Привет, как дела?

Пустой вокзал нам шепчет...

Он не подумал. Всё пространство мозга занял состоянием чужой собаки, освобождая его только для вызывающей головную боль работы, снова ненавистной, услужливо напоминающей: «Психотерапия – самый тупой, импульсивный и мерзкий выбор в твоей жизни». Какаши мог быть кем угодно, мог попасть куда угодно, но решил разобраться в себе, отце и застрял он именно в этом дерьме. И пока Мадаре становится легче, и пёсель переходит под полную заботу хозяина, каким-то образом взявшего больничный по уходу за ребёнком на неделю, Хатаке начинает мелко трясти. В мягком светлом кабинете, где медленно закипает новый чайник с управлением через телефон, Цунаде смотрит на него волком, и после пятнадцати минут сессии заключает: – Я настаиваю, что бы ты обратился к психиатру... «Снова» – повисает в воздухе между ними, раскачиваясь и очевидностью чугунной наковальни готовясь прилететь Какаши на голову, не встречая сопротивления, даже вызывая смешок – с такой менталкой ему только в псих. диспансер. Чёртово саморазрушение. – Ты последнее время думал о том, что бы прекратить практику? – Что? Какаши моргает – чёрт, он совсем забыл – в волосы пальцами забирается, мозг до стука в затылке напрягает и медленно-медленно головой мотает под беготню уже не милых гиперебливых кроликов, а ползучих тревожных тараканов в черепной коробке. – Только не говори... Но Цунаде продолжать данную тему и не планирует, стучит ручкой, после поднимается разлить им чай, диалог не прерывая: – Что ты чувствуешь? – Отчаяние, – тихо-тихо. – Как ты думаешь, дело в недавних событиях? – Нет... Хуйня-хуйня-хуйня. Цунаде просит дышать, продолжая обычный ритуал, будто ничего не происходит, будто он нормальный. Тревожная петля мыслей всхлопывается, пора бы вновь развернуть ситуацию, обжигая рот кипятком. – Нам нужно видеться чаще, – говорит в конце, и Какаши кивает, глупо улыбаясь. Она права и от этого только хуже. * Брось его – звучит понятно и логично. Любой бы уже кричал ему в ухо, да Какаши бы и сам кричал – часть его уже – но иррациональный страх одиночества и перемен, недоверие к Учиха Обито и сочувствие к Умино, вечная до пустоты в голове занятость и тупые попытки загладить то, что давно уже порвано – отличные оправдания собственной инертности. Он думает: нет времени – потом думает: время ещё есть – а потом решает: время на это не тратить. Дел у него и впрямь не мало, ещё и маленькому Мадаре спустя неделю магического отпуска Обито всё ещё нужен уход – Какаши сам не понимает, как становится частью ежедневной рутины чужого питомца, как получает личные ключи от чужой квартиры, как там появляются его вещи и как он начинает проводить там онлайн сессии, лишь бы подглядывать на спящего виновника происходящего – постепенно начавшего валяться на нём. Но дело же не только в чихуа-хуа, да? – Умри, – на твёрдый голос Мадара наклоняет голову в бок, ничего не понимая, особенно когда человек сжимает переносицу, вздыхая. – И какой день ты его учишь? Голову поворачивает, чуть клоня брови вниз, внимательно разглядывая Учиха Обито, только покинувшего душ. Прозрачные капли скользят по гладкой коже – та блестит в заходящем солнце. Вода впитывается в лёгкие домашние штаны, такие ядрёно-рыжие, что первые секунды хочется надеть солнцезащитные очки. Какаши не облизывает губы и не краснеет, хотя прекрасно понимает, что впервые может нормально рассмотреть верхнюю половину Учиха. – Четвёртый. – Вот как, – тот тишину разбавляет, подходя ближе. Забавно: почти ежедневно бывая в чужой квартире, Какаши, следуя расписанию, зачастую удаётся не видеться с её хозяином. Однако удача не могла преследовать вечно либо отворачиваться – решить пока не удалось. Они стоят плечом к плечу, под внимательным взглядом Мадары. – О, у меня есть идея! – шмыгнув носом, вскрикивает Обито, заставив двух существ рядом вздрогнуть. – Но это надо снимать. – Я не буду участвовать в твоих видео! – Ладно-ладно, – тут же выставляет руки в защитном жесте, – дай я хоть покажу. Какаши моргает пару раз – идея оказывается вполне сносной, даже забавной, только исполнение Обито превращает её в опошлённую провокацию, где он, так и не надевший домашнюю кофту, стоит на коленях, заставляя сердце стучать где-то в затылке. Глубокий вдох, выдох. – Сидеть, – внутри всё переворачивается, когда Обито синхронно с собакой садится на пол, но Какаши не подаёт виду. – Умри. Мадара непонимающе вертит большой шерстяной головой, когда видит своего настоящего хозяина, улегшегося на пол, он даже пытается приподняться и изучить ситуацию, но не успевает: – Молодец, хороший мальчик, – сколь можно ласково произносит Какаши, от чего у одной псины хвост начинает чуть ходить из стороны в сторону, а другая вновь садится на колени. Они делают вид, что Обито съедает лакомство с его руки, под недовольный визг Мадары Какаши чуть краснеет, когда чужой язык касается его кожи. К несчастью – выбор наконец сделан – так приходится повторить несколько раз, прежде чем до Мадары доходит, за что хозяина кормят, и он лично криво падает на бочок, замирая, получая первый кусочек моркови. Во второй раз исполнение выглядит почти идеальным и Хатаке довольно улыбается, надеясь покинуть место событий как можно быстрее, но взгляд переводит на Обито – тот уже раз пятый шмыгает носом. Осторожно касается чужого лица, карие глаза смотрят на него с детским непониманием. – У тебя кровь, – собственный голос похож на нежный хрип, медленно проводит большим пальцем под чужим носом, наблюдая как с заходом солнца темнеют глаза напротив. – Чёртов спрей, – Обито ухмыляется, облизывая губы, языком задевая его палец, прежде чем подняться. Одному нужна салфетка, а другому пора бы домой, хотя лучше бы в душ. * Квартиру Учиха Какаши изучает только спустя недели две столь интересного ритма жизни, открывая двери под недовольный цокот лап только поевшей сонной собаки. Наверное, не стоит напоминать Мадаре, что он сильный и независимый пёс с длинной инцестной родословной – обидится ещё и попросится на ручки. Спальни в квартире две, что на фоне историй про жизнь с поехавшим дядькой-дедом, – вполне логично, и, если у Обито явный минимализм бывшей комнаты подростка с аккуратно переклеенными обоями и полным отсутствием всего, кроме кровати и шкафа с вещами, то возможная спальня настоящего Мадары в тёмных тонах выглядит до приоткрытого рта роскошно, начиная с поистине императорского футона на возвышении, заканчивая гобеленом на стене. И конечно, вид из окна, будто житель комнаты король по-крайней мере нескольких кварталов. Пощёлкав клювом, Какаши заключает, что им с псом тут не место и уходит, перед этим крайне удивившись джакузи в ванной и проверив дерево в горшке у окна – настоящее и ещё живое. – Так он не только за тобой ухаживать умеет, – хмыкает себе под нос, беря шерстяной ком на руки, под хриплый рык. – И как эти двое сжились. Изучив «сердце» квартиры, Хатаке даже удивляется, возвращаясь в просторную гостиную-кухню в светлом интерьере, будто вся она, как и комната Обито, созданы отдельно от территории старшего. Хотя, Рин рассказывала, что они с Обито когда-то разнесли эту квартиру в процессе ссоры, правда о ремонте она не упоминала. Размышления прерывает поворот ключа в входной двери. Чёрт, за этими обходами он совсем забыл, что пора бы благополучно покинуть территорию, оставив почему-то зарычавшего Мадару в одиночестве. Стоит только двери приоткрыться, как Мадара срывается с рук и, не реагируя на команды, гавкая, летит на угрозу, что оказывается четырнадцатилетним подростком, за спиной которого, благо, появляется Обито. – Ах ты мелкий, – хозяин перехватывает гордого хищника, что пытается покусать побелевшего Саске. – Какого хрена... Это что за тварь?! – мальчик тяжело дышит, а Какаши не сдвинувшись наблюдает картину, пока его не замечают. – Хатаке-сан? – Хатаке... Какаши, забери эту псину! – Это твоя псина, вообще-то, – цокает, подходя за комочком гнева, что щёлкает зубами. Быстро покинуть территорию Какаши никто не позволяет, Обито практически насильно тащит его за стол, приговаривая, что купил еду в отличном ресторане, благо, Саске подтверждает громкие заявления кивками, удивительно спокойно отнесясь к другу своего учителя в квартире старшего недобрата. Хотя, не стоит врать себе – у Ируки на лице уже давно написано, кто кому тут друг, впрочем Обито не сильно отстаёт – никакой конспирации с этими двумя. Пока они едят, в ванной воет Мадара, что глаз начинает дёргаться, вопреки неплохой дозе успокоительных, прописанных для приёма по утрам. – Вас надо познакомить, – недовольно цедит минералку через трубочку. – С этой крысой? – Саске презрительно смотрит на дверь, затем на Какаши, реакцию получая лишь от Обито. – Он такой же породистый, как и ты! – И противный, как ты! – Вот как! – Обито хмурится, поднимая голову от ужина, пощёлкивая палочками. На брата не смотрит, только на Хатаке напротив, бессовестно предлагая, пока младший глаза закатывает. – Может ты этого засранца осмотришь? – Заплати и так уж и быть, – не отрывается от пустого перебирания кусочков рыбы, создавая ощущение, будто активно ест. – Может договоримся? – намекает, скорее из шутки, грозно оборванной: – Я сейчас цену в два раза подниму. – Да ладно, ты хоть тестирование какое-нибудь ему проведи, мальчик явно не в норме! Слышится вздох, Саске опирается щекой на кулак, выглядя действительно пустым подростком, но это не дело Какаши по десятку причин, по мимо близкого знакомства ученика с его парнем и, если натянуть сову на трёхметровый глобус, любовником. – Я не работаю с несовершеннолетними, – отвечает, ловя комбо непонимания от Учих, вынужденно добавляет, – больше не работаю. – А чем они недостойны? Не веришь в их проблемы? – Верю, – сухо произносит, всем видом показывая, что ничьё это дело, кроме как его. Мелкий остаётся и после ужина, а Какаши снова не отпускают, не то, что не слушая обоснованные претензии, касающиеся его настоящей личной жизни, но и обещая, самостоятельно доложить Ируке о происходящем, ещё и добавив просьбу оставить Хатаке на ночь. Угроза звучит столь же реалистично, сколь и бредово, зато серьёзный ребёнок пытающийся изучать английский, сидя за танка в гостиной, наконец ржёт в голосину, благо видя лишь спину гостя, а не напряжённые желваки, иногда выходящие на прогулку. Обито тоже не видит Какаши – лишь кидает короткие взгляды, пытаясь сдержать смех. Они стоят у светлого кухонного гарнитура с тёмной поверхностью наверху – Обито прямо у раковины, промывая пару яблок, а Хатаке где-то рядом со столом, не находя себе место ровно до того момента, пока один Учиха не берёт в руки керамический нож, а другой не затыкает уши музыкой, так что вряд ли услышит ядерный взрыв. Какаши обращается к первому: – Это нож от Рин? – он кивает на предмет с идеальной заточкой белого лезвия, расписанного узором сакуры, и розовой ручкой, кажущейся короткой в мужской ладони. Обито, навесу аккуратно разрезающий яблоко, замирает, разделив его по полам, з аметно как дёргается его кадык, прежде чем он откладывает одну часть. С профессиональной точки зрения, Какаши с вопросом ещё как проебался: он прекрасно знал, что Учиха вынес и сжёг все вещи Рин после одной из крупных ссор, кроме тех, которые он дарил – весьма интересный сюрприз на годовщину – те же начал ей отправлять или передавать после окончательного разрыва. – Да ты сексист, Бакаши, – наконец отвечает, половину деля на четверти, вырезая серединку и откладывая на тарелку. – Точно бы подружился с моим дедом. На улицу его выпускают вместе с Мадарой, перед этим жестом доброй воли скормив и ему, и Саске по яблоку. Правда выходит небольшая заминка – сначала приходится поехать в чужой машине на другой конец района, ближе к Накано, – до дома Саске, а дальше – в парк. За то Учиха, не отдавая Какаши его же телефона, торжественно клянётся на мизинчике, что довезёт его до самой квартиры, не объясняя, как доедет до пятого этажа, на этом силы ржать у ребёнка и закатывать глаза у взрослого заканчиваются. Едут в полной тишине, даже Мадара устаёт хрипеть с выходом подростка из машины, в конце концов Какаши не выдерживает: – Зачем ты его привёл? – Я что не имею права привести своего брата в свою же квартиру? – Мог бы предупредить, – чуть надувает губы, отворачиваясь к окну. Чёрт, эта ситуация превращает его в маленького недовольного мальчишку. – Зачем? В большинстве случаев, тебя уже нет. Тишина снова вешается между ними, лишь Обито начинает постукивать пальцами по рулю, и это весьма неприятно. Даже бесит. Но что-то поделать с этим неправильно, как и всё в этом чёртовом тупике, от точки до точки лишь глупость, неумение говорить и пустота. Медленное торможение всё равно заставляет вздрогнуть, прежде чем приоткрыть глаза, тут же приметив, что паковочное место далековато от парка. Какаши дожидается, пока разблокируют двери, с быстрой плавностью открывая – Обито ловит за руку. – Какаши, – смотрит куда-то сквозь пол, – давай покурим. Кивает, даже не задумываясь о предложении, хотя курили они вместе в последний раз в Киото. Сейчас тот далёкий спор неприятно давит на виски, а его окончание, за которое стоило бы попросить прощения, уже зажило на чужой руке. Шрамом. – Прости, что грублю иногда, – затягивается, пытаясь спрятаться, – я просто... – Я уезжаю в Киото, – полностью игнорируя. – На неделю, может две. Сезон через месяц начнётся. Месяц. Уже почти февраль. Жмурится, считая сколько всё это уже длится: раз, два, три, – с ноября. Кто-то живёт в таком ритме годами, а Какаши уже медленно готовит клиентов к перерыву, ища себе замену. Окурок обжигает пальцы – Хатаке шипит и никто не забирает остатки курева из рук, Обито лишь тушит свою, без тех же эмоций продолжая: – Мадара останется, Итачи будет следить за ним и квартирой. Если хочешь, заходи. – А когда ты уезжаешь? – Завтра. * Несмотря на все объяснения, Какаши всё равно до чёртиков пугается, когда спустя несколько дней обнаруживает в квартире худощавого паренька с длинными стекловидными волосами – в лице легко угадывается Саске, только кукольность обременена мешками недосыпа под глазами, что вряд ли хоть когда-нибудь исчезнут бесследно. В отличие от Какаши, Итачи реагирует лишь тогда, когда гость объявляет, что не только собаку пора бы накормить. – Когда я ел... – бормочет он, не отрываясь от конспектов и распечаток. – Вчера точно, а вы не можете помочь с психологией? Как оказалось, Итачи – студент какого-то крутого юридического с факультативом по психологии и редкой бытностью работы моделью, хотя представить, как гримёрам удаётся замазать его синяки под полуслепыми глазами весьма сложно. И именно из-за этих глаз его родители так часто отсутствуют в жизни младшего ребёнка. Психология в вузе Итачи весьма странная – Какаши и впрямь приходится поломать голову, изучая всё и думая о дядюшках Фрейдах и героических фаллосах, за то Мадара, почему-то невзлюбивший и Саске-старшего, почти успокаивается, только от разгрызания тапка Итачи не отказывается. В первые дни Учиха просто показывает пару заданий, а дальше или он, или программа в его чёртовом крутом вузе делает ход конём, требуя принести проект. За неделю размышлений и сбора информации даже Ируке прилетают вопросы по, вводящие в ступор сначала его мягкую психику, а после и его коллег – определённо, лучше не брать у учителей интервью о педофилии. Логичным показалось и вовсе достать из шляпы какого-нибудь психиатра, ещё и сотрудничающего с полицией по таким делам, но таковых ни он, ни уж тем более асоциальный студент знать не знают. Остаётся только идти на метафорический поклон к лучшему порталу в сообщество психиатров известному Какаши в принципе. – Так, ты точно не изнасиловал какого-то ребёнка? – первое что он слышит от Цунаде спустя пять минут объяснений уровня:«Нет времени объяснять, ты знаешь кого-нибудь работающего со следствиями по растлению малолетних». – Чего? – брови мгновенно пытаются покинуть земную атмосферу и улететь на луну. Такого ответа он не то, что не ожидал, а ахуел, наблюдая, как Итачи сдерживает смех – вот и включай на громкую с первых секунд диалога. – Ты не навредил кому-нибудь на фоне сложного нервного состояния? – уточняет, пока Учиха пытается ржать втиша и не дыша. Ему бы тоже пытаться не заржать, но всё ведь через задницу, шпагат и поворот на северо-восток? От разговора хочется пить, от факта, что придётся ещё и общаться с братом Цунаде – пиво, а от осознания, что Учиха близко знакомы с Сенджу, а Мадара и вовсе решил ебаться именно с дядей Цунаде – курить бамбук. Студент с ним остаётся солидарен, особенно после сбыта на него обязанностей по общению с Сенджу. – Да тебе похоже судьбой было велено с нами познакомиться, – Итачи хмыкает, поправляя волосы, способные отразить мир, и тоже обращает взгляд куда-то в пустоту. Они сидят на полу в гостиной – на мягком пушистом ковре, за спиной диван – рядом с Какаши дремлет грозный хищник. Уже час ночи, и всё выходит слишком спонтанно. Две банки пива на танка уже давно пусты, другие наполовину, глядя на Итачи, Какаши слишком быстро осознаёт, что Учиха и впрямь много не надо. Некоторым. Честно не помнит, что написал Ируке несколько или более часов назад, и к чему здесь остался, или причина была? Кажется у Итачи дедлайн горел? Сколько выходных он смог себе сделать? Один или два? Вроде, не пил, а мозг уже где-то в другой галактике, благо Учиха всё исправляет, спрашивая: – Вы кстати сколько с Обито вместе? А то он очень неразговорчив на эту тему, ну ты понимаешь... из-за Рин. – М, «из-за Рин», – Какаши хмыкает, передразнивая, встряхивая содержимое банки, с такими вопросами ни с этой дрянью подходить – в ней процентов маловато. Отвечать всё же решается. – Мы с ним не вместе. – Так вот почему он не оставил собаку на тебя, – для человека с уже помутневшим взглядом Итачи на удивление трезво звучит. – Ты ему нравишься, кстати. – Мадаре? – Что? – Учиха даже смотрит на него, переставая искать что-то в стене, по нормам личного приличия Какаши смотрит в ответ. – Старику вряд ли ещё хоть кто-то в этом мире понравится. Я про Обито... и он меня убьёт. Звучит так уверенно-несчастно, что Какаши вдруг смеётся, ставя банку на стеклянную поверхность и откидываясь назад – затылок удобно укладывая на мягкий край дивана. Итачи смотрит, будто перед ним поехавший идиот, затем в черноте чужих глаз, так по-холодному отличных от Обито, просыпается озарение. – Так, ты знаешь, – нахмуренные брови точно не идут лицу фарфоровой куклы. – Это не взаимно? – А что должно быть взаимным? – хмыкает, перекладывая Мадару себе на бёдра – тот стоически смиряется с реальностью. – Твой брат слишком сложный, чтобы с ним хоть что-то было взаимным. – Сложный? – Итачи смеётся, и, похоже, как у Учиха, у него есть на это право. – В нём сложности на уровне три в ряд. Веселье их не покидает, Какаши тянется к столику, еле добираясь до банки, на обратном пути обливая Мадару. Слышится визг, пёс вскакивает, щетинясь, кусая руки, попытавшиеся его удержать. Хатаке шипит, Итачи пытается принять участие, но вместо привычного приза или похвалы получает лишь задней лапой по лицу и складывается от пьяной боли – собаку приходится догонять в одиночестве, с пледом в руках. Выманить труса из-под дивана оказывается самым сложным, еле выходит расшатать ничего непонимающего Учиха, хотя надёжнее было бы просто придвинуть пьяное тело к одному концу. К трём утра, когда пиво давно высохло на чёрной шерстке, а Итачи пришлось отправить на этот самый диван в полулитургический сон, лакомство наконец привлекает Мадару. От такой победы хочется прыгать на месте, но голова слишком кружится, а впереди ещё мытьё собаки, выгул и кормёжка. Ближе к пяти утра он валится без ног на чужую кровать, чувствительным носом зарываясь в знакомую хвою и ладан, практически мгновенно засыпая, не нуждаясь ни в чём, разве что от объятьев хозяина измотавшей его псины не отказался бы. Не знает сколько времени прошло, но чувствует, как теплее становится, а где-то близко совсем ядрёно хвоей несёт. Тёплое дыхание у лица... отдаляется. Мычит недовольно, еле глаза приоткрывая, в полумраке знакомое лицо взглядом ловя, шепчет: – Останься, – а Обито с мокрыми волосами на это хмыкает, но остаётся, осторожно под одеяло забираясь. Какаши подбирается ближе, почти лоб к лбу, чувствует, что сказать что-то нужно, что-то более умное, чем простое «йоу», но ум прямо сейчас не его достоинство, однако говорит, продолжая разглядывать чужую усталость: – Ты не предупредил. – А ты пахнешь перегаром, – хмыкает наилегчайшая игра три в ряд. – Квартиру мне испоганить решил? – Пошёл на хуй, – морщится – внутри царапает, и хочется сбежать. – Ой, дыши куда-то не в моё лицо, – настроя не теряя, Обито ёрзает, чуть приподнимаясь, прежде чем перекинуть руку через него и прижать куда-то к ключице. Сначала ладонями в грудь упирается, а после, чуть чужой подбородок почесав, руку тоже перекидывает, обещая себе, что когда-нибудь начнёт нормально говорить и пошлёт всё это на хуй, а сейчас будет спать, в чужом тепле нежась. Просыпается, не хотя, и чувствует, что больше не уснёт, потому что в гостиной под гимн беснуется Итачи. Сначала думает, что у кого-то весьма экзотические вкусы, сильнее к теплу прижимаясь, чуть голову в бок повернув, поглубже в простынь и тело напротив пытаясь зарыться, пока носом рельеф шрамов не ловит, а слухом: – Блять, это что ещё за Ирука? Всё звонит и звонит, как это вырубить?! Вот же-ш, блядь. * Стыд испытывает: что, не хотя, отвечает и приезжает, оказывается, ещё и вчера почти ничего не сообщив. Ирука ничего не понимает, он волнуется – Какаши будто плевать, он молчит, не избегает, но говорит односложно, в себе скрываясь, будто сломалось что-то, где в глубине, за личностью, привязанностями, сознанием. К вечеру Итачи пишет, что брат Цунаде ответил, что брат как-то быстро его выпер и что на прогулке Мадара, как и они вдвоём, был вялым, и даже не пытался покусать его или Обито – это пугает, пока Итачи предполагает, что пёс просто соскучился по Хатаке. Другой Учиха просто не отвечает, чем бесит его тревогу, хотя разум давно напоминает о способности Обито не реагировать на уведомления по несколько часов. Начинает потряхивать – быть может дело в таблетках, забытых дня на два, ещё и смешанных с алкоголем? Придурок. За ужином еда в горло не лезет, в голове пульсирует и требует сорваться, свалить отсюда. Сам собой резко встаёт, чистые палочки на стол роняя: – Блять, я не могу здесь находиться, – и почти мгновенно, в чужие шокированные глаза не глянув, срывается в место – собираться и думая вызвать такси. – Какаши? Какаши, постой, куда ты?! – Ирука дёргается за ним, следуя в комнату, а там руку перехватывая, к себе развернув. Русые волосы его по плечам распались, желваки за округлыми щеками чуть гуляют, и Какаши болезненно осознаёт, что этого мягкого тёплого парня, на которого он так старался ровняться, совсем не смог заслужить. Умино никогда не был для него должным, пока он не вцепился в другого, сейчас дрожащим голосом забормотав: – Прости, я просто... – Хватит! – крик жёстко перебивает, а тело вздрагивает он неожиданности. – Скажи мне, что происходит? Саске сказал, что видел тебя у Обито, что ты там забыл? Если Мадара настолько нуждается в человеке, то почему это ты, а не он? Как много всего. Как много нормального колющего доверия, надёжной привязанности, здорового восприятия – до слёз Хатаке пугает и он руку выдёргивает, быстро к шкафу за кофтой подбираясь – на остальное уже плевать. А Ирука моляще шепчет, расшатанность тревожа, страх холодом сменяя: – Какаши, ты нужен мне... – Я тебе изменил, – смотрит в пол, первую попавшуюся кофту на молнии, накидывает, в капюшоне прячась. Мимо быстро проходит, надеясь, что от такого отход долгим будет, но в коридоре уже слышит: – Постой! Поговори со мной! Ты всегда говорил, что надо разговаривать! – Не сейчас, – шнурки завязывая, путается, ноги чужие замечая. – Какаши! – Ирука за грудки его наверх тянет, что капюшон с растерянного дрожащего лица спадает, а холод его голоса смешивается с коротким шмыганьем: – Разве ты не слышал меня?! – резко, ворот футболки чужой сминая, отталкивает. – Я изменил тебе! Я ебался с другим человеком! С Обито! Я терпеть его не мог, а теперь... – замирает, чувствуя, как слёзы копятся в глазах, а Умино у стены дрожит, вжимаясь. Вязкую слюну проглатывая, Какаши куртку с крючка хватает, телефон каким-то чудом не забывая, из квартиры сбегает, дверью хлопая.     На улице курит, в тень в другом районе забившись, пока такси ждёт. Первая, вторая, третья, всхлипом давясь, телефон затем отключая, в такси уже. Наверное, стоило бы Обито сказать, но, жвачку нервно за маской жуя, Какаши этого не хочет, впервые признавая, что просто боится короткого «нет». Что срыв его неверный, а действия глупы, чужие улыбки и смех, молчание и взгляды – считаны так хуёво, что вдруг найденные ключи от Накано в куртке радуют. У дома оказавшись, дыхание выравнивает, мозг в черепной коробке желая обнаружить, на время смотрит, надеясь, что они уже с вечерней прогулки вернулись. Обито открывает дверь: – Какаши? – вид его шокированный, на шее ещё забавно отпечатался мазок пены для бритья. – Ты разве не должен быть... – Я могу... – руку протягивает и белый след стирает, пока Учиха смущённо голову отворачивает. – Да, конечно – пропускает, рукой затылок почёсывая, в этой безразмерной лёгкой кофте с длинным рукавом выглядя так мило, что внутри всё согревает. Смотрит как тот заходит и снимает куртку. – Что-то случилось? – Да, я просто волновался и, – замолкает, наблюдая чужое волнующиеся внимание, – можешь меня поцеловать? – Ты хочешь поцеловаться? – тёмные брови ползут вверх, пускай не с целью покинуть стратосферу, но близко. – Если честно, я, наверное, хочу поебаться, – добивает, не глядя пяткой о носок кеды снимая. – Тогда, думаю, тебе нужно в душ, – смотрит куда-то в бок, руку с затылка не убирая. – Правда это самую малость неожиданно. – Что именно? – Какаши клонит голову в бок, осторожно опуская ворот маски. – Ну, что ты тут, и ты спросил и... Шаг вперёд – внутренне неизбежный – пальцы, вплетающиеся в чужую кофту на плечах и практически отчаянный поцелуй, смешанный со вкусом мятной пасты, такой же жвачки и ядом сигарет, что с зубов пытается смыть чужой язык. Рука осторожно ложится на поясницу, ближе прижимает, но Какаши отрывается. – В ванной есть смазка? –В шкафчике, но я её давно не обновлял. –М, я думал, ты ко всему готов. –Как пóшло. –О, правда?   *   Обито ловит его на выходе из ванной, шипит что-то под нос, когда замечает, что одежда снова надета. Губы напористо сминает, бесстыдно за собой ведя, спиной  пару косяков посчитав, хорошо хоть Мадара на кухне ест и этого стонущего позора не видит. До кровати добравшись, успевают футболки потерять, ещё и неловко Учиха носков лишив, ноги друг другу отдавив. Обито, развернув их, сверху над Какаши нависает, под затылок осторожно руку подложив, другой по телу вниз ведя. Хатаке мычит куда-то в поцелуй и чувствует себя правильно – когда пальцы входят, почти сопротивления не встречая, когда ладонь щеки касается так нежно, что, стоит только Обито оторваться, переводя дыхание, Какаши лицо его перехватывает. – Ты можешь быть грубее, – хрипло говоря, зацелованные губы облизывает. – Теперь ты можешь кусаться. – Больше не боишься, что Ирука узнает? – Обито чуть ухмыляется, тут же давя под его челюстью, заставляя выше голову закинуть. Пальцев, весьма активно ищущих простату, становится три. – Он, – бормочет, ёрзая и тело подстраивая, – уже. – Догадался? – отрывается, смотрит серьёзно, в лице что-то выискивая. – Сам сказал, – Какаши недовольно выдыхает, когда чувство наполненности пропадает, а Учиха, отдалившись, занимается их одеждой. Приподнимается на локтях, за ухмылкой серьёзность пряча. – Не интересно без отсутствия секретности? – Да я в ахуе, – Обито хмыкает, вещи откидывая, – лишили статуса любовницы, даже не спросив, – резко тянет Какаши на себя, подхватив под коленями, удобно ноги на плечи закинув приближается, горячим дыханием обдавая. – Ну как так-то, Бакаши? – А что, не нравится? – дразнит, лицо ближе притягивая, лёгкие воздухом резко наполняя, когда горячая плоть скользит меж половинок задницы, не входя. – Ничуть, – шею облизывает, у ключицы до болезненного выдоха прикусывая, бедра до синяков крепко держа, – просто я не успел назвать тебя похотливой шлюшкой. Слышится шелест упаковки – Какаши и осознать не успевает, когда его ноги отпускают, позу чуть поменяв, он только громко вскрикивает, когда столь желанный член входит. Дыхание восстанавливается с минуту, пока Обито, стоящий на коленях, нависший над ним, ноги снова близко прижав, шею у левого уха кусает, на угол челюсти заходя. – Сладкий, – шепчет, метки зализывая, затем специально подбородок у родинки зубами сжимая, – не против быть сладкой шлюшкой? – Еби уже, – бормочет, стараясь не захныкать. Чужая усмешка – последнее, что отчётливо замечает, прежде чем, отдалившись, Обито начинает резко двигаться, поясницу его приподняв. Какаши в ладонях комкает одеяло, голову закинув. Голос в стонах быстро срывается, хриплым становясь, чувствует, как зубы на бёдрах то сжимаются, то разжимаются, а губы по повреждённой коже вечно смазываются в поцелуях. – Чёрт, – собственный член обхватывает, тело шатает, так что рукой двигать не придётся. Если за все предательства, измены, холодность и презрение Какаши в ад попадёт – будет совсем не против такого дьявола над ним. – Тише, – дьявол шепчет, сильнее заводя и наклоняясь ближе, одну ногу с плеча скидывая, руку поверх его сжимая. – Учиха, блять, – шипит, ощущая как тело неприятно от позы тянет, а после вздрагивает, ощутив, что челюсти над коленом сжались сильнее обычного. – Я предпочитаю по имени, – бедро отпускает, толчки глубже становятся, – а то ощущение, будто ты с моим дедом ебёшься. – А может он куда лучший любовник, – смеётся, давясь, когда ладонью на шею сжимают. – Не изменяй мне, – от резкой потери воздуха и остановки, глаза закатываются. – Я в отношениях, – губы облизывает, наблюдая, как на возбуждённом лице проскальзывает гнев. – Уже нет, – ритм снова меняется, на жёсткий, почти звериный, что появляется ощущение, будто Учиха вознамерился простату ему натереть, вместе с этим член и руку крови лишив. Он мог бы ответить, но выходит только скулёж и попытки воздух ртом перехватить, ногами Обито сжать, а руками, хотя те не поднимаются, в чёрные волосы зарыться. Учиха целует – зло и отчаянно – и, хотя ничего не говорит, Какаши с ним соглашается, самого себя пугаясь, как руки, кадык в горло вжимающей. Слёзы обжигают щёки, горячий язык слизывает их, левая ладонь, что душила, осторожно  у правого уха ведёт, первые резкие движения руки на члене вызывают неожиданный бесшумный вскрик. Мозг уже не каша, а испаряющаяся вода, банька, где ебливые кролики объявили перерыв, растёкшись по деревянным доскам. Обито, хрипло дыша, бормочет: – Красивый, такой красивый, чёрт, останься, Какаши... Оргазм расслышать не даёт, до звона в ушах по телу судорогой прокатываясь, пока Обито в лихорадочно сжимающееся тело вбивается, лицо расцеловывая. Хочется послать его на хуй, а не признавать, что это было до пустоты приятно, поэтому, чуть вернув себе сознание, Какаши его в трапецию до фиолетового синяка и вскрика кусает. – Придурок, – и в себя вжимает, блаженно глаза прикрыв, кожей ощущая чужую улыбку. * Он поднимается спустя час, ведь ужасно хочет пить, хотя обиженные глаза Обито останавливали последние пять минут. Идёт тихо, в поиске Мадары оглядываясь, лишь выпив воды, приметив, что посуду никто не вымыл, пса замечает – тот лежит на боку под столом и тело его нервно дёргается. Моргает и тут же лезет за ним, лбом в столешницу прилетая, осторожно нащупывает и оглядывает в полутьме – благо свет в коридоре зажёгся автоматически – следы рвоты под маленькой головкой, нёба почти белые, а видный чёрный глаз смотрит так устало, что хочется вскрыться. – Обито! В клинику звони! – нежно, насколько то возможно, на руки поднимает, выползая. – Что? – голос сначала сонный, но быстро трезвостью наполняется. – Какую... Опять?! – Да, живо набирай, – хрипит, наконец донеся собаку до лежанки, усевшись и голову ему поддерживая. Обито появляется практически мгновенно, нижнюю одежду Какаши рядом кидая, уже телефон у уха держа. Кивает, когда Учиха на себя роль подушки берёт, а сам разговор начинает, внимательно слушая женский голос на другой конце. Она говорит: в таком состоянии ехать нельзя – Какаши кивает, но требует Орочимару, как лечащего врача – тот в операционной. Она говорит про скорую ветеринарную помощь и уточняет адрес Обито, уже внесённый в данные о собаке. Она считает и объявляет, что нужно подождать двадцать минут, а пока Орочимару наконец телефон забирает и начинает объяснять, что нужно делать. Салфетка, мёд – рот и голову от непереваренной пищи вытереть, осторожно сладость Мадаре предложить – тот соглашается, нос облизывая, а после позволяя под голову и грудную клетку руку подложить, однако, пока Обито уходит за влажным полотенцем, Какаши отрывается, до кухни проходясь, быстро выкидывая грязные бумажки, в карман пижамных штанов пряча уже знакомый керамический нож. – Какаши? – голос заставляет вздрогнуть, Какаши осознаёт, что так и не отошёл от мойки, что в высохшие глаза пытаются проникнуть настоящие слёзы, не вызванные удушением и страстью. На секунду закидывает голову, шмыгает и, ни слова не говоря, возвращается, забирая у Обито ткань, практически мгновенно на окно кивая. Учиха уходит приоткрыть, а Какаши, близко к Мадаре садясь, полотенце у шеи кладёт, голову пса на край лежанки уложив, осторожно поглаживая, внимательно вслушиваясь в тихие хрипы. Обито не слышно – он снова куда-то уходит, оставляя ждать, уже позабыв, что подрагивающий Какаши тут не один. – Всё будет хорошо, – шепчет, а сам рукой в карман лезет, готовясь. – Ты справишься, – рукоять нащупав, сжимает и разжимает, снова волнуясь больше Мадары. – Ты сильный мальчик, ещё маленький, в таком возрасте никто не умирает. Думает, место заранее выбирая: на боку меж нижних рёбер справа два есть, два слева на внешней стороне бедра, один зеркально – на правом, снова слева под грудными мышцами – он руку тогда поднимал, тонкая полоса под пупком, ближе в правой части, последний на другой стороне, под тазовой косточкой. Икры свободны. – Эй! – Обито сжимает его кисть, левую, нож падает на мягкий ковёр, заставляя вздрогнуть, только реальность ощутив. – Давай не сейчас. Он сидит, левую ногу с закатанной под колено штаниной к телу прижав, а Обито, на плечи ему знакомую кофту накинув, нож пнув куда по дальше, рядом приземляется, аккуратно полотенце с Мадары убирая. Ворчит: – Я не прошу объяснений, но можешь хотя бы здесь не резаться... – Это собаки, – бесцветно, бегущих слёз не вытирая, – каждый шрам – собака. Я наносил их, чтобы не забывать, – касается того, что верхний слева, – Булл, он был большим и добрым, всегда страдал от болей и астмы, но предпоследним ушёл – я его удерживал, – по двум у правых рёбер проводит. – Уухей и Бисуке – очень к друг другу привязаны были, почти друг за другом ушли, – живота касается. – Акино уже слепым отец подобрал, – рука уже дрожит, когда под тазовой костью проводит, жмурясь. – Паккун, мы вместе выросли, последним усыпить пришлось... В тишине, сквозь хрип ещё живого чихуа-хуя, всё кажется глупостью. Зачем рассказывать о мёртвых, когда спасаешь живого? Но слова уже пролились, теперь вызывая опустевший стыд, без примесей страха – хуже не будет. А Обито, чуть кофту на его плечах откинув, осторожно руку накрывает, будто разрешения спрашивая – Какаши не запрещает, даже голову к профилю поворачивает, когда хриплый голос слышит. – Я эмоции сдерживаю, когда сигареты тушу, – запястье Какаши на свою щёку направляя, пальцами позволяя шрамы прочувствовать. – Первые два ещё от Мадары – оба раза по-пьяни затушил, когда я с ним спорить решил, ещё один на запястье в первый же день оставил, – лицо ничего не отражает, весь Обито кажется пустотой, разрешающей разглядывать себя сквозь трещины оболочки. – Третий, – под ухо ведёт и хмыкает, – уже от меня. Тогда лицо хулиганы порезали, – длинный шрам чуть ниже скулы, – и я хотел доказать себе, что это лишь моё право. А дальше, чтобы не злиться, не плакать, не реагировать, тушил когда драться хотел или наорать, Рин, наверное, так пугал, что она тебе не рассказывала. Пока рукой по лицу и ниже ведёт, защитную ухмылку разглядывая, внутри всё сжимается, пульсирует – Какаши меняет расположение, теперь по последнему шраму Обито большим пальцем ведя. – Прости, за Киото. – Ой, да я могу могу тебя понять... – Прости за это, я не хотел тебе вредить, – перебивает твёрдо и безапелляционно, снова смотря на Мадару, что дышит ровнее, сонно моргая. Ему страшно, но вместе с тем тепло, ухом на чужое плечо упирается. – Я делал это... – Чтобы оттолкнуть, да? – Обито, маску не сбрасывая, осторожно собственную руку под голову псинки подкладывает, что тот морщится, будто умереть ему спокойно не дают. – Мы с тобой до ужаса похожи, Бакаши. – Нет, я тебе просто не доверял, – морщится, – и не думай, что сейчас что-то изменилось. – Я думаю, ты врёшь. Ещё пару минут и звонит скорая – Обито начинает активно собираться, пока Какаши продолжает следить за Мадарой, лишь кофту нормально застигнув, на нож уже на смотрит, руки почти не дрожат, пока ветеринарного врача слушает. Клиника, стационар, один может поехать с ними – без раздумий Обито кивает, желая лишь растянуться на этом мягком ковре, в запах знакомой серой кофты впиваясь. Но до двери провожает, умоляющий взгляд красно-карих глаз ловя, Обито шепчет: – Останься, – и дверь закрывает. * Отрубается всё же на диване, клубком сжавшись, руки в чужой кофте к лицу прижав. Не знает сколько времени проходит, но от звонка в дверь подскакивает и, хотя голова кружится, идёт к ней, правда не успевает – уже своим ключом открывают. – Как всегда опоздал, – ворчит статный мужчина с длинными колючими волосами, где тьма смешана с белыми прядями, приметивший лишь его тень, пальто тяжёлое чёрное на крючок вешая. А солнцезащитные очки снимая, хмурится. – Ты совсем не Обито. – Его нет, – Какаши складывает руки на груди, взглядом изучая настоящего Учиха Мадару, находя бесконечные сходства в холодном умении держаться между племянником и дедом. – А ты, я так понимаю, Какаши Хатаке? – Верно. Какаши делает им чай, также садясь на диване в гостиной. Лицо Мадары совсем не отражает близкого к семидесяти возраста, только лишь морщины на лбу, складка меж бровей и под глазами намекают – человеку уже не четвёртый десяток. Старший Учиха не снимает кожаных перчаток, беря кружку, принюхиваясь, а после довольно разваливаясь на диване, игнорируя откровенное изучение своей персоны несколько минут: – Что, на Обито похож? – Скорее он на вас, – хмыкает, тоже беря чай в руки, скучающе ноги на сидение поставив. Возвращает взгляд к стене. – А ты смелый. – А чего мне вас бояться? Хрипло мелодичному смеху не мешает даже чай, быстро выпитый. Теперь всё внимание Мадары принадлежит лишь Какаши, и не будь он так хорошо знаком со всеми сторонами характера Учиха Обито, насторожился бы сильнее. – А ты куда лучше той девчонки, – в голосе у него пляшут нотки веселья, настолько особенные, что Обито скопировать не смог. – Страх авторитетов не делает человека хуже, – сухо, кружку от губ отняв и снова на Мадару глянув. – Ох, мелкий, ты просто не понимаешь, – насмешливость как-то фигово сочетается с ролью мудрого наставника, но не Какаши судить. – Люди бывают двух типов: те, кто нуждаются в стабильности, семейном гнезде и прочем, и те, кому на это срать. И не отрицай, что вы с Обито из последних, я таких мнительных насквозь вижу. Мнительных. Какаши смотрит сквозь мужчину или за его плечо – с чего-то слова его цепляют, возможно, из-за постоянных попыток выстроить эту стабильность, длящихся куда дольше, чем отношения с Ирукой, но именно там, в совместной ипотеке, расцветших до колющего в груди масштаба. Но всё это он, конечно, прячет в утку лёгкого раздражением, а ту в зайце сарказма. – Что ж, поздравляю с хорошим зрением, Мадара-сама, – и ждёт, когда тот перестанет смеяться. – Зачем вы здесь? – Это моя квартира, почему я не могу вернутся и выгнать нахлебников? – М-да, неумение предупреждать у вас семейное. И полным доказательством аксиомы является другой Учиха, почти влетающий в квартиру, не обращая никакого внимания на чужую обувь и пальто, лишь весело говоря: – С Мадарой всё нормально, после завтра можно забрать... – и замирает, увидев изначального противного Мадару. – Папочка вернулся, – старший ухмыляется, поднимая руку, помахивая пальчиками. – Только не говори, что ты опять с Тобирамой посрался! – Обито устало сжимает переносицу, будто такое происходит каждые два месяца, пока к Какаши вновь возвращается ахуй с факта того, что он сидит на одном диване с любовником Тобирамы Сенджу, при чём пережившим ссору с этим белым демоном, которого побаиваются все коллеги Хатаке, знакомые с его семейством. – Не посрался, а вступил в дискуссию. – Ага, – младший закатывает глаза, а после указывает на Какаши, недовольно восклицая, – а мы в отношениях. – Можем попробовать, – Какаши с ухмылкой пожимает плечами, наблюдая, как челюсть Обито пытается провалится под землю, а брови улететь к неизвестному его новому партнёру Исусу Христу. * Вокзал не пустует – они продираются сквозь толпу, но иногда грозное чихуа-хуа подаёт голос, заставляя её расступиться. По открытой платформе пробегают солнечные лучи, Какаши поднимает голову, засматриваясь на облака, и, кажется, наступает кому-то на ногу, но извиниться не успевает – и Обито, держащий его за руку, и Мадара, чей поводок сжат в другой кисти, влекут его дальше по платформе, в самое её отдаление. – Неделя или две? А можно по-определённей? – жалуется Учиха, крепче сжимая ладонь. – Нет, – Какаши улыбается за тканевой маской, – психотерапия не место для определённостей. – Мы говорим о твоём расписании, Какаши! – Обито тормозит, когда вокруг почти никого нет, а поезд прибудет минут через шесть. Мадара цокает лапами вокруг, ворчит, услышав «рядом». – А я психотерапевт, – хмурится скорее для вида, дабы Учиха не расслаблялся. – Боже, я уже молюсь на твой перерыв! – Обито театрально возносит глаза к небу, свободную руку убирая с ручки чемодана, прижав к сердцу. – Не кричи, ты пугаешь Мадару, – правда упомянутой собаке поебать. – Ладно, – совсем не возражает, смягчаясь, осторожно касаясь маски на его лице, – сколько ещё от вашей ипотеки осталось? – Миллионов пятьдесят, – чуть жмурится, пытаясь высчитать точную, не сопротивляясь, когда ткань до подбородка стягивают. Вздыхая, Обито перебивает его мысли: – О, ками, кто покупает совместную квартиру спустя год отношений? – Тот же человек, что согласился пожить с тобой в Киото, – подмигивает, прежде чем присесть и взять Мадару на руки, одной ладонь прикрывая ему уши – скоро прибудет поезд, для собаки шум может быть слегка неприятным. – Сколько же раз я об этом пожалею, – смеётся, целуя собачью морду и почти получая нежно отгрызенный нос. – Дохрена, ублюдок, дохрена, – чуть наклоняясь, Какаши ловит его губы, осторожно прихватывая своими. Обито прячет смех за невинным поцелуем, напоминающим о первых подростковых свиданиях, затыкаемый тормозящим поездом, пальцем по скуле Какаши проводит, прежде чем, вновь взяв ручку чемодана, отступает. Не машет, а просто продолжает улыбаться, заходя в скоро отбывающий поезд, оглядывается, когда к нему со странной решительностью обращаются, пока состав не уехал: – Обито. – М? – Напиши мне, когда доедешь. – Обязательно, – чужая улыбка согревает. Поезд срывается с места, поднимая пыль, Какаши жмурится, нос пряча не за маской, а у лба Мадары, что вдруг не кусает – облизывает, будто поняв, что этот человек и его однокомнатная квартира в Накано и впрямь с ним надолго. На короткие мгновения вокзал снова пустой, они возвращаются к дневной прогулке.