холоде, пустоте и одиночестве. Он почти начал осязать её вокруг себя. Почти чувствовал её леденящий холод кожей. Затылок его покрылся мурашками, и они опустились по позвоночнику к низу спины. Он сглотнул и прошептал своё самое страшное опасение, которое было единственным логичным объяснением для того, что происходило с ним в Нью-Йорке, в его маленькой комнате в общежитии при университете. — Мне кажется, новые Врата могут открыться где-то рядом. Не знаю, как — мы же всё уничтожили там… Но… Майк перебил его: — Уилл, этого не может быть. Прерванный, выдернутый из того видения, которое само собой проступило в памяти, как кадры на проявленной плёнке, Уилл с удивлением закрыл рот, клацнув зубами. Голос Майка стал более сухим и пресным: — Мы взорвали Изнанку. Её больше нет. То, другое измерение, может, и осталось где-то там, но… Те твари больше не смогут проникнуть сюда. — Но Майк… — Уилл. — Перебил его тот, и имя повисло в воздухе предостережением: «не надо». Глаза Уилла стали горячими. Он сглотнул. Конечно, Майк не хотел ничего слышать. Те времена, когда он верил Уиллу на слово и был готов пойти ради него на всё, давно прошли. — Ладно, — прерывисто выдохнул он в трубку. Ущипнул себя за переносицу указательным и большим пальцами. Затем повторил, как мантру: — Ладно. Как скажешь. В груди опустилась тяжесть, и Уилл хмыкнул. Нелепо, что он рассчитывал, что может рассказать о своих ощущениях Майку. Очевидно, не после того, как они разминулись в жизни. Но Уиллу не хватало разговоров с ним. Уиллу не хватало его. — Я… я не знаю, что сказать, — признался Майк. — Не хочу быть тем, кто указывает тебе, что делать. Не хочу, чтобы ты думал, что я думаю, что ты сошёл с ума… Чёрт. Я беспокоюсь, ладно? Я не… — От свистящего, наполненного отчаяние звука, с которым Майк выдохнул в трубку, у Уилла поползли мурашки по рукам. Это были другие мурашки, не как от Изнанки, не как от Векны. Он прикрыл веки, пытаясь снова уловить дыхание Уилера. — Я беспокоюсь за тебя. Сердце Уилла провалилось в желудок, и он сжал край футболки влажными пальцами. — Я позвоню завтра, ладно? И Уилл, не отдавая себе отчёта, ответил. Голос его не слушался, и получилось слабо, вымученно: — Хорошо.

***

Этой и последующими ночами все те потусторонние явления, которые мучали Уилла неделями, словно узнав, что о них заговорили вслух, решили повременить, дать Уиллу фору, отсидеться. Уилл больше не слышал шорохов, не чувствовал присутствия. Он спал урывками, то и дело просыпаясь от шума за окном или шагов в соседних комнатах. Его сон был чутким и поверхностным, но ему удавалось спать без привычных кошмаров наяву. Они с Майком говорили обо всём и ни о чём одновременно: их разговоры не длились долго, но если бы кто-то попросил Уилла пересказать их вкратце, тот бы не справился. Потому что какой-то конкретной темы у них не было — всего понемногу. И это очень напоминало Уиллу былые времена, когда говорить с Майком ему было так же легко, как дышать. Иногда они обсуждали события. Например: что странного случилось за день на работе или в университете. Может быть, кто-то нелепо поскользнулся и упал лицом в лужайку, или кто-то был очень странно одет, или как Уилл заметил очень подозрительные заметки на полях любовного романа, который читала его соседка по парте, или как Майк снова перепутал все заказы и чуть было не отдал «Секс на пляже» беременной девушке, которая просила молочный коктейль… Иногда они обсуждали людей, с которыми был знаком только один из них. Потому что естественно у Майка появились хорошие знакомые на работе — друзьями тот их называть не решался, и Уилл испытывал от этого странное, неправильное удовлетворение. — Как там… Сильвия? — Во время одного из разговоров спросил Уилл, как бы между делом. — Кто? А, Синтия! Неплохо, сегодня задержался немного, чтобы помочь ей с генуборкой. Гости нам все столики заплевали. Уилл рассмеялся неестественно высоко, напряжённо, и не знал, что сказать дальше. Он удовлетворил своё любопытство, и теперь не знал, что делать с внезапной находкой: с тем, как голос Майка потеплел, когда тот говорил о совершенно незнакомом человеке. Уловив его замешательство, Майк выдохнул в трубку почти раздосадованно: — Мы не… — заикнулся он, протягивая гласные, очевидно, имея в виду, что между ними не было ничего, кроме рабочих доброжелательных отношений. Щёки Уилла потеплели. — Майк? — Окликнул он друга, и его губы растянулись в робкой полуулыбке. Майк замялся. — М-м… Ну, она как-то раз звала меня на кофе, — признался он, в потом неохотно добавил: — Может быть, пару раз. Но я отказался. — Может, стоит попробовать? — сказал Уилл, не подумав, накручивая провод на палец. Снова повисло молчание, и только когда Уилл понял, что именно сказал не так. Это была тема, которую не стоило поднимать. Не по телефону. И вообще — не с Майком Уилером. — Мне не хочется, — тихо выдохнул тот в трубку, и его голос был уставшим от горя. — Ты скучаешь по ней? — После долгого молчания произнес Уилл, хотя, конечно, знал, что Майк не просто скучал. Это было бы слишком просто. Уилл знал, что Майк тосковал по Эл так сильно, что не мог думать ни о чем другом. Уилл был рад слышать, что у того появилась работа и Синтия, потому что… Ну, потому что самого Уилла не было рядом, и он был рад знать, что Майк нашел другие точки опоры кроме него. Потому что «опора» из него, в любом случае, была бы так себе. Как колченогий стул на трёх ножках. Но тем не менее, Уилл спросил это не для того, чтобы разбередить почву у Майка под ногами, а чтобы дать понять: не он один думал о ней. Не он один помнил об Эл. Не он один винил себя каждый день за то, что остался жив, а она — нет. Майк ничего не ответил. Слова были излишни. — Извини. — Сказал Уилл. — Ничего. Просто не хочу говорить о ней. Уилл понимал. Было много вещей, о которых он сам не был готов говорить. Они проболтали ещё полчаса, обсудив новые песни The Cure и поднявшиеся цены на аркады. Казалось, будто бы они снова болтают после школы, когда по какой-то причине не могли провести время в подвале Майка, и поэтому вынуждены перебрасываться фразами по телефону, довольствуясь неполноценной заменой общению. Сейчас же эти звонки — всё, что у них было. Сердце Уилла было не на месте от этой мысли. Это было неправильно. Не так их отношения с Майком должны были сложиться. Лучшие друзья не должны забывать друг про друга. Вот только Уилл не забывал. Ни на день, ни на минуту. Просто — Майк был прав в том, что «простого» в этом не было ни капли — всё было очень запутанно.

***

Так прошла неделя. Майк звонил ему каждый вечер, и Уилл с тяжёлым чувством на сердце думал о том, что это могло стать его новой привычкой. Такой, как ковырять заусенцы на пальцах или заправлять отросшие пряди волос за ухо. Ждать его звонков. Ждать, когда сможет услышать его голос. Уже знакомая, вязкая боль снова пробудилась в его груди, напоминая ему о том, кем он был. Что будь ему одиннадцать, пятнадцать или девятнадцать лет, он всегда будет ощущать эту зияющую пустотой дыру в своём сердце в том месте, где должен быть Майк. Это была пятница. Последние часы занятий прошли как в тумане: живот крутило от голода, и Уилл мечтал о том, как скорее выйдет на мартовский воздух и как забежит в маленькое кафе недалеко от кампуса, где продаются самые вкусные в этом районе хотдоги. Слизывая с пальцем горчицу, он шёл вдоль шумной улицы большого города, и его голова была удивительно пуста. Он заинтересованно отметил, как свет причудливо падал на стеклянные витрины винтажного магазина и как заставлял начищенные чайники и ряды латунной посуды блестеть, разбрасываясь солнечными зайчиками. В соседнем доме было швейное ателье, владелица которого всегда курила у входа — они с Уиллом переглянулись, и он слегка улыбнулся ей уголками губ. По другую сторону улицы шла шумная толпа подростков: тоже освободились с занятий и теперь смеялись над дурацкими шутками и не всерьёз толкали друг друга. Впереди был большой перекрёсток, на котором Уиллу нужно было свернуть направо, и он прошёл его на автопилоте, погружённый в себя. Не то, чтобы он думал о чём-то конкретном: долгий день высосал из него все силы, и он хотел скорее прилечь на свою скромную одноместную кровать. В воздухе пахло весной, и впервые за долгое время Уилл смог вдохнуть полной грудью. Вечер пролетел незаметно: Уилл почитал книгу под музыку, а затем засел за задание по живописи, подняв голову только когда закат окрасил его комнату в оранжевые полутона, и ему пришлось зажечь настольную лампу. Он поработал ещё немного, перекусил, и снова приступил к делу. И только когда стемнело окончательно, а глаза его стали закрываться от усталости, он понял: Майк всё никак не звонил. И тут же странное чувство скрутило его внутренности в петлю. За окном было темно, даже уличный фонарь уже не горел — значит, время перемахнуло за одиннадцать вечера. За стенами было тихо — вряд ли его соседи спали, скорее всего, просто ушли в клуб на дискотеку или в бар на концерт местной рок-группы. Там, где полагается быть молодёжи их возраста. Тени в углах сгущались, и Уилл измученно посмотрел на домашний телефон на стене. Ну же. Дыхание перехватило, и Уилл зажмурился. Сердце зашлось в новом, ускоренном темпе. Он попытался смахнуть это чувство с себя, как слой старой пыли: «Да в самом деле, я уснуть без него не смогу, что ли?» Он готовился ко сну как обычно, вот только все внутренности были напряжены как в ожидании удара. Уилл, однако, лёг в кровать, назло заставляя себя не отводить взгляда от тёмных углов, от дверцы шкафа, которая так и норовила скрипнуть от дуновения ветра из приоткрытого окна, и от письменного стола, где оставил свои художественные принадлежности, которые теперь отбрасывали острые тени в разные стороны. Он лежал без сна, и время шло, и он всё никак не мог привыкнуть к темноте, заставить себя перестать видеть в ней угрозу. Наконец, он закрыл глаза, смирившись со спазмом в горле и с холодом в затылке. «Всё нормально. Наверное, Майк прав. И Дастин прав. Может быть, этого и вправду нет. Может, я и правда…» Он ворочался, не в силах уснуть, пока сон не опустился на него, медленно и неотвратимо, заворачивая в свою непроницаемую простыню. Сквозь сон он услышал что-то странное. Сначала Уилл подумал, что ему послышалось: лёгкий стук, будто ветка била в окно. «Это из-за ветра», — сказал он себе, тут же проснувшись и попытавшись поймать взглядом её силуэт за стеклом. Но затем послышался новый стук — на этот раз с другого конца комнаты. Тоненький скрип, больше похожий на чьё-то надсадное дыхание. Шорох. Или шёпот. Слов было не разобрать: это было похоже на голос, до неузнаваемости искажённый радиопомехами, с уменьшенной громкостью, на грани слышимости. Уилл весь замер, пытаясь слиться с кроватью. Он хотел укрыться одеялом, но руки отказывались двигаться. Он не мог пошевелить пальцами. Попытавшись повернуться на бок, Уилл понял, что не может двигать ни одной частью своего тела. А звук тем временем креп, перемещался по комнате, как звук в стереосистеме — из одной колонки в другую, только перетекал плавно, как вода в водопроводной трубе. Свистел, нашёптывал, журчал в стенах, и Уилл задышал чаще, отчаянно пытаясь пошевелить хоть чем нибудь, хоть сбросить это оцепенение. Конечности казались налитыми свинцом, голова — горячей, как кастрюля с супом, который выкипел и расплескался по плите. Едкая желчь подкатила к горлу, и он хотел одного: проснуться. Звук прямо возле уха — тихий, щёлкающий, — напомнил Уиллу, что он не спал. Призрачное касание холода оставило на его щеке почти ощутимый след, словно возле лица провели холодным металлом, и с губ Уилла сорвалась череда прерывистых вдохов. Сердце замерло в горле, перекрывая доступ кислороду. Эти ощущения были такими реальными. Совсем, как тогда, в Изнанке, когда Векна поймал его и делал с ним всё, что хотел. Его живот скрутило фантомной болью. Он открыл рот, чтобы закричать, но не мог выдавить из себя ни звука. Уродливое, испещрённое шрамами лицо, не напоминавшее человеческое даже отдалённо, стояло перед его глазами: воспоминание настолько свежее, что почти кровоточило, сочилось чёрной желчью и отдавало потусторонним холодом. Теперь здесь были только они: Уилл и Векна. Уилл снова не мог пошевелиться, закричать или вырваться — только смотреть, будто со стороны, как будто собственное тело было ему чужое. Он чувствовал его везде: на своих губах, на лице, в конечностях, в желудке и в гортани. Кровь шумела в голове и стучала в висках. В глазах потемнело — не просто от темноты вокруг, а по-настоящему, будто выключился весь свет в мире. Будто наступила абсолютная чернота. Абсолютное ничего. И вдруг, посреди этого «ничего» — трель. Сначала Уилл подумал, что это часть видения. Новый способ, который Векна использовал, чтобы мучить его. Но трель повторилась — резкая, слишком резвая и живая для того мира, где он застрял. Она разрезала тишину, но темнота не хотела отпускать. Образ Векны всё ещё стоял перед глазами, расплывался в дымку, но Уилл уже видел сквозь него: обои, шкаф, край стола… «Телефон,» — подумал он. — «Это телефон». Он захотел встать. Добраться до источника звука. Тело не слушалось: по-прежнему чужое, неподъёмное, как огромный мешок с цементом. Он заставил пальцы дёрнуться, ладонь сжаться в кулак. Он впился ногтями в кожу, отрезвляя себя, приводя в чувство. Боль пробилась сквозь оцепенение, расколов ледяную корку, что наросла на его сердце. Комната медленно встала на место. И снова Уилл мог заметить, что темнота не была абсолютной: свет слабо пробивался под шторой, напоминая, что по улицам по-прежнему ездили редкие машины; едва слышный шум напоминал, что в комнатах по соседству кто-то жил; телефон всё звонил. Видение окончательно пропало, не оставив после себя ничего, кроме тяжести во всём теле и горького привкуса во рту. Щёки Уилла горели, а глаза щипало так, словно в них насыпали песка. Он попытался встать, и на третий раз тело, наконец, послушалось его, медленно, как шарнирная кукла, поднимая его на ноги. А звонивший был настойчив, и другие жители дома наверняка не были этому рады. — …Да? — Хрипло выдавил из себя Уилл, прислонившись взмокшим лбом с прилипшей к нему чёлкой к жёлтым обоям на стене возле аппарата. — Уилл!.. — Протянул Майк с облегчением. — Чёрт, думал, ты уже не возьмёшь… Ну, сегодня же пятница, я уж решил, может, ты пошёл куда, в Нью-Йорке полно мест, где можно потратить все свои бабки… Уилл рассеянно моргнул, сползая по стене на пол: телефонный провод натянулся. Голос Майка показался Уиллу странным, будто бы тот необычно растягивал гласные, но он списал это на последствия своего видения. — Нет, я… Я спал, — соврал Уилл, глядя на свои дрожащие пальцы. — Который час? Уилл пытался убедить себя, что все в порядке, хотя его сердце всё ещё колотилось в груди как отбойный молоток. — А… Я без понятия, чувак. Поздно. Мы что-то с Синтией засиделись. Поздно закончили смену, завтра выходной, решили: почему бы не по барам? И пошли. И как-то… — Майк запнулся. Его язык заплетался. Возможно, он потерял мысль. — У тебя голос странный. Ты прости, что разбудил. Не подумал, хах. Майк раньше никогда не называл его «чувак». Уилл никогда не слышал, чтобы Майк ходил по барам. И теперь Байерс понимал, что чужая интонация не просто так звучала странно-приподнято. Вряд ли в баре Уилер пил безалкогольный мартини. Майк раньше никогда не напивался. — Уилл? Ты чего молчишь? — Почти прошептал Майк в трубку, и язык не слушался его. Сердце Уилла, только начавшее успокаиваться, снова дёрнулось. — Ничего. Просто… — Уилл устало выдохнул, упираясь лбом в свои голые колени. Его спина была мокрая от холодного пота, руки дрожали, а перед глазами всё ещё плавала лёгкая дымка, смазывающая реальность. Голос Майка, искажённый связью, казался ему ещё дальше, ещё более недосягаемым, недоступным. Комок подкатил к горлу, и он сказал почти обиженно, намного резче, чем стоило бы: — Не важно, Майк. Иди спать. — Эй! Эй-эй-эй, нет, Уилл! — Запротестовал тот, пока Уилл пытался отскрести себя от пола, чтобы положить трубку. Непонятная злоба уже поднималась в груди, но Байерс и сам не понимал, что так вывело его из себя. Он чувствовал себя вымотанным, выжатым, как тряпка, и абсолютно ненужным. — Тебе опять кошмар приснился? Про который ты мне говорил? Ты, блин… Блин, Уилл, прости, что я тебе не поверил, просто… Ну, знаешь, это просто кошмар, типа, тебе же часто такие снились! Майк пьяно тараторил в трубку, но Уилл почти не слушал его. «Просто кошмары» не бывают настолько реальными, и Уилл был в этом уверен. Даже если никто не поверит ему, даже если он снова останется один… Он не мог делать вид, что это просто ночные кошмары. Он ведь чувствовал правду. Всё его нутро выло от знакомой боли. — Майк, — одёрнул он Уилера, и тот замолк, словно пришёл в себя. Он выдохнул прямо в трубку, и мурашки пробежались у Уилла по шее и рукам. А потом, после паузы, Майк внезапно предложил: — Слушай, а хочешь, я приеду? — Что? — Опешил Уилл. От Хоукинса до Нью-Йорка было двенадцать часов дороги по шоссе. — Ну прямо сейчас. Если сейчас стартану, то завтра к вечеру буду у тебя. Возьму отгул на понедельник. И на вторник ещё. Сходим куда-нибудь. Покажешь мне город. Хочешь? Уилл не позволил себе даже на миг представить, как это могло бы быть. Вместо этого он обрубил: — Майк. Ты пьян. Уилер хрипло рассмеялся. — Ну и что? Я ведь серьёзно предлагаю. Уилл прикрыл глаза, чувствуя, как влага скапливалась под веками. Это было глупое, пьяное обещание. После таких на утро говорят «я погорячился» или «да не мог я этого пообещать!». Он хотел поверить — так сильно, что аж заныло в груди. Но не мог. — Ты утром не вспомнишь, что звонил, — выдохнул Уилл, а затем заставил себя сказать: — Не надо, Майк. — Продиктуешь адрес? Сейчас только найду, куда записать… — На том конце послышались шорохи, стуки, а потом что-то с глухом стуком упало, и Майк чертыхнулся. Уилл не смог сдержать смешка. Он был уверен, что на утро Майк забудет и про их разговор, и про обещание, а мятый листок с адресом смешается с другими ненужными бумажками на журнальном столике в доме Уилеров, навсегда затерявшись среди прочей макулатуры между буклетом из городского музея и стикером с номером дантиста Холли. Но зёрнышко надежды проклёвывалось, удобренное неожиданным обещанием, и Уилл не заметил, как его губы дрогнули в подобии улыбки. — Только не езжай пьяный. Разобьёшься. — Да за кого ты меня держишь! — Притворно ужаснулся Майк. — Диктуй. Называя адрес, Уилл чувствовал, что ступает на скользкую дорожку ожидания. Совсем как когда они жили в Леноре, и он каждый день ждал письма от Майка, надеялся получить от него хотя бы пару строк, со сжавшимся сердцем проверял их почтовый ящик, где все письма были только для Эл. Уилл ненавидел это чувство: надеяться и ждать того, что никогда не произойдёт. Но Майк снова хрипло рассмеялся чему-то своему в трубку, и Уилл подумал: может быть, на этот раз будет по-другому.