Привет, как дела?

Серое Токио за три дня белым не стало, толкаться с остальными меж домами в длинной железной веренице всё также хуёво, как и обычно. Покурить бы. Когда с вокзала пересаживался на метро не смог найти зажигалку, а сейчас крутит и крутит в голове, где мог оставить. Вариантов и нет – последний раз он курил с Дейдарой, попросив у того огоньку. Обито. «Ты забрал мою зажигалку» Зачем-то пишет, не потому что вещичка дорогая – обычный пластик, что тянет с ним десятилетнее существование, просто привычная – в руке лежит удобно, и газ быстро можно заправить, механизм чуть расшатался, так что щелчок тихий. Хорошо, что тихий, первый звук от неё напугал, сжал в тески – Какаши закурил, почти давясь, свою, года за два первую, последнюю в пачке отца, прежде чем та, солёная, горькая и разъедающая, полетела на крышку гроба вместо земли. Вслушивается в объявление станций – чёрт – практически вылетает, кажется, наступив кому-то на ногу, не извиняется – поезд срывается с места, стоит ему только вплестись в толпу станции. Эта зажигалка, так удобно застрявшая у Учиха, не первая в жизни, но последняя, она долго валялась средь хлама квартиры Накано, пока не пришло время переезда. Какаши взял её, хотя обещал бросить курить и себе, и окружающим, так и не выпустив. Сам по себе тянется к внутреннему карману – сигареты, начинает вычислять в толпе курящих. До того, как бросить впервые, он частенько забывал зажигалки или сигареты, по возрасту вообще не должен был курить, вот и выучился просить у других. Покинув душноту подземелья, в секунду скользит за высокой крепкой спиной, уже открывая рот, и тут же давясь воздухом, за спиной весёлое: – Какаши! – оборачивается, глазами улыбаясь бодрому мощно сложенному человеку, идущему к нему, поигрывая толстыми бровями. – Сила Юности снова свела нас! – Ага... – зубами поскрипывает – Майто покурить не даст. Болтать приходится долго, но Какаши втягивается, уже и забыв про Обито, сигареты и Ируку, впитывая душный воздух мегаполиса. Идут пешком, почти бесцельно, расслабляюще, в голове уже ничего не остаётся. – Как Ирука? – Ирука? – Куренай мне всё рассказала! Вас связала сила юности, да?! Я так рад за тебя, найти своего человека... – Ага, – внутри скребётся чёрная слизь уже не от сигарет. Глаза прикрыть – и длинная нить связи между ними: одна квартира, общие счета, множество обещаний. Ирука слишком удобен... кашель в горле со вкусом вины. * Выдыхает, тянется за третьей, ещё не затушив вторую, мысленно бьёт себя по бошке – Ирука не любит, когда он курит. Тушит вторую, сплёвывает пожелтевшую слюну в салфетку, лёгкие чуть сводит, неделю назад он курил куда меньше, чем сейчас, максимум две сигареты, а когда хотелось – пил чай. Сейчас он снова сплёвывает уже в другую салфетку, отбрасывает серые пряди со лба, промывает рот минералкой и, наконец, закидывает подушечку реактивно-мятной дряни. Но даже так Какаши Хатаке продолжает теребить картонную крышку коробки сигарет, впервые ощущая себя не на своём месте. Когда он изменил – было проще, но грёбанное Киото тенями залегло под глазами, наконец пробудив вину. Хотя в этот раз Какаши не врал, прямо написал, что поедет за компанию со знакомым – с Учиха Обито. «О, у меня в классе учится Учиха, Саске зовут. Никогда об Обито не говорил.» Тогда Какаши прикусил язык, лучше бы и сам помалкивал. Декабрь пытается пролезть через воротник куртки, что слишком легка и потрёпана для такой погоды, но менять её никогда не планируется – вещь отца должна прожить дольше, чем сам Сакумо. Какаши вздрагивает, когда к нему, средь толпы малознакомых родителей детишек Ируки, обращаются, поворачивает голову, глазами улыбается – Минато. – Прохладно сегодня, – Минато вжимает голову в плечи, становясь боком. – Ты прости, что так получилось, Ирука говорил... – Да ничего, Минато-сенсей, денёк ещё есть, – отшучивается Какаши, а сам прикусывает и язык, и жвачку. – Как Кушина-сан? – Отлично, готовится к маленькому гостю, одноклассник Наруто, Саске, сегодня снова у нас. – Странные эти Учиха, – чуть нервозно хмыкает Какаши, теперь думая, что язык стоило откусить. – Занятые, – поправляет Намикадзе, под чужое бурчание. – О, вот и автобус. Какаши кивает, хочет достать сигарету, как в киселе рассуждая о холодных Учиха, и откуда в этой туче Обито... Хотя чем Обито лучше своих родственничков, наверняка сражается с остальными за гнилость, точнее занятость. – Какаши, – Ирука улыбается, стоя напротив, вокруг него всё ещё бегают дети. Хатаке улыбается в ответ, не только глазами, хотя видны лишь они. – Как поездка? – Сносно, лучше бы поехал с тобой. Ирука смущённо смеётся, будто загорается, и всё как-то замирает, улетучивается, как облака расходятся от первых лучей апрельского солнца. Какаши на секунду сжимает челюсти, липкий кисель пытается шевелиться, но ничего у него не выходит, вина, по логике должная нагонять, роет себе могилу. – Хатаке-сан, – голос холодный детский, ещё не успевший сломаться. Какаши поворачивает голову, сразу замечая кукольно-красивого мальчика с волосами цвета вороньего крыла. Он стоит в расстёгнутой куртке на плече держит рюкзак и выглядит почти взросло, – вы знакомы с Обито? Какаши кивает, быстро догадываясь – пред ним талантливый Учиха Саске, во всех переплетениях клана, он, кажется, считается братцем Обито. Что забавно, с учётом разницы в четырнадцать лет, если его подсчёты верны. – Не водитесь с ним, он мудак. – Саске! – Умино причитает по поводу ругани, пока Какаши стоит, снова откинувшись в свой кисель, затем хмыкает. * Это ненормально. Ненормально то, что Обито смог вызвать у него ломку – желание увидеться, и тем более ненормально, что Какаши подсознательно ищет этому оправдание: зажигалка. А нужна ли ему вообще эта зажигалка? Без неё курение ощущается иначе, начинается избегание, изводящее организм. День, второй, третий – Какаши оставляет сигареты дома, между сессиями выходит просто подышать, вечно выравнивая дыхание и сплёвывая коричневую жижу, будто продолжая курить. Ломит, но помогает. Не помогает одна маленькая, по характеру, противная собака, засевшая в его ленте, вечно рычащая и гавкающая, под забавное нытьё своего хозяина. Умилительно, если бы собаке в паспорте не написали новую кличку:«Учиха Мадара Второй» – а в графе «хозяин»:«Учиха Обито». А когда Рин говорит о ненависти к Обито за то, что тому живётся лучше, Какаши ощущает смесь чувств, слишком личных для психотерапевта. Как же всё-таки забавно – проиграть в игре, что сам устроил. Делая глубокий вдох, спустя недели полторы после Киото, говорит: – Рин – М? – Я боюсь, что более не смогу тебе помочь, – лицо спокойное, на сессиях с ней ему даже не требуется внешняя маска. Чёрт, они дохуя всего прошли. Рин смотрит, пустота в её глазах заволакивает зрачок, сменяется грустью, а после пониманием, столь ясным, что её губы начинают искажаться в истерической усмешке, а голос дрожит, пока спрашивает или уточняет: – Обито, да? – Сделай глубокий вдох, – бесчувственно избегает ответа, – что ты чувствуешь? – Что ты уёбок, блять! – она дёргается, по нежному лицу пробегают первые слёзы. – Ты такой же как и остальные! Предатель, блядь! Ты должен был быть на моей стороне! Это твоя работа, я плачу тебе за это, а не за секс с моим бывшим! Слушает, внимательно, каждым словом из чужих уст загоняя себя в могилу. Такие крики – нормально, Рин не первая и уж точно не последняя из клиентов, кто винит его, только вот она имеет на это полное моральное право. После того, как практически подпрыгнув на ноги с дивана, пинает личную кружку в стену, ведь мягкий ковёр под ногами не позволил её разбить, впрочем, стена тоже, Нохара застывает. Какаши чуть морщится, но быстро возвращает себе спокойное выражение лица, лишь сжатые челюсти и ладонь в чернилах от сломанной в захвате ручке отражает внутреннее напряжение, готовое дрожью прокатиться по телу. – Какаши, я... – Всё нормально, – он понимающе улыбается на несколько секунд, – твои чувства полностью обоснованы, тем более я был слишком резок с тобой. Прости, – наклоняется ближе к ногам, продолжая сидеть, хотя готов сползти и на колени, лишь бы Рин стало легче, чего, скорее всего, не случится. «Ты слишком привязался» – ненастоящий Обито внутри начинает смеяться и заслужено получает коленом в живот, ибо это не дело даже настоящего Учиха. – Ты бросишь меня... – Рин оседает на диван, руками закрывая лицо. – Я никто без него, просто мусор. Какая-то бывшая Учиха Обито! – Это не так, мы все существуем отдельно друг от друга... – Тогда почему? Почему ты бросаешь меня?! – Я... не, – слабак, слабак. Слабак! Оправдывается, он! Мог бы – откусил бы себе язык, – я не могу бросить тебя, это против всей нашей работы. Просто мои возможности не безграничны. Выпрямляется. Рин смотрит в пустоту и ничего не отвечает. – Но ты этого хочешь? Не хочет, не хочет, не хочет! Признавать беспомощность с каждым разом всё тяжелее – Какаши смотрит на испачканную чернилами руку, его трясёт – так надо, но от этого не легче. Пытается отмыть, снова смотрит и снова пытается, ногтями думая соскрести кожу, но они тупые и не доберутся до мяса. Психотерапевты причиняют боль, они ошибаются, ведут себя как полнейшие идиоты, главное же исправлять, да? Не будь последних месяцев, он бы уверял себя, что дело всё в том, что он помогал Рин выбраться из отвратительных отношений, что он – просто часть жизненного периода и нужно пнуть отпустить её дальше, но месяцы прошли, а врать себе – дело гиблое. Какаши опирается лбом на холодное стекло туалета в здании, где снимает кабинет, будильник на телефоне сообщает, что через пять минут следующая сессия, хочется курить, курить и курить, но он не сделает ни затяжки. Как же легко оказывается снова возненавидеть собственную жизнь. * Поверни. Поверни! Развернутся никогда не поздно – ставишь точку и всё. Цунаде смотрит на него скептически, в глубине глаз, за всем профессионализмом ярко плескается:«Что ты, блять, творишь?» – не получая ответа. Какаши сам не знает, взгляд прячет, ощущая мелкую дрожь, ему стыдно, безопасности нет, просыпается тревожный страх, ох, он знает эти симптомы, подёргивания, пелену перед глазами. Знает и понимает, что может с этим что-то сделать, но молчит, как и Цунаде. – Ты в безопасности, я не причиню тебе вреда, – наконец мягкий голос обволакивает обстановку вокруг. – Ты перенапряжён, я пойду сделаю нам чай. Она поднимается и отходит к другой части кабинета – Какаши остаётся один – ощущает себя таковым, загнанным ситуацией. Давит не мораль, а молчание. Не видя и не чувствуя чужих глаз на себе, он говорит, тихо, не скрывая истеричных нот: – Я устал. Я не могу так. – Эта усталость, она постоянная? – щёлкает электрический чайник, Цунаде открывает его и ставит термометр – с чего-то ей интересны идеальные чаи. – Ага. – Как сон? – мерной ложечкой засыпает гранулы, открывает другую банку, осторожно доставая нежные мелкие бутоны жасмина. Обычно она заварит чай в начале, давая Какаши время собраться с мыслями, но сейчас прошло уже двадцать минут, в которые Хатаке говорил и говорил, и сейчас продолжает: – Тревожно, отец чаще снится. – Во сне происходит что-то плохое? – постукивает ложкой по стеклу чайника, смотрит на термометр, осторожно достаёт его и наливает воду ровно столько, сколько нужно. Пока зелёный чай заваривается, относит на столик кружки, благоразумно не разглядывая клиента. – Нет, там всё нормально, от этого и тревога. – Ты избегаешь сна? – снова отходит за чайником, за одно прихватывает кувшин с холодной водой, ставит всё на подставки, дабы случайно не залило стол. – Ага. – Как думаешь, почему так происходит? Разливает чай и смотрит. Под мягким взглядом он с ноткой радости осознаёт, что перестал ёжиться на диване, наконец выпрямив спину, тянется к чаю, знает ответ, Цунаде, скорее всего, тоже – на лице всё написано и от этого лишь труднее, но не сейчас. – Боюсь раскрытия. В принципе, можно пожать руки и поставить точку – но за глотком чая прячет дрожь – это только начало, давящее, хотя он может не копаться дальше, не искать ответа, а ходить вокруг да около, параллельно взрывая мост за мостом. Тему перебивает: – Я сказал Рин, что не могу больше продолжать работу. – А она? – Наорала. – Вот как, что ты чувствовал в тот момент? Что ты чувствовал? Что ты... делаешь? «Я знаю, как с этим разобраться» Нажимает «отправить», вместе с этим перекинув Обито его же историю в инстаграме. Выключает экран, закидывая голову на спинку стула – что может быть лучше, чем написать человеку, с которым посрался недели две назад в два часа ночи? Правильно – не писать ему вовсе! Но Какаши устало жмурится, не желая вновь проваливаться в тихие попытки уснуть, не разбудив при этом другого. Раньше хватало тёплых объятий, теперь он боится обнять во сне – просто предрассудки, но ничего поделать не может. Телефон вздрагивает от уведомления, Какаши – вместе с ним, мгновенно вспоминая, что минутой или двумя ранее подумал о гениальной: помочь Учиха с агрессией его нового питомца. Правда нормально излагать этот факт не стал, понадеялся на телепатию и короткое видео того, как бесстрашный нет демон гавкает на других. «Чего? С чем?» Почему-то кажется, что Обито издевается, хотя Какаши уже доказал себе, что хреново сформировал предложение, поэтому он поясняет: «С агрессией Мадары» «Ты ещё и собак принимаешь?» «Очень смешно. Ты хочешь, что бы я помог?» «Конечно» «Напиши, когда вы обычно гуляете. Я подберу день» «Ок» «У него есть аллергии?» «Нет. Только диабет был» * Серые облака быстро несутся по небу, движимые верхними потоками ветра – внизу лишь иногда поднимаются промозглые порывы. Какаши смотрит – на разрезы голубого – и, кажется, забывается, в кармане сжимая и разжимая пачку сигарет. Слышится лай – звонкий, но хрипловатый, дарующий ощущение, будто короткую ругань издала матёрая охотничья псина, а не мелкая породистая жертва инцеста – хотя никаких подтверждений данной теории у него нет. Хатаке чуть поворачивает голову – едва знакомая собака, уже спущенная с поводка и явно недовольная кому-то ещё на собачьей площадке, грациозно перебирает лапками чуть быстрее чем её хозяин ногами: – Ну и как ты будешь с ним... – довольный голос обрывается – Обито просто останавливается рядом, наблюдая как Хатаке опускается на корточки перед ней, – ... работать. Какаши не реагирует на человека – протягивает собаке руку, та, сделав несколько шагов назад, сморщив морду, принюхивается, начав крадуче подбираться – морковь на ладони заметила. Кусочек маленький – кубик пять на пять и на пять миллиметров – из специально отобранной несладкой моркови, но явно аппетитной. Ещё не признавший в Обито авторитета, либо незнакомый с командой «можно», Мадара не намеревается долго думать, мордой утыкаясь в тёплую ладонь незнакомца. Через секунду облизывается и призывно смотрит. – Серьёзно?! – Обито вскрикивает и Мадара чуть отшатывается, недоверчиво разглядывая нового хозяина. – Я за твоими хрустяшками неделю охотился, а ты сожрал... Что ты, вообще, ему дал?! – Морковь, – поднимается, убирая руку в карман, через секунду протягивая Обито зип-пакетик с ещё тремя аккуратными рыжими кубиками, а тот смеётся, бормоча: – Барыжишь? – возвращая пакетик, смотрит вниз – на собаку. – Чего вылупился? Гуляй. Услышав заветное слово, Мадара срывается с места, начиная галопом отплясывать по всей разрешённой территории, благо в обед мало кто выгуливает его видовых конкурентов. Обито наблюдает за ним с лёгкой ухмылкой – Какаши без, внимательно отслеживая манеры маленького чёрного нечто в красной болоньевой курточке. – Он тебя слушает, – отмечает. – Когда хочет, – Обито убирает руки в карманы, – или с голоду. – И долго ты этого добивался? – Какаши смеётся, поворачивая голову в сторону Учиха – впервые за встречу посмотрев на него. Ни чуть не изменился, брови чуть клонит вниз, следя только за своей собакой, однако зрачок голодно дёргается в его сторону. – Подозреваешь меня во вранье? – хмыкает, а после прокашливается, чуть повышая голос. – Мадара! – пёс не реагирует на начало демонстрации, – Мадара, рядом, блять! – Мадара, забравшийся на возвышение, лениво поворачивает к ним голову, Обито приходится достать и встряхнуть пакетик с лакомством, дабы тот наконец лениво почапал к ним. – На этом наши полномочия всё, – Учиха садится на корточки, отдавая хорошему мальчику маленький кусочек – тот явно недоволен его размером. – Хозяйка его что ли вообще ничему не учила? – Какаши садится рядом, наблюдая как Обито бесит Мадару, пытаясь погладить – Ой, он у нас такой боевой мальчик, ни одной команде не научишь, – Обито передразнивает чуть знакомый женский голос. – Но без поводка ходить умеет. – А в туалет дома ходит? – Нет, но берёт целью обоссать обувь каждого нового гостя, – смеётся, когда Мадара впивается клыками в рукав его толстовки – Какаши моргает, заметив, как легко Обито одет по сравнению даже с собственной собакой, сам себе напоминает, что они вообще-то в Бунке и Учиха явно на машине. – Не так уж проблематично , – заключает Какаши, из кармана доставая пакетик с морковью – Мадара мгновенно навостряет уши в его сторону. – А ты умный мальчик, – хмыкает, – ну, подойди. Пёс медленно разжимает челюсти и делает несколько шагов в его сторону, Какаши даёт ему понюхать морковь, а после прячет в кулаке, тут же чувствуя, как в маленькой чёрной голове, где глаза, возможно, равны мозгу, зарождается план по его убийству. – Всё не так просто, – облизывает губы, пробуя имя и всю ситуацию на вкус, – Мадара. * Вина Какаши лишь в том, что ему это нравится – помощь с вечерним выгулом чужой собаки, поездка в машине и «высади меня вооот здесь, за три улицы до моего дома»; и в том, что он это делает – смеётся, вздыхает, когда Обито выверено приносит ему ровно тот кофе, который Хатаке нужен, ждёт. Мадара медленно начинает молчать – Какаши учит его не реагировать на внешние раздражители, Обито приучает к коротким нежным касаниям и того, и другого. В бесконечности иных фактов вина тоже не уходит, но спать ему и впрямь становится легче. Что может быть лёгкого в том, чтобы обнимать ночью человека, с которым с каждым проворотом земли вокруг собственной оси становишься дальше и дальше? Не знает. Новый выходной превращается в тягучую патоку, он наконец смеётся, мягко целует, на завтрак жарит тонкие блинчики, пересказывая магнетические истории про чужого деда и слушая, как дети в классе Ируки в очередной раз устроили балаган. Когда Ирука рядом – совсем хорошо, когда Ирука говорит, смеётся, смотрит куда-то горящими глазами – внутри так тепло. Когда его нет – становится тяжело, квартира кажется горящей душной клеткой, челюсти болят от напряжения, скулы – от улыбок. Когда звонит Обито – всё сжимается. – Эй, свободен вечером? – ни привет, ни до свидания. – Нет. – Бро-ось, я знаю, что у тебя выходной, – под чужую насмешливую нежность в виске начинает пульсировать:«Откуда, мать твою? Откуда?!» – У меня свидание, – мощно сказано, скорее романтическая прогулка, но Умино так мило выбирает толстовки, решая меж его и чужим гардеробом, радуясь, что Хатаке испробует своё антимастерство в заплетании волос, что по-другому тяжело назвать. – А, свидание... ладно, – на телефон вдруг приходит уведомление – кто-то написал. – Сам напишешь, когда захочешь вернуть зажигалку. Звонок обрывается резко, даже болезненно, морщится, нажимает на уведомление – Обито прислал два билета в кино на некую артхаусную трагикомедию и приписку:«Удачи». Хмыкает, благодарит, тут же оставляя телефон и уходя от него, запрещая себе думать настолько, насколько то возможно. Однако горастрадный кисель остаётся в душе: «Он думал о тебе» «Поздравляю, ты причинил ему боль. Снова» Манипуляция – Слушай, – тянет Обито два дня спустя, в очередной промозглый вечер выгула в том же парке. – М? – нечленораздельно реагирует, кидая пищащую игрушку. Сумерки. Скоро ночь. Яркая курточка несётся с игрушкой из ткани, напоминающей лисёнка – никому, кроме Мадары, она не симпатична. На собаке светодиодный ошейник, от него чёрные глаза будто кровь – прекрасно отражает его характер, поэтому ни один хозяин на площадке не желает заходить в их отдалённый угол, где разрывается писк. Обито ждёт, пока Мадара закончит уничтожать добычу, а после с гробовой серьёзностью, пока хищник чапает к ним, объясняет: – Мне нужна твоя помощь. – Ты убил человека? – Какаши нервозно хмыкает, садясь перед шерстяным Учиха, ожидая когда тот выпустит игрушку. – Верни, – с лёгким холодком командует Обито, и Мадара, морщась, разжимает челюсть. – Ты слишком жёсток с ним, – ведёт себя также, спокойно подбирая вещицу, приказывает, – Проси, – собака поднимается на задние лапки, передние тянет наверх, а после похвалы вновь бежит за игрушкой, пока Хатаке напоминает: – Ты чего-то хотел? – Возьми Мадару к себе на четыре денька. – М, – недовольно тянет, выпрямляясь, – это не от меня зависит. – Тогда поговори с ним... – голос становится тише, пауза ощущается неловкой, пока Обито собирается с силами, удивляя Хатаке, – пожалуйста. – Ты умеешь такое говорить, – бормочет под нос, скорее всего оставаясь неуслышанным – по-крайней мере не удостоенным реакции. – Поговорю... Мадара, рядом! – приказывает, но пёс не реагирует, всё ещё рыча на любопытного щенка, решившегося подобраться к ним. Проблему приходится решать настоящему хозяину. * Два клиента подряд заболели, один слёг с температурой, другой заключил, что насморк и головокружение не проблема, если чихать и гнусавить в видеокамеру, а не в психотерапевта. Так и случилось, что Какаши оказался в квартире на два часа раньше, чуть пошаманив с расписанием и с удовольствием завершая работу в уюте, желая выздоровления Тензо. Откидываясь на спинку кресла так, что то едет до ковра в домашнем кабинете, прикрывает глаза, вслушиваясь в тиканье часов. Раз, два, три. Раз, два, три. Ногами давит на столешницу, выпрямляет их, желая разлечься ещё лучше, и летит вниз... шипит себе под нос, чуть прикусив язык, лениво выбираясь из темноты век, созерцая собственные ноги, тянущиеся к потолку. Пора бы и поесть. В холодильнике находится половинка упаковки куриной грудки и фасоль в томатном соусе – значит, будет рис. До нормальной готовки Какаши не доходит – лень матушка, да и Ирука скоро вернётся, а они оба люди всеядные. Так что масло, сковородка, лук, мясо – кисти сами знают что делать, а мозг переходит в анабиоз, ровно до момента, пока не поворачивается ключ в замке. Вслушивается – Ирука осторожно хлопает дверью, не закрывает, а следует на кухню, с явно занятыми руками, шаг, второй, третий. – Йоу, – Какаши поднимает руку, на занятую лопаткой, не отрываясь от механического помешивания мяса на сковороде для равномерной прожарки. – Привет, – по голосу улыбается, останавливаясь в дверном проёме, – сегодня что-то новое? – Ага, – смотрит на шипящее нечто, добавляет воды и уменьшает огонь, – всё что было в холодильнике. – Эй! – Умино тут же дёргается, пакеты на стол кладёт криво, один, похоже падает и по кухне начинает что-то кататься, оставаясь игнорируемым, ведь Ирука уже за спиной и, кажется, думает, что Хатаке жарит мёртвых мышей. – Да, брось ты, я не настолько безнадёжен, – смеётся, поворачивая голову и чуть отклоняясь назад, целуя чужой висок, носом пытаясь зарыться в идеально собранный хвост. Хотя если бы он услышал такую идею блюда от кого-то кроме себя и Ируке, например от Обито, выхватил бы сковороду их рук в попытке понять, возможно ли спасти продукты. – Когда варишь рис. – Вообще-то я готовлю самостоятельно с восьми, правда собачьи паштеты... – замолкает отходя, позволяя Умино распробовать что вообще за мясо у него получилось. Вязко – он одной ногой в трясине зашарпанной кухни, где нет времени приготовить себе – кормить надо других. И с чего это отец подбирал и подбирал собак, когда сам был не в состоянии за ними следить? Он еле с собой справлялся... а с сыном? Справился ли он с Какаши или Какаши справился с ним? Усталость накатывает волной, мысли тянут вниз, срочно нужно найти что-то ещё. – Неплохо получилось. Какаши? – Ирука облизывает лопатку и Какаши хочет его. Делает шаг вперёд, вырубает плиту, закрывая содержимое крышкой, целует мягкие податливые губы, слизывая с них пряно-томатный соус. Думает, как быть мягким, сажая на кухонный гарнитур, как целовать, вылизывать, не оставляя не шее следов, а он же любит кусаться. – Стой, – Умино шепчет в чужие губы, пока выцеловывают его лицо, – еда может испортиться. – Закажем доставку, – прикусывает мочку уха, затыкает рот напротив своим, не желая ничего выслушивать. В ногу врезается апельсин. Дышит переменно в чужую шею, мягко целует, голову наклоняя, так что лоб на плечо загорелое укладывает, смотрит на руку, вымазанную в общей сперме, подносит к лицу и вылизывает, механическая разрядка не принесла успеха. – Какаши, – теплая рука ложится на его затылок, – можно же просто вымыть, – он лениво поднимает голову, сперма остаётся на уголке губ, всматривается в мягкое лицо, бормочет: – Обито... – моргает несколько раз, осознавая реальность, губы облизывает, проглатывая всё скопившееся напряжение. – ...попросил передержать у нас его собаку. – Что? – Ирука приподнимает брови, рот оставляя приоткрытым, тут же получая грязный поцелуй, на губах так горько, Какаши продолжает шептать, отрываясь: – Если ты этого хочешь, – всего секунда ему хочется больше, в голове по вискам стучит: «Обито. Обито. Обито» – какая же он всё-таки мразь. – ...я не уверен, ладно аллергия, но я никогда не жил с животными... – Брось, – смеётся, чуть выпрямляясь и разглядывая растрёпанного пярня на кухонном гарнитуре, – ты прекрасно ладишь с детьми, разве кто-то может быть хуже Наруто? – Они с Саске, – Ирука хмыкает, кажется, у них с Обито есть шанс. * Тревожно, перекатывается с носков на пятки, сухие губы облизывает – покурить бы, а пачку специально забыл. Смотрит на время – Обито опаздывает, а Ирука вернётся домой примерно через часа два с половиной – оглядывается, собственный дом смотрит с осуждением, но не с таким, как могли бы окна его квартиры, благо, они с противоположной стороны фасада, где с высоты пятого этажа можно разглядывать парк через пару трёхэтажных домов, а в стекло стучатся ветви дерева. Первые снежинки мелькают перед глазами – через два дня Рождество, он еле успел выбрать подарки. В тишине спального района подъезжающая машина быстро обнаруживает себя и светом, и фантомным скрипом колёс в ушах, Хатаке поворачивает голову, тут же за лобовым стеклом замечая прекрасно знакомое раздражённое лицо. – Грёбанный навигатор! – зло кряхтит Учиха, вылезая из машины вместе с переноской с переднего сидения, слышится недовольное рычание бешеного чихуа-хуа. – Теперь понятно, почему адрес не называли, да тут хуй проедешь! – наконец смотрит в глаза, устало улыбается. – Ну, привет. – Йоу, – Какаши смущённо поднимает руку, всё тело подмывает обнять человека, чей запах ещё не выветрился с верхней одежды – они виделись всего лишь дня два назад, но до кончиков пальцев пробирает трепет. – Возьмёшь? – без агрессии хмыкает, чуть приподнимая переноску с Мадарой, – остальное я донесу. Шерстяной Учиха оказывается весьма спокоен при переезде в другое место, возможно, он просто не успел признать квартиру Обито домом, однако новое жильё изучать не спешит, в отличие от своего хозяина – тот шатается по квартире, ставя вещи в разные комнаты: розовую лежанку с единорогами и автоматическую поилку фонтанчик – в кабинет, миску и пакет корма – на кухню, плед Мадары – на третий стул там же, кучу всяких склянок – в ванну, щётки для шерсти снова несёт в кабинет. Какаши наблюдает, слушает комментарии, чуть улыбаясь, затем уходит заваривать чай, они обговаривали данный план неделю – теперь всё кажется далёким. – А Ирука где? – вдруг спрашивает Обито наконец возвращаясь на кухню, перед этим проверив переноску в коридоре, получив весьма яркий намёк, что не туда он полез. – На учительском собрании, – поворачивается, не обращая внимания, что гость фактически сидит на его столе, подаёт чашку чая – её забирают, хмыкая, взгляд красно-карих глаз бегает по кухне, упирается Какаши в спину. – Без двенадцати семь – специально время подобрал? – хитро щурится, пьёт, морщится. – Это что за трава, блять? – Хм, – Какаши стягивает маску, делая глубокий вдох, – шалфей, земляника, чабрец. – Охренеть, – шепчут в ответ, – а обычного чая не было? – Как-то не добрался, – смеётся, затем хмурится, ставя полную чашку на столешницу. – Эй, – Обито кажется шокированным, наблюдая как Хатаке быстрым шагом покидает кухню, пропадая в коридоре на пару минут, а после возвращаясь с немного потрёпанным чехлом для очков, практически впихивая в руки, заставляя залпом вылакать чай, прежде чем потянутся к замку. – Серьёзно? Хмыкает, разглядывая, как Учиха торжественно открывает, как его брови ползут вверх, и он начинает болванчиком чуть поднимать и опускать голову – если бы Какаши знал, что будет так нелепо, достал бы камеру. Наконец нежно одной рукой подцепляет, доставая солнцезащитные очки авиаторы в качественной серебром поблёскивающей широкой пластиковой оправе, с яркими рыжими линзами. – Это... – Обито вертит с полным непониманием, вглядывается внимательно, уже рот приоткрывая. – настоящие... Откуда? Как? – смотрит так, будто никогда не слышал о секонд-хэндах и всяких барахолках, что так удобно существуют для выбора подарков. – В честь чего? Ты, типо, мою собаку покупаешь? – С Рождеством, придурок, – чёрт, он смеётся – Какаши, блять, смеётся, тот самый Какаши, который смотрел на него как на говно пару месяцев назад, а теперь, заметив средь ретро очков нечто с рыжими линзами, не задумываясь купил, хотя не планировал ничего этому ублюдку дарить. – Рин рассказывала, как ты её от каких-то насильников спасал и они сломали твои любимые очки, которые ты пиздил у... – дыхание резко перехватывает – так крепко его обнимают, на секунду переворачивая мир с ног на голову, как в замедленной съёмке он обнимает в ответ. –... Мадары. – Ах она тварь... – шепчет Обито куда-то в ухо, – но как? Это же те самые спортивные Oakley 97-го – А вот места знать надо, – он усмехается, но, блять, так нежно, что самому страшно, и, конечно, он не скажет, что шёл выбирать подарок Ируке, но вместо этого влюбился... в очки, конечно. – Я... Просто в... Спасибо, – кажется, Обито утыкается лицом в его плечо, всхлипывает, и всё это до придурковатой улыбки куда интимнее, чем любой их недосекс, – спасибо. Придя домой, Ирука, не заставший Обито, в темноте каким-то образом спотыкается о переноску с Мадарой, тут же поднимая шум и визг, где пёс шумит, а человек визжит, сбегая от него по коридору в спальню. Какаши, как раз мирно лежащий на кровати, с пустующим взглядом изучая светлый потолок, удаётся весьма внимательно рассмотреть весь спектр эмоций парня, резко хлопнувшего дверью перед собачьей мордой, что тут же заливается лаем. – И это, – Умино тяжело дышит, переводя на него взгляд, – Учиха Мадара? – Ага, – Хатаке чуть ухмыляется, слезая с кровати, – наверное, вас лучше завтра познакомить... – Да, – Ирука кивает, с ужасом наблюдая, как Хатаке открывает дверь, моментально ловя реактивного чихуа-хуа, – пожалуй, – то щёлкает зубами, заметив его, даже проигнорировав тот факт, что кто-то позволил держать его высочество. – Не бойся, – Какаши хлопает Мадару по спинке, – поспим сегодня в кабинете, да, сладкий? – Ка-бинете... Ты бросишь меня после такого? – Брошу... чего? – он перепугано смотрит в карие глаза, что даже Мадара на его руках замирает, будто чувствуя всю вязкую фрустрацию держащего. – Я не... шутка, да? – Прости, – Ирука перестаёт немного улыбаться, тревожно наблюдая, как чихуа-хуа опускают на пол, и тот, поняв ситуацию, чапает в неизвестном направлении, возможно, к миске с кормом – заесть стресс. – Я не хотел тебя напугать... Ты побледнел... – Что? – нервно хмыкая, – Правда? – Да. – Я просто волнуюсь за вас... Вдруг не сживётесь – врёт, ох, как же хорошо он врёт, мысленно успокаивая себя, затем уже вслух Ируку, а дальше Мадару и, чёрт побери, он прицепляет к бедному псу поводок, хотя совсем не планировал его выгуливать. Им стоит хорошенько устать. Мадара спит отдельно, он не особо против, однако с утра, когда Какаши, всю ночь обнимающий своего парня, открывает дверь кабинета, смотрит весьма неодобрительно, будто это его, а не Какаши, насильно поставили на ноги и повели на прогулку – последовали расписанию Учиха. Новый парк шерстяному до упрямства не нравится, он почти отказывается выполнять команды, но Какаши куда противней какой-то там псины, он противнее даже стаи таких вот псин, особенно в пять утра, за четыре часа до своего подъёма. Он что зря уходил работать сам на себя?! Спустя минут сорок прогулки, продрогнув на пару с собакой в модных ботиночках и курточке, Какаши решает совместить полезное с полезным, ибо приятным готовку завтрака и укрощение этого мелкого зверя не назовёшь, зато к семи утра, когда звенит будильник Ируки, Хатаке максимально готов устроить собаке и человеку нормальную встречу. – Смотри, – он всё ещё держит дверь спальни прикрытой, не сильно волнуясь, что учителю вообще-то пора собираться к детям, педагог же внимательно смотрит, – я открываю дверь, ты садишься на корточки, вытягиваешь руку и держишь её, – Какаши вкладывает в его руку кусочек морковки, – если он захочет, то подойдёт к тебе. Понял? – Да, – Умино кивает и забирает морковь. Какаши медленно открывает дверь, под которой уже начали недовольно фырчать, ведь самца лишать территории – преступление. Мадара заходит, скорее забегает, но тормозит, увидев незнакомца за дверью, щетинится, чуть отклоняясь назад. Понимая ситуацию, Какаши тоже садится на корточки, давая псу понять, что ничего плохого не происходит, но тот всё равно боится. – Мадара, он боится тебя сильнее, чем ты его, – смеётся Какаши, но Мадару не трогает – видит, как тот медленно оценивает ситуацию и остаётся доволен, крадуче подбираясь к морковке. Вот и славно. * Первый день из четырёх проходит спокойно, Ирука уходит на работу раньше и приходит позже – всё же у него предпоследняя неделя перед школьными каникулами, а послезавтра неожиданный выходной у всей школы на Рождество – Минато-сенсей очень любит своего сына. Второй ощущается тревожнее – просто у Какаши забитое расписание на шесть клиентов, ради такого же выходного на Рождество, поэтому вся дневная рутина с Мадарой падает на плечи Умино с неполным рабочим днём. Ему проводят целый инструктаж на кануне, в стиле: следить, следовать расписанию, особо не дёргать, ибо тебя он не знает, выгуливать только на поводке, обходить больших собак, если не выходит – отвлекать. С последним у учителя проблем явно не будет, хотя нет, проблем не должно быть, но Какаши всё равно готовит Мадару к этому, на утренней прогулке выдавая поводок другому, из которого моментально начинают виться верёвки. Ладно, педагог со стажем не создан для маленькой чёрной собачки, но что может случится за пол дня? Ничего, же? Вечером он покупает утку, минут тридцать выбирает её в магазине, хотя вариантов всего пять, но Хатаке расспрашивает до последнего, пока где-то на подкорках не начинает ловить тревогу – смотрит на часы, пока ему раз заворачивают наконец выбранную тушку, уже понимает, что смерти от собачьих клыков ему не миновать – негоже милой собачке опаздывать на свой же выгул. Однако дома его, нагружённого двумя бумажными пакетами, где утка, апельсины, соусы, мёд и прочая дрянь, встречает только человек. – Привет, – Какаши быстро касается губами чужого виска, затем – пока Ирука забирает пакеты – макушки. – Как вы? – Отлично, – розовом вспыхивая, будто это не второй год отношений, говорит, – Мадара, оказывается, совсем не дикий, когда не перед кем красоваться. – Красоваться? – разувается, оглядываясь, хлопая по коленям, как бы показывая, что можно и выходить. – Да, уверен, ему просто нравится твоё внимание. – Вот как, – нервно хмыкает, а после, не давая завести разговора об утке, подчиняясь гарцующей вокруг тревоге, спрашивает: – А где он? – В кабинете спит. – Спит? – осторожно кладёт сумку с ноутбуком и записями. – У нас вечерняя прогулка по расписанию, он на ней обычно готов каждую собаку сожрать... – пока отвечает – куртку не снимает, лишь быстро моет руки и следует в указанную точку, там замирая под знакомый стук в ушах. Мадара, свернувшись калачиком на лежанке, никак не реагирует на его шаги. – Он не ел сегодня? Кажется, Умино что-то отвечает, но ему уже нахуй не сдались чужие ответы – сам видит, как собаку потряхивает и как он лишь лениво приоткрывает глаза, стоит Какаши перевернуть его на бок и полезть осматривать рот. Дёсны белые. – В обед хорошо поел, – сквозь вакуум прилетает хоть какой-то ответ. – А час назад? - судорожно оглядывается в поисках того, что можно подложить под собачью голову, в конце-концов вспоминает о высоком крае лежанки. – Час назад? – Ирука переспрашивает – это конец. Жмурится. О, Ками, ну почему собакам вокруг него так не везёт? Сердце ускоряется, похоже решая догнать по ударам собачье, что тоже ставит отрицательные рекорды, слишком быстро качая кровь. Мадара скулит – тихо и хрипло, явно намекая, что подыхать из-за каких-то там чужих припадков он не планирует, у него вот свой и совсем не нервный. Ирука касается его плеча, Какаши поворачивает голову, искренне не понимая, что Умино тут вообще забыл и чего он такой спокойный. – Вызывай такси, блять! – если можно орать холодным шёпотом, то Какаши уже в этом хорош, о чём на подкорке сознания жалеет, ведь на Ируку такая реакция не действует. – Быстро! Наконец один из них хватается за телефон, а другой переходит в режим экстренных сборов, параллельно каждую минуту возвращаясь к Мадаре, щёлкая вокруг и ловя собачье недовольство. На третий такой заход, с пледом в переноску Какаши вдруг врезается в Умино, позволяя перегревающемуся мозгу найти наконец козла отпущения: – Чё встал? – он впихивает в чужие руки небольшую стеклянную баночку с мёдом, которую купил как раз на случай гипогликемии у Мадары – накаркал блять. – Держи у его носа! – не получая ответа, Какаши смывается, уже ощущая, как всё тело холодеет от пота, затем вспоминает. – Такси когда приедет? – Три минуты, – еле слышится из кабинета, и, будь у Какаши чуть больше сил, будь он младше, то разозлился бы ещё сильнее на чужую неуверенность, но сейчас он лишь перепроверяет документы Мадары, параллельно вытряхнув всё из сумки, дабы начать их закидывать. – Номер... – Скинь мне его! – дальше заряд телефона, наличие провода, кошелька, собственного паспорта, зачем-то лезет в тумбу, вернее знает зачем и ненавидит себя за это, теряя время и бормоча. – Бесполезный, блять, всего-то посидеть с собакой, просто покормить... – Какаши, я... – видимо бормотание у него вышло так себе, ведь со спины прилетает чужая вина, что нахуй ему не сдалась, в отличие от небольшого тупого складного ножа. – Свинья, блять! – находит, с собственном кабинете, прямо в столе, тут же закидывая в карман. – Заткнись, просто... – быстро перегруппировывается, агрессию скрывая лишь для того, чтобы не напугать Мадару ещё сильнее, беря на руки, но тому, лениво облизавшему каплю мёда на носу, которой и быть там не должно, абсолютно плевать на чужие чувства, ибо уже в переноске у него случается первый приступ судорог. Разбираясь с этим, Какаши успевает объяснить водителю через Ируку, куда именно придётся поехать, ведь до этого адрес назван не был, ещё обещает докинуть чаевых, хотя они всего лишь едут в Накано – не так далеко, он только, блять, оттуда, ни жравши ни сравши, и уже покидает квартиру. – Я приеду, – говорит Умино закрывая за ними дверь, получая лишь короткое презрительное цоканье. Ибо Какаши уже плевать на человечьи щенячьи глазки, ему хватает одной псины, что может сдохнуть в любой момент, и второй, которой он сначала звонит, а потом пишет и пишет. Пока объясняет, мозг разгружается, становясь до звенящего пустым, далее запускаются все уже давно выученные механизмы. В клинике его встречают почти как родного, почти, потому что новые сотрудники никогда не видели мальчика с восемью старыми собаками, который частотой посещений и связями выбил себе вечную скидку в тридцать процентов. А ведь Какаши грёбанных восемь лет не позволял себе такую роскошь, как посещение ветеринара. Первым его признаёт хозяин клиники – Орочимару-сан, что когда-то был хирургом, потом психиатром, а лет десять назад наконец в ветеринары заделался, при этом клиника у него была наследственная, почти Ганибалл Лектор. А дальше всё как по маслу: осмотры, анализы, кабинеты, инъекции, Какаши лишь успевает скакать, кивать и слушать, изредка вспоминая, что у него вообще-то есть язык, а ещё своя жизнь, которая почему-то так интересна Орочимару. – Уж, не думал, что ты когда-нибудь снова решишься на собаку, – чужая усмешка давит лишь сильнее, – не пойми меня неправильно, ты был прекрасным хозяином, просто такой опыт не может не... – Это не моя собака, – Какаши, уже забывший последние восемь лет, чувствует, будто ещё вчера вышел со своей последней эвтаназии, и лучше бы тогда инъекцию вкололи ему. Белый пол под ногами разглядывает, здесь всё так изменилось: оборудование, персонал, диванчики, вот, поставили – но въедливый чистый белый, выжигающий сетчатку, остался. – Поэтому ты проигнорировал расписание? – обманчиво мягкий голос тут же раскрывается во всей холодной красе. – Не я, мой... сожитель, – Какаши, наконец нашедший в себе сесть скамейки как в обычных больницах, зарывается пальцами в волосы. – Сожитель, значит, – Орочимару шипит, совсем-совсем недоверчиво – видит в нём того же подростка, что также мог пропускать приёмы пищи или выдачу лекарств. Однако его честь спасает тот самый сожитель, появившийся через полчаса, до этого не раз пытающийся ему позвонить, но реакцию получив лишь на своё появление – Какаши извиняется, скорее из обязанности, потому что повысил голос, напугал, заставил понервничать, потому что вокруг люди и он не может в открытую послать его, а значит остаётся лишь обнять его, ведя себя так, будто бы ничего и не произошло. Его потряхивает, маска уже давно снята, Ирука сидит рядом, голову опирая на его плечо, и часто-часто смотрит на всё. Не будь всех людей рядом, на лице предательски брызнули бы слёзы, а дыхание сорвалось. Телефон разрывается уведомлениями – Какаши рассказал Цунаде, и сейчас, несмотря на скорое начало новых суток, она одним только звуком сообщений из чата напоминает что надо делать. Диафрагма ходит под счёт квадрата – четыре, четыре, четыре, четыре – Какаши забирается вглубь собственного организма, пытаясь прожить хоть что-то. Он не знает, но догадывается – ему пишет не только Сенджу. Прошло уже часа три с момента, когда Мадаре стало плохо – этого достаточно, чтобы доехать из Киото в Токио на поезде или вылететь на самолёте, но Какаши сам не верит в свои мысли, пока не ощущает как вес с плеча пропадает и голос: – Здравствуйте, – Умино поднимается, Какаши остаётся сидеть, склонившись, локтями давя на бёдра, – Обито... Он замирает, тело перестаёт подавать признаки тревоги, а только пришедшее в норму сердце снова стучит где-то в горле. Ирука знает Обито. Столь странно и глупо, Какаши должен был догадаться – наверное, Учиха использовал младшего, дабы втереться в доверие, чёрт, этот день может стать ещё хуже? Чужой разговор не тревожит, но на секунду тело сжимается от предательства – никто ничего ему не говорил – Какаши подгибает кисти к лицу, прячет его – не на секунду и не на две. Трясти начинает сильнее, уведомления и техники не помогают, он снова летит в толщею, перед глазами видя, как обнимает больного Пакуна, пока он умирает от инъекции. Его вина, его вина... Может, если хорошенько удариться, он проснётся и всё окажется просто сном? – Привет, – мягкий хриплый голос прямо перед ним, где-то ниже. Какаши медленно открывает глаза, в такт этой тягучести снова убирает руки от лица, даже дрожью не в силах реагировать на странную картину. Учиха Обито сидит перед ним на корточках, смотрит столь нежно, что становится тошно до слёз, мозг давно перестал работать, поэтому он начинает шептать: – Я не уберёг его.. не справился... не смог – Нет-нет, – Обито чуть улыбается, правда еле контролируя собственное спокойствие, – это не твоя вина, – осторожно, позволяя оттолкнуть, кладёт ладонь ему на колено. – Ты сделал всё, что смог. Забавно. Забавный он какой-то – этот Учиха Обито, такой забавный, что снова пробирает до стука зубов и он прячет лицо в ладонях. Нахуй ему всё это не сдалось – все эти взгляды, касания, Ирука, что стоит где-то неподалёку, от него вообще только раздражение и накатывает, хочется просто встать и... сползти вниз, слушая как хозяин собаки и правда ни в чём его не винит, говоря банальные глупости. А Обито гладит – рукой просто ведёт от колена до середины бедра, глазами прорезая насквозь, ждёт то ли успокоения, то ли начала вновь подошедшего нервного срыва, – и с чего-то от этого так легко. Улыбка, столь схожая с чужой, появляется на лице, увидев её, Обито поднимается, тут же подпуская Ируку опять сесть сбоку, заставляя вздрогнуть, вновь прогибаясь под раздражение. Какаши поворачивается к нему и обнимает, прижимая к себе, продолжая ощущать внимательный взгляд у своего плеча, шепчет: – Всё хорошо, тебе нужно домой. Выспись наконец. В последний час уже без Умино становится легче, Какаши наконец отвечает Цунаде, вернее прерывает цепь смайликов, что приходили ему с ритмичной точностью – эта женщина слишком хорошо его знает – описывает произошедшее, хмыкая, когда психотерапевтка просит побыть осторожным – не бросаться ни на кого – и выключает телефон нахрен. Обито, до этого сидящий рядом, уходит за кофе, с коим они и встречают Рождество. Тишину прерывает шум кофейного автомата, затем плавные шаги, очень скоро около них – неизменно созерцающего пол Какаши и сидящего с закинутой наверх головой Обито – останавливается Орочимару, не отрывающийся от бумаг. – Могу поздравить, состояние наконец стабилизировалось, – дожидается взгляда Какаши, прежде чем продолжить. – На самом деле вам повезло, что гипогликемия произошла сейчас, через месяц его состояние было бы хуже, а приступ вероятнее. – Это значит, Ирука молодец, что его не покормил? – устало хмыкает Обито, заставляя поморщится. – Это значит, что такое бы произошло потом, даже если бы его кормили по расписанию, – язвит Орочимару, – а ещё, что если захотите снова приобрести породистую собаку с длинной родословной, тщательней проверяйте на подлинность все документы и справки. – Ага, – Учиха имеет и совесть, и право зевнуть. – Отлично, если ничего не поменяется, завтра вечером заберёте вашего Второго Мадару со всеми рекомендациями. Заберёте... Какаши медленно улыбается, еле поднимаясь на ватные ноги, устоять на которых выходит только благодаря быстрой реакции Учиха, вскочившего за ним, крепко сжавшего плечо, протягивает Орочимару руку, не вслушиваясь в чужое обсуждение. Он и без Орочимару знает, что у него было восемь собак, шесть из которых прошли эвтаназию в это клинике, что изначально в другой его наебали с курсами лечения, что пришлось срочно править, что скидка у него потому что... Учиха щёлкает пальцами перед его носом – они уже на улице. – Ты как? – голос серьёзный, но Хатаке реагирует не сразу, оглядывая запорошённые снегом улицы, крепче сжимая чужое пальто, в которое, оказывается, вцепился ещё в клинике. – Такси заказать? – А, нет, я пешком, – вяло улыбается, изучая каждую снежинку вокруг, лишь бы не Учиха Обито. – Пешком? Ты совсем долбаёб? – Нет, квартира тут недалеко, я только, – он стучит по карманам, медленно осознавая наитупейшую истину, – все ключи забыл... – Класс, – шипит, – ко мне поедешь. – Что? – У меня поспишь, ты сейчас не выглядишь человеком, который сможет взломать замки. Хочется поспорить, но на самом деле нет – замки он и впрямь не взломает, а Ируку видеть сейчас так не хочется, что проще уснуть в канаве, чем поговорить с ним, а квартира в Бунке явно получше какого-то там стоков, за половину из которых драться придётся. Правда в машине состояние Какаши улучшается, от чего пробуждаются нормальные вопросы в стиле: какого хуя Обито знаком с Умино? * Конечно, квартира в Бунке оказывается крутой, подстать району, но его он разглядел и в прошлый раз, а вот высокий бежевый бетонный муравейник и его внутренности – нет. Пока едет в просторном лифте, сжимая и разжимая кулаки в приступах шипящей тревожной злобы, думает как во всей это западной роскоши минимализма потерялась искренность, а после на предпоследнем этаже плюёт на всю эту философию, тенью следуя за Учиха, пока тот болтает: – Клянусь, у моего деда комплекс по поводу роста, иначе хуй объяснишь, зачем покупать квартиру так высоко, – петляет в самую глубь коридора, прежде чем остановиться у самой обычной двери, только замков на ней штуки четыре, – ну, подумаешь, хахаль выше на пару сантиметров, но разве это важно? – удивительно легко справляется со всеми замками, связку вертя на указательном пальце, толкает дверь, – а, Бакаши? Не отвечает, просто проходит внутрь, быстро стягивая обувь, видя только коридор, жмурится – свет включается автоматически, показывая, что через метра два гостиная и кухня, а Обито не замолкает: – Нет, разве так важно, что ты... Договорить у него не выходит – Какаши, только сбросив с плеч куртку, прижимает его к стене, держа за воротник распахнутого пальто, смотря так, будто хочет убить, и Обито правда пугается, губы поджимая, задерживая дыхание, и как бы интересно это не выглядело, сейчас в голове совсем не чужое промедление. – Какого хуя, ты знаком с Ирукой? – холодно произносит, приближаясь и голым лицом чувствуя чужое вернувшееся дыхание. – Он буквально согласился передержать у вас мою собаку, – над ним пытаются смеяться, выводя на крик: – Обито, блять! – и как бы Какаши сейчас не храбрился – это не гнев, а страх, сжимающий его уже шестой час к ряду, так что руки быстро слабеют, а голос почти ломается, черт, он же не ел уже полдня. – Саске! – Обито вскрикивает, либо не заметив его слабости, либо поддаваясь – в обоих случаях Какаши это на руку. – Мой брат, он учится в его классе. Доволен? – С чего ты вдруг решил стать хорошим братцем? – хрипло, даже не радуясь, что оказался прав – верность рассуждений не меняет сути. –... ладно, – вздох, – тут подловил, но не я же Саске туда отправил, это счастливое стечение обстоятельств! – Пошёл ты, – отшатывается и отряхивает кисти. – Надеюсь, между вами... Теперь договорить не дают ему – Обито резко прижимает к стене, целуя, руки ставит по обе стороны от плеч. Какаши, спустя десяток секунд вернувший себе сознание, упирается ладонями ему в грудь, давит и, не дожидаясь чужой реакции, кусает его язык, через секунду всхлипывая от угрожающего сжатия пальцев вокруг шеи. Поцелуй разрывают нарочито медленно, заранее ухмыляясь. – Ты был таким очаровательным, когда начал кричать, – шепчет, пальцы перемещаются на линию скул, – даже очаровательней твоей беспомощной версии. Ненадолго в ушах поднимается гул, сжимает чужую руку, но так слабо, что самому до оцепенения стыдно. С чего-то хочется плакать, так загнанно и наивно, как позволялось только в детстве, когда никто не мог успокоить в ночи и оставалось только сломаться и заснуть – Какаши слишком рано утопил ребёнка в себе, и тот вечно скребётся тогда, когда то бесполезно. Но гул исчезает через десяток секунд под хищным взглядом, и Хатаке хрипит: – Отпусти, сука. – А то что? – чужое лицо, до скрипа внутри симпатичное, с графичными шрамами под контрастным жёлтым светом, снова близко, а горячее дыхание на коже сменяется клюющими поцелуями. – Я лягу под тебя, – от давления на лицо говорить становится сложнее, хочется дёрнутся, но выйдет слишком жалко. Язык касается кожи, – а потом вызову полицию и скажу что ты меняя-ах, – стон больше напоминает всхлип, или наоборот, зубы на его шее размыкаются. – Ну, что я? – голос издевающийся, далёкий, дыхание у шеи. – Из-на-силовал, – шепчет, глаза закрывая, пока ведут носом по шее, вновь дёргается лишь при укусе у уха и давлении коленом в пах с явным желанием раздвинуть ему ноги, – т-ты домогаешься, Уч-чиха... – Что-то же ты не особо сопротивляешься. – рука, до этого не касающаяся его, забирается под толстовку, а грубая ткань пальто будто царапает нежную кожу, и, вдруг заметив официальную одежду Хатаке, пытающийся вызвать у себя искусственную диссоциацию, понимает, что Обито сбежал с чего-то крайне важного и торжественного. Облизывает губы, втягивая воздух и пытаясь ответить: – Это не целесоб, – не выходит – Обито сжимает его сосок, а после начинает катать меж пальцами, – образно... – Проще быть выебанным, да? – смеётся, так сладко, что наводит смуту в голове, где ощущения разнятся друг с другом, посылая кровь в краснеющие щёки и вниз, где становится заметно возбуждение. – Ха-та-ке, – дышит в ухо, – ты ведь хочешь быть выебанным? Рука под одеждой целится ниже, и Хатаке наконец дёргается, сжимая уже её, при чем успешнее чем ту, что наконец сдвигается с лица. Выдыхает в секундном облегчении – его тут же целуют, пытаясь забраться в рот, языком приятно проводя по нёбу – ноги начинают подрагивать, пах давить на молнию джинсов. – Хва-тит, пож... – полустонет, находя силы оторваться, закатывает глаза, когда чужая ладонь вновь появляется на шеи, а по его талии следуют касания, напоминающие щекотку. – жалуйста... – Какое интересное слово... не думал, что ты умеешь такое говорить, – зрачки фокусируются на чужом ядовитом спокойствии, что кислотой осознания прокатывается внутри, – не будь упрямцем, Бака, хватит ломаться. – Я бы в тебя плюнул, – гневно шипит, хотя стоит просто включить голову и заговорить, ведь пазл эмоциональной картины складывается – пока он боится, при чём не человека напротив, – на него злятся. – Я бы выебал тебя в рот, – Обито смеётся, позволяя перевести дыхание. – Взаимно, – хрипит, сжимая запястье, что вдруг начинает давить. – Вот как, – смешок знакомым гулом отдаётся в голове. – Нет, – дергает душащую его руку на себя, лишь бы не позволить Учиха опустится вниз. Но тело измотано и почти не слушается, все силы были уже давно потрачены на гневный выпад, попытки сдержать себя, и теперь, даже когда пред ним стоят на коленях, Какаши не может дёрнуться, он лишь сжимает чужие волосы да загнанно смотрит. Оттягивает, будто нет, но сам понимает, что да, но не здесь, не сейчас. Обито знает это, он нахально смотрит в глаза, на ощупь разбираясь с ремнём и штанами, стаскивая их вместе с нижним бельём. Медленно, с тем же нескрываемым удовлетворением опускает взгляд, выдыхает прямо на головку, заставляя поёжиться, крепче сжимая чёрные волосы. – Ну же, останови меня, – снова смотрит в глаза. – Остановись, – губы беззвучно двигаются. – Неправильный ответ, – Обито смеётся. Резко заглатывает, не вызывая ни звука, Хатаке лишь сильнее прижимается к стене, ноги скользят, опираясь на чужие, голову закидывает и часто-часто дышит. Чужое горло вибрирует, приятно и с чего-то больно, где-то там больно. «Ну, же, ты ведь этого хотел» – шепчет внутренний Учиха Обито, пока внешний – настоящий – выпускает член из-за рта, сжимает его у основания, заставляя заскулить. Он говорит: – Посмотри на меня, – давит болью так, что посмотреть приходится, доставляя удовольствие собственным состоянием. – Ты слабак, Какаши, – отпускает, облизывает собственную руку, гипнотизируя, – и ты знаешь это, – медленно проводит влажной от слюны ладонью, – но, – движения ускоряются, и лучше прикусить губу, ловя кайф от чужого спокойствия, – я не когда бы не смог как ты. Не смог... Накатывает, так резко, что оргазм больше напоминает пытку, застревая в горле всхлипом, переходящим в тяжёлое дыхание. Невидящим взглядом он наблюдает, как Обито вытирает его сперму о собственные брюки, и с лицом не отражающим ни удовольствия, ни торжества, поднимается, осторожно надевая на него одежду, вдруг обнимая, вызывая дрожь, граничащую с истерикой. – Всё, отпустил, – шепчет куда-то в его ухо. – А...а теперь, скажи мне, где тут ванна, – еле говорит. * Под сжигающим кожу градом конечности медленно возвращают чувствительность. В квартире две ванны, Обито повёл в ту, что ближе к его спальни и Какаши плевать, даже если на выходе его начнут ебать семеро амбалов. Собственные руки гуляют по телу как чужие – вода помогает им – он смотрит в прямоугольную белую плитку душевой, та кажется запотевшей и отражающей его: красного и грязного снаружи и мерзкого, чёрного внутри, напоминающего прогнившую слизь. Одна кисть сжимает горло, вдавливает кадык, другая следует вниз, несколько раз проводит по члену, после стремится к кольцу мышц. Лбом прижимается к еле холодной керамике, дышит тяжело – вода пытается проникнуть в нос, как пальцы, смоченные только ею – в кишку. И то и другое неприятно, отвратительно. Какаши продолжает, дыхание больше напоминает собачий скулёж – ненавидит себя за это, но за первым пальцем следует второй, и боль напоминает нашатырь, а касание простаты тихое удушливое просветление. – Обито, – шепчет, а после, извлекая пальцы, соглашается с действительностью – он просто хочет этого. Обито оказывается в полумраке спальни, где светлые стены, а через почти полупрозразный тюль виднеются мазки ночного города. Учиха стоит у кровати больше императорской, чем королевской, внимательно изучая телефон, на звук его шагов начинает говорить, поворачиваясь: – Я принёс твой телефон... – рот остаётся приоткрытым, брови ползут вверх, а в чужой голове явно пытаются родить мысль те же кролики-пидорасы, что и у Какаши. – Почему ты голый? – наконец спрашивает. – Я же дал одежду... Чужой кадык заметно дёргается – Какаши подходит ближе, мало что понимая – за ним остаются мокрые следы, а тело подрагивает от резкой смены температуры – давит на чужое плечо, и Обито садится на кровать, позволяя забраться следом, всё ещё оставаясь выше. – Хочу тебя, – сухо произносит, внимательно рассматривая темнеющие глаза напротив. – Странно, – Учиха хмыкает, в интонации скользит тревога, – мне казалось, тебе не понравилось. – Поэтому я хочу тебя, – он наклоняется, крепче сжимая чужую рубашку. – Загладь свою вину, Учиха, – и медленно, на пробу целует, мажет языком по губам, подрагивая в ожидании реакции. Ему отвечают, также медленно, практически невесомо сжимая чуть ниже талии, будто растягивая мгновение за мгновением, прежде чем повалить на кровать, придавливая всем телом, сменяя аккуратность небрежностью, заставляя довольно замычать. Какаши вплетает пальцы в чужие волосы – Обито ощущается чёрной дырой – затягивающей и согревающей – одной рукой Учиха давит на матрас, сжимая покрывало, другой свободно оглаживает правый бок, чуть царапая горизонтальные шрамы, но не отрываясь за бесполезными ответами. Дышать становиться тяжело – Какаши оттягивает чужую голову и, заметив лёгкое недоумение, целует кончик носа, тут же утопая в новой встречи губ. Обито прижимается ближе, теперь локоть поставив у его головы, приподнимая его ногу, что нежно касался, и отводя в бок – Какаши тут же сгибает её, чуть пиная Учиха в бок, усмехаясь в поцелуй. – И что это было? – тот бормочет, отрываясь. – Просто, – Какаши пожимает плечами, руки поднимая выше, методично разбираясь с пуговицами. – Ты невыносим, – Обито морщится, приподнимаясь и следуя к тумбе, реагируя, не когда Какаши начинает расстёгивать его ремень, а в момент сжатия собственного члена в чужой ладони. Учиха дёргается, резко хватая его за шею и буквально протаскивая к подголовью, наваливаясь всем не маленьким весом, выбивая остатки воздуха. Руку не убирает и смотрит так, что должно быть страшно, но Какаши ничего никому не должен, он лишь криво усмехается, питаясь его реакцией. – Тебе нравится, – не спрашивает, а утверждает. – Какого хуя тебе нравится? – А есть разница? – Я не хочу сесть из-за тебя, – вскрикивает, стирая усмешку напротив, сменяя серьёзностью. – Ты не сядешь. Я здесь добровольно. Обито кивает, скорее себе, и снова целует, убирая руку с шеи. Его попытки скрыть напряжение заставляют оторваться, буквально вцепляясь в чужое лицо, губами касаясь мелких шрамов, намекая насколько согласие Какаши активно. Учиха что-то бормочет, кажется, утверждает, что ему нужно добраться до смазки и презервативов в тумбе, но остаётся неуслышанным – решает просто потянутся, но, по причине переплетённых конечностей, выходит лишь сбросить чей-то телефон с кровати. Может, и бесится – отдирает от своего лица губы и руки, последние сжимая над головой Какаши, дышит тяжело, будто тягал железо, а то смотрит со скользящим по лицу немым шоком – он просто оголённый нерв, дрожащий в попытке собрать плоть, ёрзающий, намекая, что грёбанную смазку искать можно и побыстрее. – Пожалуйста, – шепчет и сам краснеет, насмехаясь над собой. Обито покрепче перехватывает его руки, наконец извлекая всё самое необходимое и мокро целуя под тихий стон, вкладывает в сомкнутые ладони тюбик и отпускает, перед этим прикусив кожу на правой щеке – у уха. – Сделай всё сам, – шепчет, прежде чем вновь попытаться забраться языком как можно глубже в его рот. Стон прокатывается не в воздухе, а в теле, свинцом наполняя, Какаши еле сгибает и разводит ноги, позволяя стать ближе, ему нужно пространство – даже не видит что и как делает, лишь с третьей попытки выдавливая на пальцы нормальное количество смазки, меж телами руку пропуская. Обито отрывается, позволяя чуть согнуться в пояснице для удобства, наблюдает за бледным лицом – Какаши прикусывает губу, вводя указательный палец, чёрт, как же узко, а ведь пытался ещё в ванной. – Расслабься, – шёпот у уха напротив заставляет тело вздрогнуть, а мышцы сократиться, пока его кисть не накрывает чужая, управляя. Какаши тихо стонет, еле приоткрывая глаза. – Ты какой-то нервный, – осторожно целует шею, чуть прихватывая зубами, – добавь второй, Ба-ка-ши. – Пошёл ты, – с трудом отвечает, под челюсть перехватывая чужое лицо и приближая к себе, внимательно вглядываясь. – Возьми сзади. – Узнаю тебя. Хочет не видеть, а чувствовать: как тепло к одеялу прижимает, как грубые шлепки лишь раздражают кожу, а прогнутая поясница начинает ныть. Хочет чувствовать всю боль и сладость колено-локтевой: чужой вес и разъезжающие ноги, дыхание у уха и грубые укусы – и Обито даёт это снова и снова, до пустоты в голове и сладкого шума в ушах, до дрожи от каждого касания простаты и ощущения ватного тела игрушки без чувств: страха и стыда, сжимающих грудь. Его резкий выдох после оргазма напоминает писк, когда из него выходят, когда сжимают ногу, заставляя перевернутся на спину – правая конечность оказывается на чужом плече. Какаши еле приподнимается на локтях, пытаясь понять, что происходит, тут же, вскрикнув от неожиданности – левое бедро придавливает чужой вес и Обито, успевший надеть новый презерватив героически входит. Вот, кто читает камасутру. – Блять, – бормочет, чувствуя себя полумёртвым после второго оргазма, пока мышцы горят от нового ощущения. Он беспорядочно сжимает одеяло, кровь снова приливает к паху, Учиха двигается медленно и глубоко, целуя и прикусывая его колено, явно оставляя синяки. Накатившее возбуждение отдаётся спазмами, он дёргается, желая быстрее закончить пытку – но собственный член сжать не дают. – Ты такой красивый, Хатаке, – шепчет, наклоняясь ближе, меняя угол, что Хатаке выворачивается, сгибая ногу на чужом плече, чуть приподнимая таз за ней. Он что, ниндзя какой-то? – Обито, – на его тихий скулёж Обито ускоряется, чуть приподнимаясь, отпуская его кисть, тут же перехватывая член. Из горла продолжает вырываться нечто напоминающее чужое имя, что сводит с ума обоих, вскоре почти одновременно утопающих в оргазме. Учиха тяжело дышит, снимая презерватив, валится на него, вспотевшую голову укладывая на живот, что Какаши морщится, сам ощущая, что свалить бы в душ, но единственное ради чего он бы сейчас встал... а впрочем, жрать тоже не охота. Вместо этого шепчет: – Иди помойся, придурок, – глаза пряча в изгибе предплечья. – Сам не первой свежести, – Обито смеётся в ответ, и Какаши в который раз убеждается, что его смех может очаровать любого. Не спит – дремлет, наскоро вытеревшись влажными салфетками, что кинул в него Учиха, прежде чем уйти в ванну – разошлись они снова слишком холодно, какой-то особый талант, любую близость заканчивать ледяным душем. Какаши думает об этом, ёжась под чужим одеялом – кровать слишком большая для него, а комната холодная. Шаги не слышит, лишь трепет ткани, в одноголосие с ней спрашивая: – Чего ты хочешь, Учиха? – сильнее в позу эмбриона сжимаясь. – В данную секунду, тебя, – Обито явно на другом краю, наверное, смотрит в потолок. Вызывает желание цокнуть: – Чего не подрочил тогда? – Ты знаешь, о чем я, – чужой взгляд напрягает. – А ты знаешь, куда я тебя пошлю, – краснея, жмурится, пытаясь вытравить напряжение, но ничего не выходит, наконец сдаётся. – У вас было что-то? С Ирукой. – А что ревнуешь меня? – Обито тихо смеётся, как-то шевелится на кровати. – Нет, просто такой поворот был бы неприятен, – удивительно, но, ощутив тепло человеческого тела ближе, становится легче. – Нет, Хатаке, из вас двоих мне интересен только ты, – Обито осторожно касается его плеча, ведёт рукой, и тело совсем млеет. – Почему ты не спросил об этом раньше, господин психотерапевт? Думает, что ответить, и краснеет сильнее, даже формируя мысль – она бьёт больнее, чем осознание, сранных странных чувств к Учиха. Не хочет быть один, но не скажет – никому из них, разве что маленькому шерстяному виновнику этого вечера. Чужое тепло исчезает, а он вздрагивает, привыкнув, так что думает соврать или... вцепляется в запястье, что лишь недавно касалось его и ведёт к себе на живот. Обито без слов понимает и придвигается, осторожно обхватывая Какаши поперёк груди, рукой пробираясь меж чужими, тёплым лбом утыкаясь ему в затылок, не требуя ничего. Накрывает какое-то странное, но до жути приятное чувство. – Знаешь, я бы хотел быть с тобой искренним, – Какаши прикусывает язык, не давая произнести что-то схожее с «только с тобой», – но я слишком хорошо знаю тебя и знаю, что моя искренность будет твоим оружием. – А бить в ответ? – В чём прок искренности, если за неё придётся драться? Обито не отвечает, может думает, а может просто игнорирует, Какаши плевать, он просто хочет, чтобы странное чувство никуда не уходило. Будто все его защитные механизмы так устали за этот день, что он смог позволить себе просто почувствовать, хотя не должен был. * Моргает. Утро. Сморило всё-таки. Приоткрытое окно более не такого, похоже Обито поднимался ночью. Прозрачный, на треть, белый тюль, движимый воздухом пропускает свет, но не холодное рождественское утро, оставляя их в личной пустоте. Чуть улыбается, медленно согреваемый чужим теплом Какаши переворачивается на спину, каким-то чудом не нарушая чужого сна – Обито, обнимавший его со спины, лишь что-то бормочет, чуть отодвигаясь, прежде чем снова удобно улечься в сантиметрах пяти от его лица, продолжая делить одну подушку, руку так и не убрав с его груди. Какаши смотрит и не замечает, как сбивается дыхание – спокойный, ни единой заметной морщины, ни могильного холода, обычно сопровождающего не расслабленное лицо – ничего напоминающего, что мужчину перед ним стоит бояться – просто человек. Обито носом сильнее зарывается в подушку, напрягаясь, а после притягивая ближе. – Я знаю, что ты не спишь, – бормочет, лицо пряча в изгибе его шеи. – Это плохо, – облизывая губы ненароком проводит языком по его коже. – С чего это? – вспомнив, как дышать, носом уже в колючих волосах. – Из тебя хорошая грелка, так удобно... Дальше разбирать уже бессмысленно, Какаши и не пытается, ёжась и по-удобнее зарываясь в чужую макушку, прикрывая глаза, хотя заснуть уже не сможет, лишь будет слушать другого, пока мир не разделит медленная запись игры на гитаре – у Обито такой удобный будильник. – Чёрт, – снова бормочет, отцепляясь и начиная шариться в собственной одежде брошенной у кровати, еле находя нужный объект, – ну нахер, у меня выходной... Это твой, Хатаке, – вдруг передаёт его телефон, неизвестно как тут оказавшийся... – Ты лез ко мне в телефон? – зевает, ни чему в этой квартире, нет, в Учиха Обито, стараясь не удивляться. – Не, говорил же, что принёс, блять... – Он на тумбе. – Чёрт! Пока Обито начинает ругаться телефон, Какаши следует его примеру, удивляясь что на часах всего восемь утра, Ирука, так и не ответивший ему, скорее всего ещё спит. Ирука... – Если я весь в твоих укусах, я тебя убью, – морщится. – Ах вот как, – Обито хмыкает, без зазрения совести роняя телефон на пол, – сам же стонал от каждого, – переворачивается, подбираясь, пока Какаши, краснея пытается физически влезть в чат с ветеринарной клиникой, где уже начал задавать вопросы. – Это не значит, – хмурится, когда Учиха, нависнув над ним, забирает средство связи, почти кидая на тумбочку, чему бесполезно возмущаться – всучат новый, – что ты жилец. – Как жаль. Нежно, на пробу, целует в губы, отрывается, приподнятыми бровями спрашивая, – Какаши просто тянет на себя одеяло вместе с Учиха под ним, окуная их в душную полутьму. Обито отрывается, проводит языком по шее, прикусывает мочку уха, Какаши запрокидывает голову. – Какой ты всё-таки чувствительный, – и сам стонет, когда его возбуждение специально задевают бедром, смеясь. – Ну, погоди, у меня! – дёргает, переворачивая на живот. – Эй! – вскрик переходит во вздох, когда Учиха касается чувствительного, раздражённого за ночной марафон места. – Руку убрал! – резко перехватывает, лягает в чужое бедро и снова переворачивается. Обито переворачивается на спину вместе с ним, шипя, – полумрак спадает с них, открывая двух растрёпышей, тут же удивлённо смотрящих друг на друга – Учиха, уже севший и придерживающий ногу с будущим синяком, и Хатаке, приподнявшегося на локтях. Они дёргаются – Обито первым ломается и начинает ржать, Какаши – следом, до боли в желудке, что перерастает в голод. На завтрак они едят макароны с сыром – Обито говорит, что это очень по-американски, а Какаши замечает, что рождество как праздник зародилось ещё задолго до открытия Америки европейцами. – Именно под американским влиянием оно стало частью нашей культуры! – Оно не часть, а прикол, у нас никто даже в Исуса не верит. – В кого? – Что и требовалось доказать! На этом спор и завершается, ведь время мирно тикает к десяти, а значит пора возвращаться домой, заодно забрав зажигалку, а то уже слишком неправильно. Чем больше он думает об Ируке, о том, что придётся вернутся и посмотреть ему в глаза, и поговорить, и собрать вещи Мадары, тем сильнее скручиваются внутренности в полном нежелании, намекая, что это дело можно и отложить – ложь. Нет, конечно, он может вырубить или выкинуть телефон и навсегда запереться в квартире Обито – тот точно не будет против – но это слишком по-детски, недостойно ни его возраста, ни профессии. Да и хочет ли он заканчивать всё? Цунаде назначает дату сессии, – послезавтра – где он и подумает об этом, а сейчас лениво проверяет отражение в стёклах метро на наличие следов на лице и шеи – ни одного, даже грубые руки, так стремившиеся лишить дыхания ни к чему не привели. Но радоваться бессмысленно – ещё в чужой квартире он рассмотрел собственные бёдра, лениво окинул взглядом поясницу и спину, заключив безапелляционное – блядь. Но стоит открыть дверь и попасть в чужие объятья, как всё внутреннее напряжение медленно опускается паху. – Чёрт, я так волновался, – шепчет Ирука, – прости меня, прости, я думал, ты уже не придёшь... – Я живу тут, – напоминает, медленно обнимая в ответ, и звучит грубо, хотя он обещал себе больше никогда не звучать грубо с Ирукой. – Да, но всё же... Неинтересно. Каждое слово из чужих уст – лишнее, и Какаши просто затыкает их поцелуем, вскоре прижимая Умино к стене. Пахнет чистым хлопком, жаренными яйцами, Какаши опускается перед Ирукой на колени и смотрит, как на личного Бога, совсем не слушая, а нужно ли это тому. Конечно, нужно, и Ирука стонет от чужих движений, влажного вакуума чужого рта, а Хатаке закрывает глаза, заставляя использовать себя, желая, чтобы руки в волосах не ласково гладили, а больно сжимали, чтобы вели им, а не он, потому что Какаши это заслужил. Он не должен был так поступать – всё больше думает с каждой затяжкой, высунувшись из окна квартирного кабинета, что долго-долго будет проветривать под чужие вздохи. Со странным любопытство изучает парк, где ещё вчера в ебучие шесть утра учил Ируку выгуливать собаку. Знает – им двигали не тёплые чувства и уж тем более не вина, а странная едкая злоба – насилие. Насилие, которое нравится. Насилие имени Учиха Обито, передающееся половым путём, уже ставшее частью его жизни, потому что Какаши слаб.