I'm Not Here (This Isn't Happening)

Солнце уже поднялось выше домов, и его свет под острым углом проникал в комнату через щель между неплотно задёрнутыми шторами. Уилл медленно перевернулся на левый бок и открыл глаза. Слабые лучи мартовского солнца робко освещали спальню, окрашивая пространство в разные тона медово-жёлтого. В его комнате пахло настоявшимся теплом и пылью. Надо бы открыть окно. Уилл перевалился на спину, тяжело выдыхая через нос. Справа от него, на кровати, сопел Майк. Его рука свесилась с краю, почти касаясь кончиками пальцев плеча Байерса. Аккуратные фаланги были расслабленными, безмятежными. Уилл невольно засмотрелся на них. В голове лениво ворочались мысли, а грудь заполнило тепло, но Уилл был слишком рассредоточен, чтобы собрать эти разрозненные кусочки пазла в единое целое. Майк спал лицом в подушку, что было ему свойственно, и его чёрные кудри разметались по наволочке. Тёмные пряди переливались в свете солнечных лучей. Уилл замер. Ему не хотелось снова тревожить Майка. Тот спал так мирно, что на него можно было залюбоваться. Эта ночь была беспокойной. Майк сидел рядом с Уиллом, пока тот не уснул — Уилл не помнил, как это произошло. Его сознание, измученное переживаниями, в какой-то момент настолько устало от слёз, что попросту отключилось. Спал он, как всегда, урывками, то и дело открывая глаза, прислушиваясь к стуку собственного сердца, но видений больше не было. По правде говоря, теперь его волновала совсем другая вещь. Засыпать рядом с Майком было странно — если не сказать неловко, непривычно. Они уже очень давно не ночевали в одной комнате, не разговаривали допоздна и не спали рядом друг с другом — они регулярно делали это, когда были детьми, но в какой-то момент их взросления эти вещи стали слишком неловкими, чтобы продолжать. По крайней мере, для Уилла. Особенно для него: когда они всей семьёй жили у Уилеров после открытия разлома в Хоукинсе, он избегал совместных ночёвок и близости с Майком. Боялся, что что-то неправильное может вырваться из него в самый неподходящий момент. Что-то ужасное, что разрушит их дружбу. Что-то, что он прятал очень много лет глубоко внутри, куда не было доступа солнечному свету и где были похоронены самые его постыдные тайны и секреты, к которым относилось и это чувство трепетной щекотки в груди, которые у него вызывал Майк Уилер. Сегодня Уилл чувствовал себя лучше. Он внимательно наблюдал, как ресницы Майка дрожали, как он невнятно мычал в подушку, морща нос, и как слегка поджал губы, ворочаясь в постели. Майк широко зевнул, лениво приоткрывая глаза, и Уиллу пришлось прервать свою беззастенчивую слежку. — Уилл?.. — Хриплым ото сна голосом тихо позвал его Майк. Байерс улыбнулся одними уголками губ, переводя задумчивый взгляд на потолок. — Который час, Уилл? — Почти десять. Майк приподнялся на локтях, уткнулся лбом в подушку и измученно, сонно вздохнул, когда попытался подняться. Звук его голоса — вибрирующий, глубокий, — отозвался в грудной клетке Уилла эхом и заставил его вздрогнуть. Он сел на своём импровизированном матрасе и не смог удержаться: посмотрел на Майка, исследуя взглядом изгиб его спины, скрытой лёгким одеялом. Возможно, Уилл пялился слишком открыто: взгляд задержался на прогибе его поясницы, который отлично считывался даже под одеялом, и Уилл тут же смущённо перевёл взгляд куда-то в сторону. Куда угодно, лишь бы Майк не подумал что-то не то. Боковым зрением Уилл заметил, как брови Майка нахмурились. — Ты как? Тебе нехорошо? — Спросил тот упавшим голосом, внимательно вглядываясь в лицо Уилла. Тот не мог найти в себе сил снова посмотреть Майку в глаза. Сердце билось в груди слишком громко и слишком быстро. Уилл подтянул свой плед повыше к груди, прячась за ним, как за щитом. — Нет. Всё нормально. Просто… — Уилл не придумал, что именно было «просто». Хотелось оправдаться за то странное вибрирующее ощущение в груди, как будто Майк мог и вправду телепатически ощутить его на расстоянии вытянутой руки, если постарается. — Не выспался. Майк понимающе кивнул. В его глазах отразились воспоминания о долгой, эмоциональной ночи накануне. — В следующий раз, ты спишь на кровати, — безапелляционно заявил Майк, раскидывая руки в стороны и хорошенько потягиваясь. «В следующий раз», — мысленно повторил Уилл. Он сглотнул. Волна тепла поднялась к его лицу. Майк имел в виду, что останется ещё на ночь? Или что приедет снова? Или это было очередное абстрактное «в следующий раз», которое не несло за собой обязательств? Уилл незаметно тряхнул головой, отгоняя назойливые мысли, которые выводили его из себя. Почему-то всегда, когда он чувствовал это тепло в груди, находясь рядом с Майком или думая о нём, всегда приходил и этот противный голос, который пытался доказать ему, что Майк был хуже, чем на самом деле. Уилл скосил взгляд, снова цепляясь за профиль Уилера, освещённый лучом солнца, воровато просочившимся в комнату через зазор между шторами. Майк не был так плох. Он, вообще-то, действительно приехал, стоило ему пообещать. Это было ключевой переменной, которую нельзя было убрать из уравнения. «Тогда почему он не писал все эти полгода?» — Снова принялся за своё голос. «А почему я сам ему не написал ни разу?» — Злобно подумал Уилл в ответ. — Ну что? — Майк посмотрел на него через упавшие на лицо пряди тёмных волос, перебивая внутренний спор, о котором не имел ни малейшего понятия. — Ты покажешь мне свой Нью-Йорк, или как?

***

Они собрались неожиданно быстро: обоих подгонял голод и желание выйти на воздух из маленькой и тесной комнаты с жёлтыми стенами, которые давили на обоих после вчерашнего. На улице было хорошо. Весенняя свежесть в воздухе пробуждала чувство лёгкости в груди. На деревьях зрели зелёные липкие почки, а вишни и декоративные яблони уже начинали цвести, добавляя бетонно-серым и кирпично-коричневым улицам вкрапления белого и розового. Лёгкий запах цветов и солнца преследовал их, смешиваясь с запахами самого города: машин, бензина, выпечки и сотен прохожих, — пока они шли через сквер в сторону метро. На перекрестке проповедовал мужчина. Он был странно одет: джинсы были драными, куртка — старой и застиранной, а его ботинки были полностью расшнурованы. Лицо его было небритым, но наполненным тревожным, озабоченным воодушевлением. В руках он держал потрёпанный томик Библии. Он не просто читал стихи — он подзывал к себе людей, указывал на прохожих пальцами и агрессивно воззывал их к вере. Женщина, которую он дёрнул за рукав куртки, испуганно отпрыгнула от него и засеменила в сторону входа в метро, больше не оборачиваясь на него; прохожие обходили его по дуге, лишь бы не попасться в зону его внимания; стайка подростков наблюдала за ним издалека и украдкой посмеивалась, передразнивала. Чем больше город, тем больше в нем было городских сумасшедших — так говорили многие, кто жили в городах побольше, чем Хоукинс. На улицах родного города Уилла таких чудаков не было. Уилл задумался на миг, пытаясь вспомнить хоть одного, а потом вдруг понял, что этим городским психом был он сам. Странной легендой, о которой писали в новостях и шептались в каждом доме. Мальчиком-зомби, чьё тело сначала нашли в озере, а потом он таинственным образом вернулся к жизни. В Нью-Йорке никто не знал его. Не знал его истории. И, наверное, в этом и была проблема — причина, по которой он не вписывался здесь до конца. — Голодный? — Позвал его Майк, указывая широким жестом на небольшую пекарню недалеко от большой лестницы метрополитена, что уходила вниз под землю. — Можем перекусить сейчас, я уже умираю, как хочу сожрать чего-нибудь жирного… Уилл рассмеялся, пообещал Майку раннюю смерть он инфаркта, но всё-таки согласился на сладкую выпечку. Они купили каждый по огромному присыпанному сахаром и залитому глазурью пончику; Уилл заказал чёрный кофе, а Майк — маленькую баночку холодной колы. — Думал, ты не любишь кофе, — с набитым ртом заметил Майк, стирая сахарную пудру из уголка губ большим пальцем. Уилл пожал плечами, разглядывая солнечные блики на тёмно-коричневой поверхности напитка: — Бодрит. Знаешь, в этом городе приходится быть бодрым. Иначе не угнаться. — Да уж. Хоукинсу далеко до таких темпов: в одиннадцать утра у нас полный зал любителей выпить пива. Отличное начало дня, как считаешь? Уилл фыркнул. Он ненавидел пиво. Ненавидел пить его, не любил его запах и вкус. Он вообще не очень любил алкоголь. Пил всего несколько раз в жизни, и каждый раз заканчивался странно. Уиллу было очень плохо, и он просыпался на следующее утро, полный сожалений. Майк, судя по всему, пил чаще — Уилл, конечно, не был в курсе подробностей, потому что последние полгода прошли порознь. Но когда он ещё жил в Хоукинсе, в их компании — особенно со стороны Лукаса и Макс — часто звучали разговоры о том, где достать алкоголь, кто может его купить и пронести на вечеринку к друзьям из спортивного клуба Лукаса, и тому подобное. Они ведь все до сих пор были несовершеннолетними, так что алкоголь оставался вне досягаемости. Уилл нахмурился. Накануне Майк ходил в бар с Синтией — значит, она была немного старше? Или в Хоукинсе с каких-то пор не обращали внимания на возраст? Почему-то он опять думал о том, куда и с кем ходил Майк. Это начинало раздражать. — Кстати, ты так и не сказал, куда мы едем, — бодрый тон Майка прервал его навязчивые, бессмысленные мысли. — Ты же попросил показать город, — Уилл пожал плечами, рассеянно переводя взгляд на людей вокруг. Он по привычке пытался подмечать необычные черты внешности, интересные образы или запоминающиеся позы. Люди здесь были более колоритные. Другие. Хотя взгляд его, кончено, то и дело соскальзывал на Майка, и ему думалось, что вот Уилер, в отличие от него самого, отлично встраивался в шумную обстановку мегаполиса. Майк был таким же контрастным, как Нью-Йорк, фактурный, объёмный, рельефный: его волосы обрамляли лицо, как тёмные молдинги на узких арочных окнах бледных фасадов, иссиня-чёрные завитки спадали на лицо, словно орнаменты отлитой в гипсе лепнины, выкрашенной в тёмный цвет, а крупные очки добавляли уверенности и строгости, как кованые перила на крыльце. Образ его был смелый, рваный — в Хоукинсе из-за новой кожаной куртки и приталенных джинс на него могли бы посмотреть искоса и с пренебрежением, но в Нью-Йорке Майк сливался с толпой, идеально вписывался в неё. Уилл же казался простым деревенским парнем на фоне остальных. Уилл вырос на ярких комиксах, на музыке с кассетника, на прогулках в лесу, на походах в маленький кинотеатр по выходным, на субботних ярмарках в центре города. В любую точку Хоукинса можно было доехать на велосипеде или дойти пешком за час или полтора. Уиллу это нравилось. В детстве он обожал тот факт, что был знаком со всеми соседями и мог на Хэллоуин не бояться постучаться в любую дверь. Он любил лето в Хоукинсе за жаркое солнце и возможность искупаться в озере после долгих поездок на велосипедах наперегонки. Он любил осень за походы в лес, за День Всех Святых и День Благодарения. Зиму он любил чуть меньше — но холод был прекрасным предлогом задержаться у Майка в гостях или остаться на ночь и читать комиксы, тайком засиживаясь далеко за полночь. Весна для Уилла всегда была самым долгим, самым тягучим и полным ожидания временем года. Он наблюдал, как с каждым днём на деревьях разворачивается всё больше листьев, вслушивался в робкую трель перезимовавших птиц, и с нетерпением ждал лета. Но да — Уилл любил Хоукинс; по крайней мере, до того, как пропал в Изнанке. Но даже после возвращения эта любовь, тянущая в сердце, осталась внутри него. Майк всегда отличался: взрослея, он не переставал твердить, как сильно он хочет свалить, потому что Хоукинс был ему мал, как старые ботинки. В итоге, по иронии судьбы, именно Майк был тем, кто остался, а Уилл — тем, кто уехал. Майк жадно глотал колу из баночки, а затем, допив, смял её и метким броском отправил в урну. Уилл не заметил, как они дошли до метро, как спустились вниз по эскалатору и как быстро приехал нужный поезд. В Хоукинсе не было метро. Там даже электричек не было. Майк боялся летать на самолётах, но поезда он обожал — и с возрастом ничего не изменилось. Пришлось потолкаться с другими пассажирами, чтобы найти себе место в набитом до отказа вагоне. Прижатый к Майку, Уилл старался лишний раз не смотреть ему в лицо. Это было неловко — но они все были в одной лодке. В одном вагоне, если быть точнее. Большие города стирали понятие о личном пространстве. Тёплое дыхание Майка ощущалось в районе виска, и Уилл заставлял себя думать, что в этом не было ничего такого. Он смущённо улыбнулся, как бы извиняясь за причинённый теснотой дискомфорт. Майк тоже поджал губы и пожал плечами, рассеянно разглядывая людей в толпе и цепляясь за поручень. Через пару станций стало немного свободнее — им даже удалось сесть. Когда их состав выехал из туннеля под Канал-стрит и двинулся на огромной скорости вперед по открытому мосту между Манхэттеном и Бруклином, глаза Майка блестели от восторга: он не мог оторвать взгляда от окна, за которым открывался умопомрачительный вид на Даунтаун, мост и Ист-Ривер. Застеклённые дома, которые были визитной карточкой города, блестели в солнечном свете, и Майк щурился, жадно впитывал каждый визуальный элемент незнакомой ему архитектуры, пока дома всё мелькали мимо, и прикрывал глаза ладонью, как козырьком, чтобы солнце не слепило их. Уилл не смотрел в окно: он часто катался на метро просто так, когда ему было одиноко или тоскливо. Брал с собой альбом и Walkman, садился в конец состава и бесцельно ездил по городу, поэтому у него были любимые места и любимые маршруты. Иногда ему встречались одни и те же люди — он с удивлением отмечал это, потому что каков шанс встретить одного человека дважды в таком огромном городе, как Нью-Йорк? Уиллу подумалось, что если бы они с Майком родились здесь, то вряд ли когда-нибудь стали друзьями. Они вряд ли когда-нибудь вообще пересеклись. Они бы жили свои обычные, подростковые жизни, не зная ни про тайную лабораторию в Хоукинсе, ни про Элевен, ни про Изнанку, ни про Векну. Возможно, все события, что случились в Хоукинсе, не произошли бы. Или произошли, но с кем-нибудь другим. С другим Майком, с другим Уиллом. А они — жили бы в большом городе, не зная друг про друга. Он закрыл глаза, пытаясь представить, какова была бы его жизнь без Майка Уилера. Была бы она похожа на то, как прошли полтора года в Леноре, когда Майк не отправлял ему письма и не звонил? Была бы она похожа на его первый семестр в университете, проведённые в одиночестве и непонимании, почему же так сложно вновь заговорить со своим лучшим другом? Уилл с тоской в сердце понял, что опять разглядывал Майка: его очки блестели на солнце, и на губах его была улыбка — такая, какой Уилл не видел очень, очень давно, — а потом поезд снова зашёл в туннель, погружая его лицо в тень, лишая Майка возможности любоваться городом, в котором тот никогда до этого не был. Лишая Уилла возможности заметить лёгкую печаль на его лице, промелькнувшую лишь на миг. И Уилл понял. Нет. Лишиться Майка и не знать его совсем — это две абсолютно разные вещи. Если бы он не знал Майка, он бы смог как-нибудь жить. Нашёл бы смысл в чём-то другом. Нашёл бы друзей. Так же слушал бы музыку, играл в D&D, ездил на велосипеде или на метро, ходил бы в школу, а на выходных они с мамой и братом обязательно заглядывали бы в кафе-мороженое или в аркады. Он жил бы совершенно обычной жизнью — даже, возможно, был бы счастлив. Но знать Майка, а потом остаться, по абсолютно нелепой, несуразной причине, без него — это совершенно другое. Это было абсолютно неправильно. Это лишало его жизнь смысла. В груди снова поднялась знакомая боль, слишком хорошо ему знакомая. Майк сидел напротив и совершенно ничего не замечал. Они приехали к району Дамбо, когда солнце было в зените. Оба облегчением выдохнули, когда вырвались на улицу из душного метро, и затем расстегнули куртки, подставляя шеи теплу и ветерку. Уилл объяснял, что направлялись они в недавно открывшуюся художественную галерею. — Место немного… Ну, необычное, — замялся Уилл, ускоряя шаг настолько, что он шёл немного впереди, пока Майк поспевал за ним, то и дело оглядываясь по сторонам и с интересом разглядывая окружение. Район был спрятан под Бруклинским мостом, отчего создавалось ощущение, что весь квартал был отдельным тайным городом, скрытым от глаз обитателей мегаполиса. Под опорами моста гулял ветер, и грохот проезжающего поезда на минуту заглушил их голоса. Вокруг высились старые кирпичные корпуса с ржавыми пожарными лестницами и одинаковыми маленькими тёмными окошками — некоторые всё ещё пустовали, другие уже носили таблички с названиями галерей, культурных пространств и мастерских. — Это бывший промышленный район? — Уточнил Майк, уворачиваясь от прохожих, которые которые шли навстречу, не замечая их, и если Уилл уже привык маневрировать в толпе, то Майк был весьма растерян и то и дело врезался в кого-то. — Вроде того. — Кивнул ему Уилл через плечо. — Хорошее место, чтобы открыть галерею. Или студию. Майк нагнал его, выровняв шаг, и ухмыльнулся на бок, смахивая выбившуюся прядь волос с лица: — Когда выпустишься, тоже здесь откроешь мастерскую? Уилл промолчал и улыбнулся, поражаясь наивности хода мысли Майка. — Почти пришли, — вместо этого Байерс кивнул ему на один из кирпичных домов, возле которого за маленькими железными столиками на неказистых складных стульях сидели представители творческой молодёжи города. Они пили разливное пиво из узких стеклянных стаканов или свежесваренный чёрный кофе, раскуривали сигареты, громко разговаривали и смеялись. Уилл указал другу на вход, пропуская его первым внутрь здания. Изнутри пространство казалось намного больше, чем снаружи. Ремонт был простой: бетонный пол, светлые стены. Потолки были настолько высокими, что казалось, будто два этажа объединили вместе, уничтожив перегородку между ними. Внутри было тише, чем снаружи. Из маленьких колонок, расположенных по периметру под потолком, играла тихая инструментальная музыка с элементами компьютерной обработки; она задавала тон экспозиции, которая находилась в центре. — Воу, — Растерялся Майк. — Мне, кажется, нужен экскурсовод, или медиатор, или как это называется… Я не уверен, что без этого я пойму, знаешь… В центре помещения с белыми стенами, где они оказались, находилась огромных размеров инсталляция, напоминающая гору мусора: десятки, нет, сотни сплетённых между собой вышедших из строя электрических приборов, дорожные знаки, старые журналы, дискеты, шнуры и провода, десятки маленьких бумажек, заполняющие всё пространство между другими объектами, каждый из которых был своего цвета, неповторимой формы, переплетался с другими такими же, рождая абсолютный хаос, отсутствие гармонии, визуальный диссонанс, когнитивный шум… И, тем не менее, собиравшийся в цельную картину, в огромную волну, которая неотвратимо нависала над каждым, кто смотрел на неё, будто вот-вот готова была разбиться об пол, и снова развалиться на сотни маленьких кусочков, из которых была собрана. — Майк, — голосом, призванным успокоить, одёрнул его Уилл. — Забей. Просто рассматривай. Не важно, что… Ну, наверное, плохо так говорить, но иногда не так уж и важно, что хотел сказать автор. Иногда можно просто посмотреть и пойти дальше, если не понравится. — Мне нравится, — задумчиво протянул Майк, запрокидывая голову, чтобы рассмотреть поближе все детали. Они принялись изучать инсталляцию — и вскоре оказалось, что это, как Уилл и думал, далеко не единственный арт-объект, а лишь часть большого проекта, которая была размазана по всему кварталу. Взяв брошюры у информационной стойки, они отправились по маршруту, указанному на них — и это оказалось настоящим приключением по поиску инсталляций на улицах города. Часть из композиций удачно встраивалась в фасады домов, некоторые панно или небольшие скульптуры оказались спрятаны во дворах, вплетённые в локальную инфраструктуру, а о других приходилось выспрашивать у местных жителей и художников. Уилер с интересом изучал каждый найденный объект, будто они снова были детьми и играли в поиск сокровищ, и искренне сокрушался, что с собой у него не было фотоаппарата. — Всё равно это всё скоро либо заберут сами художники, либо уберут коммунальные службы: снесут, закрасят или просто снимут… Майк с сожалением в глазах рассматривал граффити на одной из стен: на нём была изображена абсолютная голая девушка в окружении цветов, сделанных из CD-дисков и кусков пластика на манер оригами. — Жаль, — сказал он. Уилл рассматривал инсталляцию: нагие, детализированные до мелочи изгибы тела казались неуместными, пошлыми в контексте маленького закутка между двумя возвышающимися кирпичными домами. Ему здесь было не место: словно сдавленное с обоих сторон, женское тело оказалось в тюрьме из пожарных лестниц и голых веток деревьев, одновременно и спрятанное от чужих глаз, и выставленное напоказ. У девушки не было личности: её лицо было скрыто объемной инсталляцией из собранных из мусора цветов — явная отсылка к творчеству Фриды Кало, — и Уилл нахмурился и смутился, когда заметил, с каким вниманием художник выделил её грудь, отрисовывая её намного тщательнее, чем всё остальное. Намеренно смещая акцент, заставляя смотреть только туда. Уилл почувствовал, будто его собственная одежда горела на нём, и ему захотелось помыться. — Жаль. — Повторил он, не глядя на Майка. — Но для них это просто мусор. — Очень красивый мусор. Уилл покосился на друга. Майк всё ещё разглядывал девушку, но его лицо было спокойным, заинтересованным — без той неловкости, которую Уилл чувствовал в себе. Интересно, о чём он думал? Вызывало ли её тело у него симпатию, влечение? Чувствовал ли Майк себя так же неуместно рядом с ней? — Что ты думаешь? — Прочистив горло, спросил Уилл, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Майк пожал плечами, продолжая разглядывать граффити. Затем поднял руку, указывая пальцем на часть рисунка: — Почему у неё шесть пальцев на руке? — Что? — Фыркнул Уилл. Он не заметил. — И правда. Бывает. Майк рассмеялся, жмурясь на солнце, быстро переключаясь на что-то другое. Но Уилл не мог выкинуть из головы эту маленькую странность. Лёгкий сбой, порождающий предчувствие, что что-то было не так.

***

Они снова обедали в забегаловке, далеко не уходя из квартала художников — Уилл мысленно считал оставшиеся в кошельке деньги, надеясь, что не сильно загонял себя в долги частыми походами в кафе. До стипендии оставалась ещё неделя. — Это невероятно, Уилл. — Майк приподнял густые брови, а потом сочно откусил огромный кусок от своего чизбургера с двойным сыром. Уилл поднял брови: ему потребовалась пара секунд, чтобы понять, о чём говорил Майк: о шедевре кулинарного мастерства или об их культурном выходе. Майк, однако, тут же продолжил, не давая ему времени что-то сказать: — Поверить не могу, что люди из хлама делают такое. — Это и правда… находчиво. — А вы делаете такое в университете? — Поинтересовался Майк, запивая колой. Уилл обмакнул палочку картошки-фри в кетчуп и закинул в рот, быстро прожёвывая её. — Пока нет. Если в следующем семестре выберу секцию современного искусства, то возможно… Майк внимательно смотрел на него, будто сканируя взглядом, а затем подвёл черту: — Нет, тебе такое не нравится. — Мне нравится, просто…- Уилл пожал плечами. — Мне по душе что-то более классическое. Мне нравится рисовать красками и углём. Люблю чувствовать материалы. Мне нравится рисовать с натуры. Он вспомнил про эскиз, где напортачил с пропорциями так, что пришлось его выбросить и начать заново. И ещё десятки неудавшихся работ, которые были стёрты, замазаны, разорваны и выброшены. Он вспомнил про альбом, полный набросков человека, так сильно похожего на Майка, но чьи черты лица в последнее время стали получаться неправдоподобно, потому что медленно ускользали из памяти. Уилл поднял взгляд на Майка, исследуя линию его скул и впадину над верхней губой. Он старался выучить их наизусть, прежде чем они снова расстанутся. Впитывал жадно, боясь, что мог не успеть. Майк слизнул соус с губ, а затем посмотрел в окно: — Гляди! — Он ткнул пальцем в здание, что было прямо напротив небольшого кафе, где они обедали. — Видишь афишу? Там, кажется, тоже что-то происходит… Зайдём? Уилл улыбнулся краешками губ и опустил глаза в свою тарелку. Он ожидал, что Майк будет с любопытством разглядывать экспонаты, но быстро заскучает, и они продолжат день чем-то более простым и понятным, как, например, походом в винтажный магазин с коллекциями пластинок или в книжную лавку в поисках редких экземпляров комиксов, которые он обожал. Но Уилер, казалось, втянулся. Он стремительно доедал свой бургер и, как думалось, не желал терять ни минуты. — Если хочешь, — с теплом, созревающим в животе, согласился Уилл. Чёрт, он надеялся, что Майк делал это не ради него. Что он терпел эти странные выставки и походы по райончикам, наполненным непонятными, эксцентричными людьми в странной одежде и со странными привычками, не ради него. Потому что если Майк не пересиливал себя, а действительно получал удовольствие, то Уилл готов был принять это на личный счёт — и подумать, что Майк действительно был полностью рядом, полностью и безраздельно с ним, готовый остаться, разделить с Уиллом его новую жизнь. Это было бы слишком смело — и слишком глупо, — поверить в это, а потом узнать, что это лишь вежливость или показной интерес, чтобы поддержать огонь угасающей дружбы. Они расплатились и, выйдя из кафе, перебежали через дорогу — это было точно такое же здание, идентичное по своей высоте и цвету с соседними, но Майка привлекла афиша, и теперь они стояли перед ней оба, разглядывая расписанный вручную кусок ватмана. «Стеклянный шкаф» было выведено прописью, поверх черно-белого изображения самого художника — молодого мужчины с тонкими чертами лица и ярко подведёнными глазами, чьи глаза были закрыты на фото, а голова слегка запрокинута вверх, уязвимо открывая шею. Уилл сглотнул. Он понял, о чём это. Он неловко покосился на Майка, ожидая, что тот тут же поймёт, для какой целевой аудитории была эта инсталляция, куда он так хотел попасть, но тот лишь молча стоял рядом, плечом к плечу, и смотрел на афишу. Байерс боковым зрением сканировал его лицо, ожидал реакции отвращения, или хотя бы непонимания, непринятия, но Майк… Он хоть и выглядел слегка озадаченным с нахмуренными бровями и сжатыми в тонкую линию губами, но вовсе не выглядел как человек, который вот-вот бросится бежать прочь. Он словно собирался с силами, набирался смелости. Он вытащил руки из карманов кожанки и потёр их друг об друга, на миг нерешительно сцепляя пальцы в замок, но тут же расслабляя их. — Кажется, закрытие через пару дней? — Сделав несколько шагов вверх по ступеням, Майк бросил на Уилла взгляд из-за очков, а затем кивнул в сторону дверей. — Не будем пропускать, м? — Ты уверен…? — Уилл не успел опомниться, как Майк уже пропал внутри — и ему пришлось поспешить, чтобы не отстать. В главном зале были и другие посетители, кроме них — он подошёл поближе, наконец вылавливая в толпе Майка и вставая ему за спину, — и все они стояли внутри полусферы, выстроенной из деревянных конструкций, к которым были привязаны, прибиты и приклеены разной формы зеркала. В помещении было практически абсолютно темно: лишь несколько лучей света прорезали пространство, раскраивали его на сектора — розовый свет смешивался с голубым, и в этой смеси рождался фиолетовый, рассеиваясь о поверхность призмы вверху инсталляции и погружая полусферу в тёплый, но слабый свет. Уилл сделал шаг вперед, проходя внутрь инсталляции, которая приглашающе развернулась вокруг своих гостей, обнимая их свои зеркальные объятия. Необъятная панорама — пять метров в ширину, — загибалась по краям, захватывала их в кокон замкнутого пространства, где свет, звук и отражение становились едины. Уилл присмотрелся: она была собрана, как огромная мозаика, из разных осколков, обрезков листов металла, отполированных настолько, что в них можно было увидеть собственное отражение, компьютерных дисков, да даже тарелок от барабанных установок, но, по большей части, всё-таки из зеркал, которые создавали ощущение, будто бы они оказались внутри огромного, но очень неправильного дискошара, вывернутого наизнанку, как старый футбольный мяч. Группа, которая была здесь до них, медленно отступила, переговариваясь, и покинула пространство, оставив их с Майком наедине. Когда голоса стихли, из тишины проступила музыка: Уилл не сразу понял, что она была здесь с самого начала, но настолько тихая и неуловимая, что сливалась с приглушёнными разговорами на улице и шумом воды в трубах, но теперь она звучала отчётливо, рассеиваясь эхом по пространству подобно свету. Луч света падал на одно из зеркал, отражался в другое, рассеивался через стеклянную призму, преломлялся, снова отражался и, наконец, снова уходил под потолок, где пропадал за пределами обзора. Взгляд Уилла бродил от зеркала к зеркалу, улавливая лишь отдельные элементы собственного отражения. Он бросил взгляд на отражение Майка в одном из зеркал: его профиль на миг показался Уиллу новым, неузнаваемым, будто бы идеально высеченной из камня фигурой, обрамлённой фиолетовым сиянием. Он точно так же разглядывал отражения, быстро пробежался взглядом по листу с аннотацией, а потом присел к полу, присматриваясь к инсталляции — Уилл сделал то же самое. Там, за зеркалами, на самом каркасе инсталляции, были фотографии. Они были частично скрыты, словно спрятаны от людских глаз. Уилл сразу вспомнил о моменте из детства, когда они только переехали в новый дом и делали там ремонт: сдирая старые обои, они обнаружили под ними несколько слоёв пожелтевших газет, где с фотографий на них смотрели люди, которых он никогда не знал, но чья история внезапно оказалась сплетена с его собственной. Вот и теперь, глядя на эти фотографии, Уилл снова чувствовал себя подсматривающим — но на этот раз не только за незнакомыми людьми, а за чем-то, что касалось его самого. И Майка тоже. На черно-белых фотографиях отчётливо читались два мужских силуэта. Уилл напрягся и затаил дыхание. Рядом с ним Майк несмело наклонился вперёд и тоже замер. Воздух между ними стал вязким. Это были обычные фотографии, будто бы из семейного архива, сделанные на плёночный фотоаппарат на фоне белой стены. Мужчины, изображённые на фото, сидели рядом: они не касались друг друга, смотрели в камеру, их лица были расслаблены и серьёзны. Но Уилл заметил. Как на одном из кадров их колени как бы случайно соприкоснулись на миг — и снова были разделены на соседнем. Как на следующей фотографии, ради которой ему пришлось отодвинуть один из осколков, мужчина вскользь бросил взгляд на другого… В животе дёрнулся страх, знакомый с детства. Это были просто фотографии. Просто двое мужчин, сидевших рядом. Ничего особенного. Ничего, из-за чего у Уилла вдруг пересохло бы во рту, и ему нестерпимо захотелось бы отвернуться. Уилл знал, что это значило — и отвёл взгляд в сторону, нечаянно натыкаясь на карие глаза через зеркало. Майк смотрел внимательно, он хмурился, его губы были сжаты в тонкую линию, он дышал неровно. Уилл мог бы сказать, что фиолетовый для него теперь — это цвет неловкости, цвет смущения, цвет замешательства. Потому что Майк выглядел именно так: растерянно, взволнованно, будто его застали врасплох. У Майка было такое лицо, когда они в детстве смотрели фильм вместе с мамой и Джонатаном, и на экране ни с того ни с сего началась сцена с жарким поцелуем. У Майка было такое лицо, когда им было четырнадцать, и во время одной из совместных вечеров с друзьями он случайно нашёл у Лукаса в рюкзаке презервативы. У Майка было такое лицо, когда Уилл открылся друзьям и рассказал им про своего «Тэмми». У Майка часто бывало такое лицо и после, но ни о «Тэмми», ни о чём-то, что так или иначе касалось личной жизни Уилла, они не говорили, как не обсуждали множество вещей, связанных с Хоукинсом, Изнанкой и Векной. Уилл чувствовал себя каким-то образом привязанным к своему секрету — тому, который должен был точно так же остаться в Хоукинсе, похороненным под слоем молчания вместе со всем остальным, что они согласились не вспоминать. Но теперь его секрет отчаянно всплывал на поверхность. Майк тут же отвёл глаза, стоило их взглядам в зеркале встретиться. Вместо целых лиц были только фрагменты. Уилл не мог видеть, как Майк поджал губы, как дёрнулся его кадык. Музыка стала громче, и чем дольше Уилл её слушал, тем яснее понимал: в этой музыке не было ритма. Она текла, как вода, но иногда — на долю секунды — в ней проступал другой звук. Шёпот. Или скрип. Или чьё-то дыхание за спиной. На какой-то момент Уиллу показалось, будто бы он всё ещё был в своей комнате в общежитии, что он не до конца проснулся или спал наяву — и он попытался найти опору в Майке, убедиться, что всё реально. Он повернулся направо — к Майку, чей образ полностью пропал из отражений, растворился в полутьме позади… Но в другой части композиции Майка не было. Только зеркала. Одно зеркало показывало только глаза Уилла, ищущие опоры в разбитой на осколки реальности, другое — только руки, нервно сцепленные в замок, третье — бледные губы, поджатые в волнении. Уилл видел своё отражение по частям, но никогда целиком. Само пространство не позволяло ему ощутить себя полноценным. Он бросил взгляд вправо — поймал отражение собственных глаз, которые показались ему чужими. Свет искажал пространство, и Уилл краем глаза уловил движение собственной тени. Она запаздывала, не попадала в такт. Отражения плясали, запутывали его — на этот раз, из одного зеркала на него смотрел он сам, но шестилетней давности. Маленький испуганный мальчик, пропавший в лесу и найденный мёртвым в карьере. Его восковые глаза смотрели не моргая. И от этого становилось не по себе — ведь живое должно моргать, даже если не хочет? Уилл прищурился — это игра света? — и отвёл глаза прочь, выше. Там в тёмно-зеленой поверхности стекла, он уловил полутень-полуотражение. Неуловимое, быстрое движение, будто бы он снова прятался в Изнанке и следил за силуэтами из укрытия. Байерс рефлекторно дёрнулся: тело готовилось бежать, но ноги не слушались. Они подкосились, стоило Уиллу поймать взглядом новое отражение, и Уилл упал тяжело, всем весом свалился вперед, больно ударившись коленями. На зеркальной поверхности, что предстала прямо перед ним, было просто его лицо. Абсолютно растерянное, разбитое. Трещина осколков рассекала его лицо на десятки маленьких частей, в каждой из которых он видел того, кто был отвергнут. Отброса, неудачника, задрота. Кого-то, кто вызывал только жалость. Быстрый взгляд налево — новое отражение, где его собственные губы, искривлённые в чужой усмешке, и безмолвно шептали: угроза, «сосуд», шпион. Уилл прерывисто выдохнул, зажмурился и привстал на коленях. Сжал дрожащими пальцами свитер на груди, слыша только загнанный стук своего сердца в ушах. Он привстал, пошатываясь, и нащупать устойчивое положение в пространстве не выходило. Бесконечное количество отражение сводило его с ума, пространство смыкалось вокруг него в кольцо, и Уилл окончательно потерялся, не зная, в какую сторону ему смотреть. Казалось, отовсюду на него были направлены взгляды — строгие, осуждающие. Непонимающие. Испуганные. Или это был его собственный взгляд, помноженный на сто? Новое отражение — Уилл не сразу понял, кто это. Лишь потом узнал знакомый изгиб полных губ, грустные глаза и сдвинутые тонкие брови. Эл. Её взгляд был до боли похож на его собственный, выражение лица отражало его эмоции. Он сжал губы — Эл сделала то же самое, продолжая молча, с осуждением глядеть на него из зеркала. Уилл зажмурился, покачал головой. В груди жгло от чувства утраченной связи, которая никак не желала обрываться даже после её смерти. Неужели теперь всегда будет так? Всегда в груди будет это тяжёлое, вязкое чувство, что это он должен был тогда, вместо неё… Так было бы честнее, правильнее. Он распахнул глаза, и тут же уловил в одном из отражений лицо Майка. Тот смотрел на него, не моргая — так внимательно, будто бы увидел впервые. Майк. Это был Майк. Он всё ещё был здесь. В груди что-то слабо, по-детски отчаянно дрогнуло. Уилл выдохнул с облегчением, поднимаясь на одно колено, чтобы, наконец, встать с пола, — но отражение Майка пошло рябью, и его лицо изменилось, будто по нему пустили трещину. Открытость растворилась в темноте карих радужек, и вместо неё пришло откровенное непонимание. Уилл замер. Его рука застыла в воздухе. По его спине поползли мурашки: в этом взгляде не было ни капли от того Майка, что провёл с ним последние сутки. Это был холодный, сдержанный взгляд. А потом… его губы дрогнули, подбородок дёрнулся, и на его лице расцвела гримаса отвращения. Будто бы наконец маска дружелюбия спала, и Майк осознал, что это Уилл — самая большая угроза. Уилл перестал дышать. Его желудок свело судорогой. И в этот момент Уилл увидел себя. Собственное отражение сразу во всех зеркалах. Сотни отражений, сотни его лиц — и на каждом была такое же отвращение, что и на лице Майка. В ушах зашумело, перед глазами всё поплыло, и он провалился куда-то в темноту. Стало абсолютно тихо. Абсолютно темно. Время перестало существовать. Пока из этого состояния Уилла не выдернула чья-то рука, что грубо схватила за плечо и подняла на ноги. Хватка была железной, но Уилл, медленно выплывая на поверхность реальности, отчётливо ощутил: она дрожала. Уилл выловил взглядом напряжённый профиль Майка: тот не говорил ни слова, стремительно уводя их прочь, и Уиллу только и оставалось, что идти за ним следом. В тишине частое и рваное дыхание Майка смешивалось с его собственным, точно таким же. Уилл, как во сне, подволакивая ноги за собой, послушно шёл — пока уличный свет не разрезал дымку перед глазами, а уличная прохлада не хлестнула по щекам. В свете заходящего за крыши домов солнца Уилл, наконец, увидел лицо Майка прямо перед собой: бледное, испуганное. Его рука всё ещё крепко удерживала Уилла за рукав его джинсовой куртки. Курящая возле входа в галерею группа молодых парней бросила на них заинтересованные взгляды, но тут же снова отвлеклась на прерванный разговор. — Пойдём, — сухо, на грани слышимости, одними губами произнёс Майк. Он с усилием отцепил свою руку от плеча Уилла и подтолкнул его в сторону. Во рту было сухо и горячо. Горло стало узким и тесным, как игольное ушко. Уилл не мог сглотнуть, не мог дышать. Когда они прошли пять или, может быть, десять метров, Майк остановился — Уилл понял не сразу, лишь когда прошёл ещё несколько шагов вперед в одиночестве. Вдали от входа было меньше людей, меньше любопытных глаз. Он прислонился к нагретой солнцем стене близ стоящего дома спиной, и повернулся к другу. Растерянно замерев, Уилл прикрыл глаза от яркого света. Образ Майка утонул в солнечных лучах. Уилл боялся на него смотреть. — Уилл? — Позвал его Уилер слабым, дрожащим голосом. Уилл не видел его лица — свет падал сзади. — Уилл, ты… Как ты? Уилл вдохнул носом, и в груди расползлась тупая боль. — В порядке, — он изобразил улыбку, и Майк шагнул к нему навстречу. Чувствуя на себе пристальный взгляд, Уилл сжался — он отвёл глаза, уставился на тротуарную плитку под ногами, на мелкие трещины в ней, на окурок, застрявший в решётке ливнёвки. Он смотрел куда угодно — лишь бы не в лицо Майку. Потому что если он посмотрит — то снова увидит. Его изменившийся, холодный взгляд. Тот излом губ. Неотфильтрованное отвращение, которое он поймал за долю секунды до того, как провалиться в темноту. Майк не мог не знать. Майк не мог не замечать, что Уилл всегда был немного странным. Не таким, как другие мальчики. Даже до того, как Уилл признался, что он гей, Майк не мог не заметить, как Уилл смотрел именно на него. Это было слишком очевидно, и Майк просто делал вид, что всё в порядке, чтобы сохранить дружбу. Уилл был слишком очевидным в своей глупой детской любви. Она должна была пройти, как только кончилось его детство. Таким чувствам нет места во взрослой жизни. Это грязно и мерзко. Особенно, когда объект этих чувств — это твой лучший друг. К горлу подкатила тошнота. Не от видений из прошлого, которые мелькнули в зеркалах — от себя самого. От того, как отвратительно он, наверное, сейчас выглядел со стороны: жалким, разбитым, с глазами, полными невыплаканных слёз, с трясущимися руками и неуверенной походкой. Конечно, это вызывало отвращение. Кто захочет быть рядом с человеком, которому постоянно плохо? Рядом с тем, кого здесь вообще не должно было быть. — Уилл. Голос Майка прозвучал совсем рядом. Уилл не заметил, как тот преодолел разделявшие их метры. Уилл сполз вниз, садясь на пыльный бордюр и пряча лицо в ладонях, и Майк опустился рядом. Его плечо упиралось в плечо Уилла, и Майк взволнованно заглянул ему в лицо, пытаясь найти ответ в поджатых губах Уилла и его приподнятых бровях. Спрятаться было некуда. — Посмотри на меня, ну же… — Голос Майка хоть и был слабым, но звучал почти умоляюще. В нём не было ни напора, ни брезгливости. Только простая, тихая просьба. Уилл не смог ослушаться и поднял глаза. Майк смотрел на него в упор. Уилл отдалённо, как из-за толстого стекла, слышал, что Майк очень часто дышал, будто пробежал милю. Солнце било сзади, окружая его фигуру золотистым ореолом, и лицо оставалось в полутени. Брови приподняты, сухие губы побледнели, зрачки слились с радужкой. — Ты видел его? Снова? «Хуже, — печально подумал Уилл. — Намного хуже». Он сглотнул. Горло саднило, во рту напрочь пересохло. Так хотелось пить. — Вроде того, да, — соврал он, переводя взгляд себе под ноги. Майк облизнул губы, качнул головой и прерывисто вздохнул. — Это ведь неправда, да? — Спросил Майк тихо, почти шёпотом. Чтобы это осталось только между ними. Шум улицы заглушал из разговор. — Уилл, ты ведь… Ты видел что-то другое, да? Что-то плохое? У него плохо получалось обманывать Майка. Только в очень больших вещах, которые парадоксальным образом ему удавалось скрывать намного лучше, чем маленькую ложь. Чувствуя фальшь, Майк протянул руку, перехватывая Уилла за рукав джинсовки. Уилл приоткрыл дрожащие губы, но звуки не хотели покидать его рта. Он заикался: — Я… Я- Такого не было раньше. — Уилл накрыл лицо ладонью, пытаясь стереть со лба холодный, липкий пот. — Я имею в виду, я… никогда не терял сознание, это- — Там было душно, Уилл. Темно, тесно, вот и… — Пытался успокоить его Майк, выдавая нелепые объяснения, но Уилл остервенело покачал головой. Он не мог выбросить из памяти тот взгляд, которым одарил его Майк, совершенно не свойственный ему, чужой, жестокий. И вдруг в голове коротким замыканием мелькнула мысль: что-то играло с ним, заставляло его чувствовать себя именно так. — Это он, — упавшим голосом прошептал Уилл. — Он заставляет меня видеть… То, что он хотел бы, чтобы я видел. Уилл прошептал это, и это осознание было настолько ужасным, что ему парадоксально стало легче. Ему было приятнее поверить в то, что Генри по-прежнему мог влиять на него сквозь пространство-время, чем то, что Майк и Эл ненавидели его. Майк убрал руку, но не отстранился. — Векна всегда бил по самому больному, — добавил Уилл. Он бил по самому больному. Тогда, в Хоукинсе, в восемьдесят седьмом, Генри подкидывал ему очень убедительные картинки того, как сложится его несчастная жизнь — в одиночестве, бесконечной боли и страхе. Уилл хмыкнул: как он не пытался избежать такого исхода, в конечном счёте Генри оказался прав. — Он умеет запугивать, — дрожащим голосом продолжил Уилл. — Но он никогда не придумывает что-то… просто так. Как бы это не звучало, но его видения всегда казались такими настоящими. Потому что они очень реалистичные. Они так ловко сплетаются с тем, что уже есть… Так, что не отделить от правды. Майк покачал головой, и на миг солнце осветило правую часть его лица. Оно было исчерчено сочувствием и печалью, и в этот момент Уилл отчётливо понял: Майк абсолютно не верил ему. — Твоя мама отрубила ублюдку голову. Топором. — Я знаю. — Уилл кивнул, ощущая, как пальцы Майка неуверенно сжались вокруг его предплечья поверх куртки. — Я видел. Но… Он видел, но этого было мало. Это не отменяло того факта, что часть Векны — часть Генри, — по-прежнему продолжала жить в Уилле, пускала в нём свои корни, и только крепче приживалась с каждым днём. — Уилл, — продолжал Майк, и его голос теперь звучал осторожно, взволнованно и терпеливо. — Я не знаю, что ты видел, но… Его нет. Он больше не может на тебя влиять. Это правда. Глядя в лицо Майка, Уилл понимал, что тот давно похоронил эту историю и готов до последнего утверждать что угодно, лишь бы снова в неё не погружаться. Майк хотел жить нормальной жизнью, а Уилл настойчиво тянул его назад. Байерс печально усмехнулся, понимая, какой это абсурд: жизнь текла своим чередом, мартовское солнце грело их лица, шумели машины, по тротуару сновали люди, совершенно не замечая двоих парней, между которыми была пропасть непонимания. Уилл выдохнул резко, почти зло. Он нахмурился, и его губы скривились сами собой: — Откуда тебе знать, Майк? Почему ты так в этом уверен? — Он поднял на Уилера горящий взгляд. Тот понятия не имел, о чём говорил; не понимал, каково это — каждый день чувствовать, что теряешь контроль; не принадлежать себе, видеть странные вещи и медленно сходить с ума. Уилл хотел было продолжить, вывалить всё это на Майка, чтобы тому наконец стало ясно, чтобы тот наконец перестал делать вид, что с Уиллом всё в порядке, но… Выражение лица Майка, которое открылось ему, заставило его замолчать. У него тряслись губы. В глазах стояла влага. Дрожащие пальцы то сжимали, то разжимали рукав его куртки, будто пытаясь нащупать границы тела. Будто Майк боялся, что Уилл растает, исчезнет, сольётся с красными кирпичными стенами этого района. — Что мне сделать, Уилл? — Дрожащим голосом, полным отчаяния, спросил Майк, и его лицо скривилось того, как он сдерживался. — Как мне доказать тебе, что… Как мне убедить тебя, что… Что это всё не взаправду, Уилл? — Майк отстранился от него, глубоко и прерывисто вздохнул, а потом снова повернулся к нему, взяв его замёрзшие руки в свои. — Ты реален. Я реален. А то, что ты видишь… Я клянусь тебе, всё кончено, я… — Майк шмыгнул носом, быстрым движением руки проходясь по покрасневшей щеке, а потом добавил упавшим голосом: — Я хотел бы, чтобы это был не конец, знаешь. Тогда, может быть, я бы мог… Я бы мог всё исправить, ну, знаешь, мы могли бы найти способ, как всё исправить, как всё переиграть. Как обычно — что-нибудь придумать. Потому что Истязатель Разума действительно мог быть во многих измерениях, и значит, могло бы быть другое измерение, где я смог бы остановить Эл… Где с тобой тоже ничего бы не случилось, потому что я был бы рядом на этот раз, и… — Майк опустил голову, упираясь лбом в свои колени. Его руки по прежнему крепко удерживали Уилла за запястья, и тот слушал его не дыша, боясь сказать хоть слово. — Но этого не важно, Уилл. Это не имеет смысла. Потому что этого не может быть. Реальность одна, и она вот такая, Уилл. Всё действительно кончено. Майк медленно убрал руки. Ему потребовалась минута, чтобы прийти в себя и выпрямиться. — Знаешь, — Майк продолжил так тихо, что Уиллу пришлось напрячься. Он облизнул сухие губы. Уилл смотрел на профиль Майка, а тот глядел перед собой, но его взгляд был отсутствующим. — Когда ты позвонил мне и рассказал про свои видения, про странные звуки, и прочее… Я думал, тебе станет легче, если я приеду. — Майк… — Уилл устало прикрыл глаза. Солнце просвечивало веки, и Уилл видел только красный свет. — …Но я сделал только хуже, — Майк печально усмехнулся, зарываясь длинными пальцами в густую копну волос. Он снял очки, открывая своё лицо — и Уилл вздрогнул, когда заметил, что его ресницы были абсолютно влажные, но тот не позволил себе проронить ни слезинки. Сердце Уилла сжалось. — Прости, — глухо ответил он. Уилл правда не хотел портить этот день. Он не хотел портить того, что было между ними, и что могло бы быть. — За что? — Робко улыбнулся ему Майк, поднимаясь с места и вставая в полный рост. Теперь он загораживал Уиллу солнце, и он больше мог не жмуриться. Вместо этого он опять разглядывал Майка, и это медленно его успокаивало: рукава чёрной кожаной куртки собрались в складки у локтей, из-за ворота торчало яркое пятно вязаного свитера, металлическая пряжка ремня блеснула, когда Майк переступил с ноги на ногу. — С тобой всё в порядке, Уилл. — Майк замялся на миг. — Я имею в виду… Ты нормальный, Уилл. Это нормально, что тебе всё ещё плохо. То, что случилось — не думаю, что это вообще можно забыть. Любой бы на твоём месте переживал. Уилл пожал плечами и опустил голову. Ему было настолько плохо, и это длилось настолько долго, что уже стало частью его, и он не был уверен, осталось ли что-то кроме этого. Остался ли внутри него тот Уилл, с которым Майк согласился дружить, когда они были маленькими. Даже после того, через что им пришлось пройти в Хоукинсе, в Майке оставалось что-то детское, невинное, до трепета простое, и Уилл не хотел бы окончательно испортить его, извозить в грязи своих проблем. — Мы можем сходить в другое место завтра. Где не будет зеркал, странного света и темноты, — наивно предложил Майк, и в его робкой улыбке читалась слабая надежда, которую он не терял даже рядом с таким безнадёжным человеком, как Уилл Байерс. И хоть грудная клетка Уилла до сих пор болела от любви, которая так никогда и не прошла, даже не стала слабее, ни капельки не улеглась и не успокоилась — Уилл вдруг отчётливо осознал, что Майку было не место рядом с ним. Лучше бы он так никогда ему и не позвонил. Это было бы правильнее, чем настолько сильно нуждаться в Майке. Правильнее, чем хотеть его рядом с собой каждую секунду жизни. Это было бы намного милосерднее по отношению к нему. — Майк, поезжай домой, — выдохнул он вместо ответа, как в замедленной съёмке наблюдая, как лёгкая улыбка сползла с лица Майка, и его лицо стало похоже на маску. Тот замер. Его пальцы перестали теребить очки. — Ты прав. Ты приехал — и мне это не помогло. Но спасибо тебе за это. Я был рад тебя… — Что? — Запоздало перебил его Майк. Он выглядел так, будто с размаху врезался в стену на полном ходу. — Я был рад тебя видеть, Майк, — улыбнулся Уилл. Майк весь подобрался, вытянулся. Он приоткрыл рот и готов был возразить, но Уилл остановил его, вытянув ладонь. Он поднялся с бордюра, отходя на пару шагов влево, прочь от Уилера. Смотреть на него было невыносимо. Тем более в глаза. Поэтому Уилл сверлил взглядом свои старые конверсы, и картинка плыла, затуманенная и похожая на кадры из фильма. — Уилл, но… — Правда, спасибо что приехал. Сорвался, ехал весь день, чтобы просто меня увидеть — это было неожиданно. Но… — Поджатые губы Уилла напряглись в подобии слабой, робкой улыбки. Он запнулся, подбирая слова, но подходящие всё никак не находились. — Но ничего не изменилось, Майк. Мне всё так же страшно. Так же одиноко. Я всё так же вижу то, чего не видит никто другой. И я всё так же… Он не договорил. Не смог. Слова о сердечной боли, которая жгла его изнутри все эти годы, застряли где-то в горле, не в силах прорваться наружу. — Всё так же — что? — Майк шагнул к нему. Теперь они стояли почти вплотную. — Что, Уилл? Уилл покачал головой. Глаза защипало, и он отвёл взгляд, уставившись куда-то в сторону: на кованые перила у крыльца, на машины, на прохожих. — Это неважно. Пожалуйста, поезжай. Майк медленно отступил назад. Уилл глубоко вздохнул, осознавая, что почти не дышал, как положено, всё это время. Пользуясь возникшей между ними заминкой и замешательством Майка, Уилл нырнул в сторону, быстро набирая шаг в сторону метро. Майк остался стоять позади, посреди улицы, в незнакомом районе чужого города, растерянно глядя ему вслед.

***

Уилл спустился в метро на автомате. Сел в нужный поезд, уставился в темноту тоннеля за окном, пока сознание не отключилось само собой. Он уснул и проехал свою станцию. И ещё одну. Когда он очнулся и вышел из метро, солнце уже почти зашло. Он решил дойти пешком. Солнце медленно спускалось к горизонту, и всё вокруг — деревья, фонарные столбы, лавочки, люди — теперь отбрасывало вытянутые, как прогоревшие спички, тени. Уилл прикрыл глаза. Его горячие щёки хлестнул прохладный ветер. В груди было пусто, там гремело эхо уходящих составов метро, там чирикали птицы и завывал ветер. Уилл почувствовал холод на щеках, и небрежно стёр со щеки тонкую, непрошенную дорожку влаги. Проходя мимо швейного ателье, он заметил его хозякйу, привычно курящую у входа. Она одарила его взглядом, полным жалости. Дорога к общежитию заняла много времени, и дошёл он лишь когда полностью стемнело, и тогда вина остро вонзила иглы в его сердце: надо было хотя бы предложить Майку переночевать. Было ли ему, куда пойти? Но от одной мысли, что Майк мог бы сейчас быть здесь, крутило живот. Уилл не понимал, как смотреть на Майка без чувства вины и желания сожрать себя заживо. Поэтому он не писал ему и не звонил. Быть рядом с Майком — значило всё время и себе, и ему напоминать, какой ценой им далась та победа. «Если это вообще была победа, — удручённо поправил его внутренний голос, которому всегда было, что сказать и как возразить Уиллу. — Потому что твои видения не похожи на победу. Скорее, на завершение первого раунда.» Уилл отгонял эти мысли, но к тому моменту, как он поднялся по лестнице на второй этаж, сердце уже взволнованно колотилось в груди, заглушая все остальные звуки. Стоя перед своей дверью, Уилл не мог пошевелиться. Он вдруг отчётливо осознал: у него не было ни малейшего желания заходить внутрь. За дверью было только отчаяние, бесконечный страх, постоянная потребность быть настороже, ожидание нового удара и всепоглощающее одиночество. Всё это он возил за собой, как багаж, который не мог отвязать — но именно в этом месте весь балласт и осел, поглотил пространство, пустил в нём корни. И Уилл понял: он не мог здесь больше оставаться.