Плохие вожатые

Если комнату можно было бы назвать пропитанной тревогой и страхом, наверное, Антон бы отозвался о ней именно так. Воздух здесь казался густым, тяжёлым, будто его можно было зачерпнуть ладонью и он остался бы на коже липкой, холодной плёнкой. Тишина не была настоящей тишиной, в ней слышалось собственное дыхание, слишком громкое и неровное. А от редких скрипов старого дома по спине пробегал рой мурашек. Дикий холод пробирался под белую рубашку и медленно заливал всё тело ледяной волной, в которой невозможно было ни вдохнуть, ни согреться. Он вползал под кожу, цеплялся за кости, оседал где-то между внутренностями, превращая движения в вязкие и неуклюжие. Пальцы едва слушались, становились чужими и онемевшими, как будто принадлежали не Антону вовсе. Окно, открытое нараспашку, помогало хотя бы немного не сходить с ума.  Свежий воздух врывался внутрь резкими порывами, трепал занавески и заставлял его судорожно вздрагивать от каждого шороха. Иногда ветер становился сильнее, и тогда казалось, что он вот-вот вырвет стекло из рамы и унесёт всё, что есть в комнате, вместе с ним.  Но даже несмотря на абсолютно ненормальный холод, рубашка навязчиво липла к телу. Ткань прилипала к спине и груди, пропитанная холодным и липким потом. Это ощущение было особенно невыносимым, ведь сочетание жара и холода сбивало с толку, лишало малейшей опоры, заставляло сомневаться в собственных ощущениях. Голова гудела так, будто внутри нее натянули тугую струну и бесконечно дёргали её, не давая ни секунды покоя. Мысли путались и обрывались, не складывались во что-то цельное. Иногда в них вспыхивали обрывки воспоминаний или странные, необъяснимые образы, от которых становилось ещё хуже. И из-за этого Антон словил себя на том, что смотрит на свет за окна слишком долго, будто ожидает увидеть там надежду. Тело бросало то в жар, то в холод. В один момент казалось, что он горит изнутри и кожа вот-вот начнет плавиться, а в следующий — зубы начинали стучать друг о друга так сильно, что сводило челюсть. Дыхание сбивалось, становилось поверхностным, как будто Антон слишком долго бежал и не мог остановиться. Резкий стук в дверь заставил на мгновение замяться, а затем он резко развернулся через плечо. Звук показался слишком громким, почти оглушающим, будто удар пришёлся не по дереву, а прямо по вискам. Сердце дёрнулось и заколотилось быстрее, отдаваясь в груди болезненными толчками.  На пороге комнаты показалась мама, силуэт которой в проёме казался почти нереальным на фоне тусклого света из окна. Она с тревогой взглянула на Антона и, не дожидаясь ответа, прошла внутрь, осторожно прикрыв за собой дверь. Её шаги были тихими, но в этой напряжённой тишине звучали слишком отчетливо. Она остановилась совсем близко, будто боялась упустить хоть малейшую деталь его состояния. — Ты такой бледный, — со слишком ощутимой тревогой в голосе сказала мама, уже стоя напротив него. Её взгляд скользнул по лицу, задержался на губах и глазах, в которых читалось что-то большее, чем просто усталость.  Холод из комнаты никуда не делся, поэтому, слегка поёжившись, она инстинктивно обняла себя за локти, но тут же потянулась к нему, словно забыв о собственном дискомфорте. Её ладонь мягко коснулась лба сына, и в этом жесте было столько привычной заботы, что на секунду всё происходящее показалось почти нормальным.  — Да у тебя горячка! Ты что, заболел? Мамины пальцы задержались чуть дольше, чем нужно, будто она пыталась убедиться, что не ошиблась. Брови сдвинулись на переносице, а в глазах мелькнула настоящая, почти паническая тревога. — Нет, мам. Я, наверное, просто перенервничал, всё нормально. — Антон, до этого поправлявший галстук, остановился лишь на долю секунды, словно собираясь с силами. А затем продолжил движение, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле.  Ткань под пальцами казалась слишком чуждой и неудобной, будто сдавливала горло с невероятной силой. Антон улыбнулся краешком губы, но слишком натянуто и аккуратно, а взглянул на маму слишком трепетным взглядом. В нём смешались усталость и тихая мольба — не задавать лишних вопросов. Ему не хотелось нагонять на маму панику. Он слишком хорошо знал, как быстро её тревога перерастает в настоящую бурю. И в какой-то момент она начинает метаться, звонить врачам, искать лекарства и обвинять себя.  Ещё немного — и женщина попросту сойдёт с ума, если почувствует, что с ним действительно что-то не так. Антон отвёл взгляд, будто боялся, что мама сможет прочитать правду прямо в его глазах. Внутри всё продолжало пульсировать, жар и холод сменяли друг друга с пугающей частотой. Голова становилась всё тяжелее, словно мысли медленно тонули в густом тумане тревоги. Но он всё равно стоял ровно. — Ладно, разберёмся позже, — завидев, как Антон возится с галстуком, мама слабо выдохнула, будто на секунду отступая от собственной тревоги, и протянула руки к нему. Движения её пальцев были уверенными и почти автоматическими. Раньше она множество раз делала это для папы. Пальцы быстро нашли узел, поправили ткань, вытянули складки и ловким движением она затянула галстук туже.  В ту же секунду воздух перекрыло в резком движении.  Антон почувствовал, как ткань снова сжимает его горло с такой силой, что дыхание стало короче, обрывавшись где-то на полпути. На мгновение перед глазами потемнело, а сердце толкнулось сильнее, будто пытаясь пробиться наружу. — Решила от меня избавиться? — откашлявшись, ухмыльнулся он, слегка ослабляя галстук. Его пальцы чуть дрогнули, но он постарался сделать это незаметно, словно это был всего лишь жест из привычки, а не желание снова вдохнуть полной грудью. — Попытка убийства засчитана!  Улыбка вышла кривой, с оттенком усталой иронии, за которой прятался тяжёлый, почти болезненный ком. — Не ехидничай, — закатила глаза мама и слабо выдохнула, но в этом жесте не было настоящего раздражения, только лишь проба удержаться за привычный тон, за обычный разговор, который не требовал лишних мыслей. Она на секунду задержала на Антоне взгляд, будто снова хотела что-то спросить, но передумала. — За тобой уже пришли. Эти слова повисли в воздухе между ними чуть дольше, чем следовало. Антон замер, не сразу понимая их смысл, а внутри неприятно кольнуло. Но несмотря на короткость ощущения, стало больно. Комната будто стала теснее и намного холоднее, чем до этого.   — Уже?.. — почти неслышно отозвался он, переводя взгляд на дверь, за которой, казалось, сгущалось и темнело пространство. Тяжесть в груди сдавила внутренности, всё происходило слишком быстро. Антон сделал вдох, стараясь выровнять дыхание, и на секунду закрыл глаза. Отступать было уже некуда, ведь сегодня был именно тот день, которого он так боялся.  Сегодня был первый экзамен.  И от этой мысли Антона словно толкнули в спину. Он шагнул в сторону двери слишком быстро, а мама, в свою очередь, пошла за ним, прикрывая дверь комнаты. Щелчок замка прозвучал глухо, будто отрезал его от того холодного и вязкого пространства, но легче от этого не стало.  Спускаясь с лестницы, Антон судорожно пытался вспомнить хотя бы половину того, что повторял накануне перед прогулкой. Клетка и её состояние, генетика или обмен веществ — всё, что ещё вчера утром казалось понятным и почти выученным, теперь рассыпалось на глазах.  И, как назло, ничего из выученного не всплывало в голове, заставляя поморщиться от безысходности. Мысли путались и обрывались, оставляя после себя только неприятную пустоту. Он пытался ухватиться хоть за что-то — за одно предложение, за один термин, но всё ускользало, будто сознание Антона кто-то намеренно вычистил. Ступени под ногами казались слишком крутыми и непривычно длинными. На секунду он даже схватился за перила крепче, чем обычно, чтобы не оступиться. Ноги путались меж собой, а в теле была навязчивая слабость.  — Ручку взял? — спросила мама, когда они были почти внизу. — Паспорт? Её голос вдруг вернул Антона в реальность резким, но необходимым рывком. Он быстро кивнул, поднимая взгляд с собственных ног прямо, стараясь выглядеть настолько собранным, чтобы у мамы не оставалось лишних вопросов.  И даже на секунду показалось, что всё действительно под контролем. Хотя внутри не было ничего, кроме постоянного и только больше нарастающего напряжения. На пороге дома, витая в своих мыслях, стояла Полина. Её почти смольные волосы падали на плечи, скрывая часть лица, а взгляд бродил по дощечкам на полу, будто она пыталась сосчитать их, лишь бы не думать о том, что впереди. В позе подруги чувствовалась скованность. Руки слегка прижаты к телу, будто по струнке, а плечи до того напряжены, что её дыхание показалось неровным. И если признаться себе честно, Антон сразу уловил в ней стресс, который невозможно было скрыть, как бы Полина ни старалась. Она подняла глаза, будто почувствовав присутствие Антона, и, приветственно улыбнувшись, шагнула навстречу, заключая его в объятия. Это движение было быстрым, почти импульсивным, словно она не до конца контролировала себя.  Обвив его шею руками, она прильнула слегка ближе, чем всегда, прижимаясь, будто искала защиты в крепких руках Петрова. Или, быть может, она хотела хотя бы на секунду спрятаться от всего происходящего.  Ее тепло контрастировало с холодом, который все еще сидел у Антона под кожей. Но моменту не суждено было продлиться долго, ведь уже через секунду Морозова резко отпрянула, словно что-то её насторожило. Брови сошлись на переносице, в слишком привычном для неё жесте. Она склонила голову к своему левому плечу, внимательнее вглядываясь в лицо Антона. Во взгляде было что-то странно настораживающее, и, когда Полина вытянула руку вперед, прикладывая к его лбу, стало хорошо.  Рука была холодной или даже почти ледяной, и это ощущение неожиданно оказалось приятным. Контраст ударил резко, почти как облегчение. Антон невольно прикрыл глаза, позволяя себе эту короткую секунду покоя.  Слишком облегчающее чувство, чтобы это не показалось странным. — Та-ак, — протянула подруга, заглядывая за плечо Антону и глядя на его маму. В её голосе уже не было прежней мягкости, только суровая настороженность и быстро нарастающее беспокойство. — Он что, заболел? Мама лишь поджала губы и развела руки в стороны, жест говорил больше любых слов. Антон знал, что она в душе не чаяла, что происходит, и это пугало её сильнее всего. Антон неловко отвёл глаза в сторону, будто не выдерживая сразу двух внимательных взглядов. Движения стали медленнее и более собранными, он на автомате потянулся за обувью, стараясь сосредоточиться хотя бы на этом простом действии. Он обулся, не попав в кеды ногой с первого раза, чуть задевая пяткой край, и раздраженно выдохнул сквозь зубы. Даже такие мелочи сейчас давались сложнее обычного. Пальцы на секунду задержались на шнурках, но он решил не завязывать их заново, просто выпрямился, будто этого уже достаточно.  Полина всё это время стояла рядом, наблюдая, чуть нахмурившись, но ничего не говоря. В её взгляде читалось слишком многое. Там было и сомнение вперемешку с тревогой, и желание спросить, но она сдержалась. Антон потянулся к ручке двери и на мгновение замер.  Неужели они сейчас правда выйдут из дома и направятся туда, где, возможно, решится их судьба?  Стало не по себе, потому что с улицы сразу потянуло прохладой, но этот воздух казался чище и легче, чем в комнате наверху. Они вышли из дома почти одновременно. Мама осталась в дверном проёме, придерживая дверь рукой. Она смотрела на них дольше обычного, будто пыталась запомнить каждую деталь. Возможно, как он стоит, как Полина рядом переминается с ноги на ногу, как все это выглядит со стороны. — Удачи вам, — наконец сказала она, мягче, чем раньше. Но напряжение в голосе резануло по ушам, и его, к сожалению, скрыть было невозможно. — Не переживайте только, даже если не сдадите, то...  — Мам, — Антон замотал головой в стороны, стараясь призвать маму к молчанию. Сейчас о том, что они, возможно, не сдадут, слушать не хотелось от слова совсем.  — Всё будет нормально, тётя Карина. — Фраза сказанная Полиной, прозвучала слишком быстро. Мама слабо улыбнулась, но в этой улыбке было гораздо больше тревоги, чем уверенности. Она кивнула в ответ и, чуть помедлив, закрыла дверь. Щелчок замка отозвался где-то внутри неприятной пустотой. Антон на секунду задержался на месте, глядя в закрытую дверь, а затем перевёл взгляд на лестницу вниз. — Пошли, — тихо сказал он, больше выдыхая, чем произнося. И первым сделал шаг вперёд, спускаясь по лестнице.  — Антон, — вдруг позвала Полина, заставляя его на секунду остановиться и оглянуться через плечо. Когда он полностью обернулся, в тот же момент галстук снова сдавил горло, будто напоминая о себе. Антон поджал губы, машинально потянулся к узлу, но не стал ослаблять. Пальцы лишь на секунду задержались, словно проверяя, может ли ещё дышать нормально. — Готов? — голос подруги прозвучал тише обычного, без привычной лёгкости. И только теперь Антон по-настоящему посмотрел на неё, цепляясь за детали. На лице Морозовой читался страх. Он не был наигранным, не скрытый за шутками, а самый настоящий, мучительный. Такой, который пробивается сквозь любые попытки держаться. В этом состоянии Антон не видел подругу давно. С тех пор как она участвовала в городских соревнованиях по скрипке, когда перед выходом на сцену ее руки дрожали, а она все равно делала вид, что всё под контролем. Сейчас было почти так же. — Наверное… — всё-таки сказал он спустя короткую паузу. Слово повисло между ними, в слишком неуверенном молчании, не дающим никакой опоры. Но другого у него не нашлось. Полина кивнула и, не задавая лишних вопросов, подошла ближе, почти равняясь с Антоном. Их плечи едва соприкоснулись, и от этого стало чуть спокойнее. Словно рядом появился якорь, за который можно держаться. И только тогда он обратил внимание на то, как одета подруга. Юбка аккуратно ложилась по линии бёдер, чуть колыхаясь при каждом шаге, рубашка выглядела непривычно строго, но подчёркивала её хрупкость. Всё это казалось слишком «правильным», почти официальным, и оттого немного чуждым. — Слушай, а тебе та-ак идёт эта юбка, — вдруг почти неожиданно для самого себя, растягивая слова, сказал Антон. Голос прозвучал чуть хрипловато, но искренне. — И рубашечка неплохая. Полина на секунду замерла, а затем усмехнулась, чуть прищурившись, словно возвращаясь к своей привычной манере. — Шутишь? Я как первоклассница в этом! Она дёрнула край юбки вниз, будто пытаясь убедиться, что всё сидит более чем нормально, и закатила глаза. Но в этом жесте уже не было прежнего напряжения, только лёгкая, спасительная ирония. — А по-моему, тебе очень идет. — Антон пожал плечами, стараясь выглядеть непринужденно, хотя внутри всё ещё оставалось вязкое и неприятное беспокойство. — Ты и мода? Не смеши меня. Она тихо фыркнула, но уголки её губ всё же приподнялись. И в этот момент между ними будто стало немного легче. Давящий страх никуда не исчез, он по-прежнему витал в воздухе между ними, но стал чуть менее острым, более приглушённым. Конец мая чувствовался сильнее, чем когда они были дома. При выходе на тёплое солнце холод уже не кусался, а лишь слегка касался кожи в ярком солнце, пробивающемся сквозь листву цветущих деревьев. Где-то вдалеке щебетали птицы, а редкие прохожие двигались неспешно.  Единственным как таковым минусом было то, что им пришлось постоянно обходить встречающиеся лужи. Ночной ливень определённо оставил свой след для выпускников, усложняя и так не спокойное утро.  Антон засунул руки в карманы брюк, чуть сутулясь, будто пытался спрятаться от собственного состояния. Рядом шедшая Полина, иногда поглядывая на него искоса, явно что-то обдумывала. — Ну и как ты умудрился заболеть? — наконец выкатила претензию она, нарушая образовавшуюся тишину. В её голосе снова появилась привычная нотка колкости, с которой она говорила обычно только тогда, когда явно давала понять, что недовольна.  — Да вчера с Ромкой встретились, дождь пошёл, — попытался оправдаться Антон, пожав плечами, но голос предательски дрогнул.  Полина резко остановилась. — Дождь же ночью пошёл. — Она прищурилась, внимательно глядя на него. — Погоди… вы что, ночью без меня гуляли? Антон тоже остановился, мысленно чертыхнувшись. Он слегка прикусил нижнюю губу и отвел взгляд в сторону, будто рассматривая что-то гораздо интереснее: дерево, дорогу — всё что угодно, лишь бы не лицо Полины. — Ну, Поль… — Вы и в город без меня ездили, — перебила она, делая шаг ближе. В её голосе уже сочилось возмущение, но в глазах мелькнуло почти обиженная нотка. — Вчера гулять пошли! — Поля-я, — протянул он, закатив глаза и всё-таки посмотрел на подругу. — Миллион раз уже объяснял и не устану, что это произошло случайно! Всё это! Антон развёл руками в стороны, словно пытаясь обозначить слово «всё». Или будто это могло как-то доказать его невиновность. И в моменте подошло чувство, словно он стоит перед комиссией суда. Галстук снова неприятно сдавил горло, и он чуть дернул плечом, но виду не подал. Полина фыркнула, скрестив руки на груди и слегка прищурившись, наклонилась к Антону ближе. Носа сразу коснулся аромат сладких духов, которыми, по всей видимости, надушилась подруга.  — Ну смотри мне, Петров… — Она ткнула в его сторону пальцем, грозно усмехнувшись. — Иначе по своей больной башке получишь! Брови Антона в резком движении выгнулись вверх, и он секунду словно забыл о собственном состоянии, театрально ахнув.  — Садистка! — заявил он, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу, а второй рукой схватился за сердце. — У меня, кажется, инфаркт!  — Умри в страшных муках, — тут же парировала Полина, уголки её губ дрогнули в улыбке. — Жалкий придурок.  И тут же вскинув подбородок, она зашагала вперёд, оставляя Антона наполовину согнутым посреди дороги.  Но он не сильно расстроился и быстро нагнал её, и теперь они двигались уже в чуть более живом темпе. Разговор, с привычным ребячеством и подколами, будто немного разрядил обстановку. Страх не исчез, но стал намного менее ощутимым, отступив на пару шагов назад. Солнце светило ярче, ведь время уже близилось к восьми тридцати, а ветер стал теплее. Где-то впереди уже виднелось родное здание школы, знакомое до боли, но сегодня почему-то казавшееся абсолютно другим. Антон невольно замедлил шаг. Школа становилось всё ближе, вырастая перед ними серым, слишком привычным силуэтом. Окна отражали яркое майское солнце и почти слепили глаза, заставляя слегка жмуриться. И всё это казалось слишком странным. У входа уже толпились одиннадцатиклассники, какая-то часть громко смеялась, а кто-то стоял, судорожно листая конспекты.  В толпе Антон даже узнал одну девчонку из параллельного класса. Она стояла в кругу подружек и резко выставила одну ногу вперёд, задирая юбку почти до предела.  И если бы он вовремя не отвернулся, то скорее всего увидел бы, какого цвета у неё сегодня бельё. К ушам сразу же прилила кровь, а взгляд слегка притупился.  — Видали, как шпоры надо делать? — усмехнулась девочка, пока Антон быстро уткнул глаза себе в ноги. Полина под боком игриво хмыкнула, явно уловив в нём смущение. Поэтому ткнула его локтем так, что он почти поперхнулся воздухом.  — Никогда не видел девичьих ног? — протянула Полина, широко открывая глаза и играя бровями.  — Отвали, — поджав губы, попросил Антон, но улыбка всё равно коснулась его губ, пока он слегка замедлил шаг, почти незаметно, но Полина сразу это уловила. Она бросила на него короткий взгляд, а затем взглянула вбок, туда, где за поворотом виднелся подвешенный. — Эй, — тихо сказала Морозова, ткнув его указательным пальцем в грудь. — Не тормози. — Я не торможу, — Протянул в ответ Антон закатив глаза, но без особого энтузиазма. — Ага, конечно, — протянула она, но спорить не стала. Они подошли ближе к воротам и гул голосов стал ощутимо громче, сливаясь в единый шум, от которого у Антона неприятно загудело в голове. Он поморщился и на секунду прикрыл глаза, будто пытаясь от этого отгородиться. — Сильно плохо? — уже тише поинтересовалась Полина, чуть наклонившись к нему. Он открыл глаза и в быстром движении отрицательно замотал головой, не желая излишнего внимания к собственной персоне.  — Нормально всё. Полина прищурилась, явно не поверив, но снова промолчала. Они зашли во внутренний дворик школы, где учеников было явно побольше, и почти сразу же направились в излюбленное место за углом.  По их невероятному плану, составленному примерно неделю назад, там уже должны были ждать остальные. И после самого экзамена место встречи не менялось.  — Слушай, — вдруг сказала Полина, и в её голосе снова проскользнула серьёзность, которую она обычно прятала. — Если тебе реально плохо… ты скажи, ладно? Антон медленно перевел на нее взгляд. И он понял, что на секунду захотелось сказать правду. Просто кивнуть. Согласиться и признаться, что всё это не нормально, что он сам не понимает, что с ним происходит. Но вместо этого он только усмехнулся. — Поль, я живучий. — заверил её Антон, слегка кивая головой. — Но если ты ещё раз сакцентируешь на моём самочувствии внимание... клянусь, умру прям тут.  Полина закатила глаза и слегка цокнула языком, словно всё то, что он сказал, — было самой глупой вещью которая она слышала.  — Это не то, чем стоит гордиться. — Поздно, — пожал плечами Антон и подмигнул подруге, словно заигрывая. Но они оба понимали, что это лишь глупая шутка.  На мгновение в воздухе снова повисла тишина. Полина глубоко вдохнула, затем выдохнула и коротко кивнула самой себе. — Ладно, — сказала она. — Нас уже заждались. Антон послал в ответ короткую улыбку — почти незаметную, больше угадывающуюся по уголкам губ, чем действительно выраженную. В ней было и облегчение, и какое-то очень тихое, сдержанное тепло, словно он на секунду позволил себе забыться. Не говоря ни слова, они вместе зашли за угол, скрываясь от лишних взглядов и шума. Там, около стенки, как и ожидалось, кучкой стояли остальные. Пространство вокруг будто сжалось: серый бетон, утоптанная земля под ногами, приглушённые голоса, смешанные с отдаленным гулом улицы.  И всё же, несмотря на напряжение, витавшее в воздухе, увидеть друзей в такой день было по-настоящему приятно. Лёгкость моментально подступила к груди, будто кто-то невидимый ослабил тугой узел внутри. Стало чуть проще дышать, чуть спокойнее смотреть вперёд. Они стояли почти так же, как Антон и предполагал. Будто каждый занял свою привычную роль, даже в такой важный момент. Катя держала в руках конспекты, сжимая их чуть сильнее, чем нужно, так что пальцы побелели. Листы слегка подрагивали от едва заметного напряжения. Рука постоянно одёргивала подол чёрного, строгого платья по колено. Волосы собраны в расслабленный пучок, а брови были сведены на переносице, создавая глубокую складку, которая придавала её лицу сосредоточенный, почти строгий вид. Плечи до ощутимой скованности напряжены, словно она пыталась удержать себя в рамке, не дать ни одной лишней эмоции вырваться наружу. Осанка ровнее, чем игла, спина вытянута, подбородок чуть приподнят. Смирнова выглядела так, будто уже находится внутри экзамена, а всё вокруг — лишь фон, не имеющий значения. Бяша же, наоборот, казался отрешённым. Его взгляд лениво скользил по земле, как будто он изучал каждую трещину и след на пыльной поверхности. Он пинал песок носком кроссовка, медленно и совсем без спешки, раз за разом, словно пытался занять себя хоть чем-то. Руки глубоко спрятаны в карманах брюк, плечи расслаблены. А на лице ни намёка на эмоции. Нет, серьёзно, он стоял с самым спокойным выражением лица, какое только можно было представить. Ни тревоги, ни раздражения, ни даже скуки. Словно экзамены его вообще не касались и абсолютно всё происходящее — не более чем формальность, через которую нужно просто пройти. Будто Будаев пришёл сюда лишь отдать данность, поставить галочку и уйти. Но Антон знал, что это было не так. Знал, как усердно друг готовился к сдаче, как ночами сидел над заданиями, как сжимал ручку до побелевших пальцев, когда что-то не получалось. Знал, сколько в этом показном спокойствии скрыто напряжения. И от этого внутри что-то неприятно кольнуло. Фыркнув — больше от собственных мыслей, чем от происходящего — Антон перевёл взгляд дальше. И сразу наткнулся на облокотившегося на стенку, вальяжно стоящего Ромку. Его поза была привычно расслабленной, даже немного вызывающей, будто он специально подчёркивал своё безразличие ко всему. И, на удивление, он действительно пришёл в белой рубашке — чистой, аккуратно застёгнутой, что уже само по себе казалось странным. Но вся эта аккуратность тут же рушилась: на поясе небрежно была повязана олимпийка, словно он в любой момент готов был сорваться и уйти. И конечно же, как же без сигареты в руках? Тонкая струйка дыма лениво поднималась вверх, растворяясь в воздухе. — Пятифанов! — вдруг ахнула Полина, и её голос резко прорезал тишину, заставив всех четверых вздрогнуть. Звук получился слишком громким для этого места, слишком резким, будто кто-то хлопнул дверью в полной тишине. Ромка метнул на неё удивленный взгляд, быстрый, почти резкий. В его глазах на мгновение мелькнула тревога. Самая настоящая, живая, не скрытая за привычной маской. Будто его поймали на чём-то более серьезном, чем просто сигарета. — Ты опять курить начал? Слова повисли в воздухе, тяжёлые, требующие ответа. Но уже через секунду эта непонятная эмоция на его лице исчезла, словно её и не было. Оно снова стало безразличным, отстранённым.  Сигарета дрогнула на полпути ко рту, пальцы чуть сильнее сжали фильтр, но Ромка не остановился. Он затянулся глубоко и медленно, будто специально, назло Морозовой. Дым задержался у него в лёгких на мгновение дольше, чем обычно, а затем медленно вырвался наружу. — Ни стыда ни совести! — продолжила Полина, хмурясь ещё сильнее. Её губы поджались, а взгляд стал жёстче, почти обвиняющим. В её голосе слышалось не только раздражение, но и что-то ещё. Возможно, тревога, спрятанная за упрёком, и едва уловимая обида, которую она, похоже, сама не хотела признавать. — Да что ты как мамка сразу? — без приветствия заявил Рома, отлипая от стенки. Движение было резким, будто он специально вырвал себя из ленивой позы, сбрасывая с плеч мнимое спокойствие. И Антону всего на секунду показалось, что интонация слишком грубая, не в его стиле, не та привычная, полушутливая резкость, к которой все давно привыкли. — Мне восемнадцать уже, не заливай мне тут. Показалось только на секунду. Потому что она и правда была грубой. Настоящей, оголённой злобой без привычной маски. Словно из Ромки за ночь вытрясли весь позитив, выжали до последней капли, оставляя внутри только одну-единственную эмоцию — раздражение, густое, тяжёлое, почти липкое. Оно ощущалось в каждом слове, в каждом движении, даже в том, как он держал сигарету чуть крепче, чем обычно. — Ах-х, как мамка? — поджав губы, Полина медленно приподняла брови. Её взгляд стал острее, внимательнее, будто она зацепилась за его тон и теперь не собиралась отступать. — Не за-ли-ва-ть? Слова были растянуты по слогам нарочито медленно, с таким нажимом, что даже самому Антону на секунду стало не по себе. В этом тоне не было ни капли шутки. Только холодное, колкое раздражение, под которым пряталось что-то личное. На мгновение между ними повисла пауза. Неприятная, натянутая, как струна. — А тётя Оксана знает о том, что ты опять за своё взялся? Имя прозвучало слишком громко и чётко. Как будто Полина специально бросила его между ними, зная, что попадет точно в цель. Ромка выдохнул. В моменте ничего не сказал. Ни слова. Просто выдохнул, медленно, через нос, словно пытался сдержаться, проглотить ответ, который уже подступил к глотке. Его плечи едва заметно дёрнулись, пальцы на секунду сжались сильнее. Дым от сигареты тонкой струйкой прошёл мимо лица, расплываясь в воздухе. А уже через секунду он оскалился почти хищно, будто переключился. Сделал последнюю затяжку, глубокую, жадную, словно вместе с дымом втягивал в себя остатки самообладания. — Ой-й ты батюшки, — покачал головой Пятифанов, максимально открыв глаза, изображая наигранный страх. Его голос стал громче и театральнее, но за этой игрой слишком отчётливо виднелся сарказм. — А ты пойди и распизди ей всё. Слова упали резко, без попытки смягчить удар. И в этой показной насмешке было что-то неприятное, будто он не просто отмахивался, а намеренно провоцировал. Воздух между ними стал тяжелее. — Давай поаккуратнее с выражениями, — вдруг вмешался Антон, ступая вперёд на шаг и кладя руку на плечо подруги. Он сам не сразу понял, в какой момент решил это сказать. Просто тело среагировало быстрее, чем мысли. Всего один небольшой шаг, но достаточный, чтобы встать чуть ближе между ними. Голос прозвучал ровно, без повышения, но в нём появилась твёрдая нота, которую сложно было проигнорировать. В груди снова появилось напряжение, но уже другое, не то, что было раньше. Более острое и собранное, словно он чувствовал, как ситуация начинает выходить из-под контроля. И как привычный разговор скатывается во что-то неприятное, лишнее, совсем не к месту. И от этого становилось только тяжелее. — Во, во, на! — быстро вскинул голову до этого молчаливо стоявший Бяша, словно только и ждал момента вклиниться. И тут же ступил на шаг ближе к Антону, дружелюбно хлопнув его по плечу. Хлопок вышел чуть громче, чем нужно, с характерным звуком, который на секунду разрезал напряжение. — А то ж реально расскажет! Он попытался усмехнуться, но улыбка получилась какой-то кривой и натянутой. В голосе прозвучала привычная интонация, почти шутливая, но под ней отчётливо чувствовалась нервозность. Будто он хотел разрядить обстановку, но сам до конца не верил, что это получится. — А ты будто так этого ждёшь? — закатив глаза, парировал Ромка. — Козлина ты, Бяшка!  Он даже не посмотрел на друга сразу, сначала отвёл взгляд в сторону, как будто разговор уже начал его утомлять. Только потом лениво повернул голову, скользнув по нему коротким, холодным взглядом. — Другом ещё тебя назвать после этого… Слова прозвучали тише, чем раньше, но от этого не стали мягче. Наоборот, в них появилась неприятная тяжесть, словно за этой фразой скрывалось что-то большее, чем просто ответ на шутку. Бяша на секунду замер, будто не сразу понял, что именно услышал. Его плечи чуть дёрнулись, взгляд скользнул в сторону, а пальцы в карманах едва заметно сжались. Но он ничего не сказал. Только отвёл глаза, снова уставившись в землю, и на этот раз уже не пинал песок. — А ты на Полинку не дерзи, — поджав губы, добавил Антон. Он говорил спокойно, без лишнего нажима, но в голосе появилась жесткость, которую трудно было не заметить. Чуть сильнее, чем обычно, сжалась челюсть, взгляд стал прямее. Он не повышал тон, но в этих словах уже не было попытки сгладить углы, только чёткая граница. — А она-то просто беспокоится. Фраза прозвучала тише, почти ровно, но в ней чувствовалась уверенность. Не защита ради спора, а попытка вернуть разговор туда, где он ещё не развалился окончательно. — Вот именно, — всё-таки подала голос Полина, слабо выдыхая, и было заметно, как она долго держала в себе эти слова, не решаясь их сказать, и только сейчас позволила им выйти наружу. Плечи чуть опустились, напряжение в них стало мягче, но взгляд остался серьёзным. — Не хочу, чтобы как тогда… Она не договорила. Слова оборвались сами собой, зависнув в воздухе, тяжёлые и недосказанные. И в этой недоговоренности было больше смысла, чем в любой законченной фразе. На мгновение стало тихо. Даже улица будто притихла, или, быть может, просто никто из них больше не обращал на неё внимания. Каждый по-своему понял, о чём речь. Каждый вспомнил. Антон почувствовал, как внутри неприятно сжалось. Это «тогда» не требовало пояснений, ведь оно само по себе было достаточно ясным, чтобы снова потянуть за собой всё, что они так старательно пытались не трогать. Ромка тоже замер. Совсем ненадолго, на долю секунды. Но этого хватило, чтобы заметить: его плечи перестали быть такими расслабленными, а взгляд — таким ленивым. Что-то в нём всё-таки дёрнулось, едва уловимо и почти незаметно со стороны. Сигарета в его пальцах догорела до фильтра. Он посмотрел на неё, словно только сейчас заметил, что держит её. Потом коротко щёлкнул пальцами, стряхивая пепел, и с силой бросил окурок на землю, придавив его носком. И только после этого поднял взгляд обратно, уже без прежней насмешки. — Это, конечно, всё замечательно, — до этого молча слушавшая короткую перепалку, с усталостью в голосе сказала Катя. Она даже не подняла взгляд сразу, сначала аккуратно поправила конспекты в руках, выровняла уголки листов, словно пыталась навести порядок хотя бы в чём-то. Только потом посмотрела на остальных. В её глазах читалось явное утомление: не столько от самих слов, сколько от всей этой напряженной атмосферы, повисшей между компанией. — Но нам бы уже по кабинетам расходиться. — фраза прозвучала спокойно, без нажима, но в ней было больше здравого смысла, чем во всём их разговоре за последние минуты. Как будто она одной репликой вернула их в реальность. Туда, где есть экзамены, списки, аудитории и время, которое не будет ждать, пока они разберутся в своих эмоциях. И Антон был почти благодарен ей за это. Он даже не сразу осознал, насколько сильно нуждался в таком простом вмешательстве. Внутри будто отпустило, не полностью, но достаточно, чтобы снова начать думать ясно. Напряжение, сжавшее грудь, чуть ослабло уступая место привычной тревоге перед экзаменом. — Напомните, кто что пишет? — Катя оглядела их по очереди, чуть прищурившись, словно проверяя, не перепутает ли кто-то в последний момент. Пальцы на конспектах чуть сильнее сжались в привычном жесте, выдающем волнение. — Историю, — выдохнул Ромка. Он ответил коротко, без лишних слов. Голос уже не был таким резким, как раньше, но в нём осталась какая-то глухая усталость. Рома отвёл взгляд в сторону, словно разговор перестал его интересовать, но при этом сигареты в руках уже не было, и это почему-то бросалось в глаза. — И я историю! — поджав губы, сказал Бяша. Он кивнул чуть резче, чем нужно, будто подтверждая не только слова, но и своё присутствие здесь. В его голосе снова появилась привычная нотка, но напряжение всё ещё чувствовалось. Уж слишком тонким, спрятанным под поверхностью оно было.  — Ну а мы с тобой биологию, — кивнул Антон Кате, чуть повернувшись к ней. Он произнёс это почти автоматически, но внутри неприятно кольнуло. Мысль о предмете отозвалась раздражением, и он мысленно в очередной раз проклял ненавистную биологию. С её бесконечными терминами, схемами и вопросами, в которых всегда казалось, что правильный ответ где-то рядом, но ускользает в последний момент. Сейчас это ощущение вернулось особенно остро. — Я что, единственная химию пишу? Голос Полины прозвучал чуть в стороне, негромко, но с явным оттенком недовольства. Она перевела взгляд с одного на другого, приподняв бровь, будто надеялась, что кто-то из друзей сейчас внезапно скажет: «нет, я с тобой». Но так и не получив ответа, Полина слегка качнулась вперед. Они двинулись с места почти одновременно, без команды к движению и лишних слов, просто потому, что дальше тянуть было уже некуда.  Разговор сам собой сошёл на нет, растворился в воздухе так же, как дым от Ромкиной сигареты. И оставив после себя едва заметное напряжение, которое Антон ощущал в каждом вдохе. Остались только глухие шаги, твёрдые, спешащие — и нарастающее внутри предчувствие того, что впереди неизбежно придётся столкнуться с чем-то до одури важным, официальным, непреклонным. К школе вели ступеньки, стертые тысячами ног, края которых местами потрескались, а кое-где торчали мелкие камешки и песчинки. Антон машинально перескакивал через одну ступеньку, не глядя под ноги, почти не замечая этого: в голове рой мыслей, формул, воспоминаний о подготовке. Каждый шаг отдавался в груди, словно напоминание о том, что время поджимает и больше нельзя откладывать ничего, даже малейшее движение. У входа стояли знакомые учителя. Их строгие взгляды цепко обхватывали каждого, проходящего мимо, как невидимая сеть, которая ловит любые попытки обмана, суеты или малейшей фальши. Всё вокруг дышало строгостью и контролем: за порогом заканчивалась привычная свобода, начиналась реальность с неизбежными правилами. — Паспорт, — коротко бросила одна из учительниц, даже не поднимая головы. Её голос звучал ровно и сухо, но с ноткой внутреннего контроля, словно она могла заметить малейшую попытку скрыть что-то лишнее. Антон подошёл, протянул документ, чувствуя, как пальцы чуть дрожат. Сердце билось немного быстрее, чем обычно, а взгляд рефлекторно задержался на лице учительницы, которая мельком пробежала глазами по паспорту и кивнула. Быстро, без эмоций, но с присущей строгостью. — Карманы выворачиваем, — добавил другой голос, чуть более мягкий, но такой же требовательный. Антон вытащил одну единственную ручку, на секунду задержал её в руке. — Руки разводим в стороны, — прозвучало затем. Он машинально провёл руками по джинсам, показал ладони и развёл руки по сторонам. Лёгкое раздражение мелькнуло внутри не от проверки, а от ощущения, что даже самые обычные мелочи могут стать объектом сомнения. Но эти мысли сразу улетучились: теперь главной была процедура, строгая и неумолимая. — Есть шпаргалки? Вопрос прозвучал формально, но взгляд проверяющий, настороженный, почти обвиняющий. Она прошарилась руками по его телу, задерживаясь на кармане рубашки и джинсов. — Нет, — коротко ответил Антон. Проверка друзей шла в том же темпе: Бяша нервно ронял ручку, а Рома нервно пытался шутить. Катя же стояла с каменным лицом.  Ромка фыркнул, когда его попросили поднять рукава, Бяша с готовностью показал, что у него пусто, Катя выглядела спокойно, словно сама готова была проводить проверку. Полина чуть нахмурилась, когда её попросили открыть сумку, но тоже без спешки показала содержимое и закрыла обратно. — Так, слушаем внимательно, — раздался голос учительницы, громкий и чёткий. — Распределение по кабинетам висит на доске объявлений. Не толпимся, смотрим свои фамилии и сразу идём на этажи. Не задерживаемся в коридорах. Антон сразу перевёл взгляд к стенду. Листы с фамилиями висели неровно, уголки загибались, а на некоторых местах бумага слегка помята. Толпа учеников постепенно рассасывалась, каждый находил свою фамилию и шёл дальше. Он медленно подошёл к доске и пробежался глазами по строкам, чувствуя, как внутри сжимается грудь. Дрожь, знакомая до боли, и тревога, одновременно на пару с облегчением, когда нашел нужную строку: «Петров Антон — кабинет 27 — третий этаж — биология».  — Ну что? — рядом появился Бяша, заглядывая через плечо. — Где ты? — Третий, — ответил Антон, отступая чуть в сторону, чтобы не мешать другим. — У меня второй, на. — буркнул Бяша, уже отводя взгляд обратно к спискам. — История же, логично. — У меня тоже второй, — чуть позже добавил Ромка, словно ему потребовалось больше времени, чтобы найти себя. — Кабинет двадцать один. — Химия… первый этаж, — тихо произнесла Полина, голос её был ровный, но в нём слышалось облегчение и одновременно лёгкая тревога. — Третий, — вдруг сказала Катя, подходя ближе. — Двадцать седьмой. Антон кивнул: — У меня тот же. На мгновение между ними повисло короткое, почти неловкое молчание. Все уже знали, куда идти. Оставалось только разойтись. Это, на удивление, показалось настолько трудным и страшным, что все замерли, как будто вкопанные в землю.  — Ну… — Бяша почесал затылок, неловко усмехнувшись. — Ни пуха ни пера тогда. — К чёрту, — почти одновременно отозвались несколько голосов. Ромка коротко кивнул, без улыбки, но без прежней колкости. Полина задержала взгляд на них чуть дольше, словно хотела что-то сказать, но передумала. Катя сжала конспекты чуть сильнее, выпрямив спину. Антон провёл взглядом по каждому: Бяша уже спешил вверх по лестнице, а Ромка спешил за ним, растворившись в толпе на втором этаже. Полина коротко улыбнулась друзьям и медленно пошла к своему кабинету, не оборачиваясь. — Удачи, — бросил Антон вдогонку подруге, и на этот раз голос прозвучал чуть увереннее. Он развернулся к лестнице на третий этаж. — Пойдём? — коротко спросил он Катю. Та кивнула, слегка улыбнувшись уголком губ, и они пошли в сторону лестницы вдвоём. Ступени под ногами отдавались глухим эхом, коридоры становились тише с каждым этажом, пока шум остального потока учеников терялся за спинами. Чем выше они поднимались, тем реже встречались знакомые лица и отчётливее слышались только их собственные шаги и учащённое дыхание. Антон провёл рукой по холодному металлическому перилу, не думая о том, зачем. Потому что скорее для того, чтобы сосредоточиться, удержать каплю себя. Мысли переплетались и спутывались в бесформенный ком. Биология и формулы, схемы, определения. Каждое слово, которое он повторял в уме, казалось, оставляло лёгкий отпечаток на руках, как будто материал впитывался сквозь пальцы. Рядом тихо шагала Смирнова, слишком ровно и уверенно, с сдержанным вниманием к каждому своему шагу. Листы в руках больше не дрожали, или она уже научилась скрывать это. И от того, что они поднимались вместе, внутреннее напряжение Антона немного смягчилось. Хотя полностью оно никуда не делось. Ведь экзамен, как всегда, ждал впереди, и никто не мог гарантировать, что всё пройдёт гладко. — Ты хоть вальс повторял? — вдруг нарушила тишину Катя. Её глаза заблестели, когда она слегка повернула голову, словно играющий луч света пробился через светлые пряди волос. — Ноги мне не оттопчешь? Антону пришлось на мгновение остановиться. Коридор был почти пуст, эхо их шагов отдавалось по стенам, но она умудрилась сделать голос живым, игривым, будто пыталась отодвинуть тяжесть экзаменов и проверки на наличие шпаргалок. — Серьёзно? Хочешь сейчас об этом поговорить? — он фыркнул, стараясь скрыть улыбку, но она всё равно вырвалась наружу. — Я пытаюсь отвлечься, — закатила глаза Смирнова, поправляя выбившиеся пряди волос из пучка. И движение получилось естественным, лёгким, почти воздушным. — Ну так что? — Не оттопчу, — ответил Антон, слегка наклонив голову и фыркнув. — Но ты могла выбрать себе для танца более умелого партнёра. Катя сделала короткий смешок, резкий и весёлый, от которого на секунду показалось, что в коридоре появилась какая-то музыка, хотя вокруг было только пустое пространство и их шаги. — И кого же? Толика, что ли? — продолжила она, перебрасывая взгляд на Антона и насмешливо приподнимая бровь. — Или, может, Бабурина? Вот мы с ним натанцевались бы, конечно! — А что? Вы с Бабуриным отлично смотритесь вместе! — засмеялся Антон, открывая дверь на третий этаж и пропуская подругу вперёд.  Шум дверей, скрип полов, приглушённые голоса сверху — всё это смешалось в одну гармонию, в которую вплелось их небольшое, почти шутливое соревнование слов. — А может, тебя надо было с ним в пару поставить? — ехидничала Катя, шагая вперёд, уверенно, будто знала, что он за ней идёт. — А то больно колкий у тебя язык. Антон слегка ускорил шаг, стараясь не отставать, и при этом чувствовал, как внутри поднимается знакомое тепло. Это ощущение лёгкости, когда можно шутить и смеяться, даже если снаружи всё строго и официально, а впереди экзамен. — Я бы с ним не потянул, — ответил он, слегка пританцовывая на месте, почти специально, чтобы показать Катиной ехидности, что ему всё равно. — А то он меня бы задавил, Сёма мальчик не для всех.  Катя рассмеялась, хлопнув его по плечу, и они вместе вошли на третий этаж, где коридор казался длинным, почти пустым, с рядами дверей и лёгким запахом старого паркета.  — Давай просто сойдёмся на том, что главная отличница и отличник класса, должны танцевать вальс в паре. — подытожила Катя, уже подходя к двери кабинета, где столпились остальные, сдающие биологию. В коридоре стояла лёгкая суматоха: некоторые торопливо обсуждали свои последние заметки, а кто-то спиной проверял фамилии на листах.  Шум шагов и приглушённые голоса перемешивались с тихим скрипом старого паркета. — А Полинка? — осторожно спросил Антон, пытаясь сохранить серьёзность, хотя уголки губ предательски дёрнулись в улыбке. — Полина бы в жизни не согласилась с тобой танцевать, — фыркнула Смирнова, кидая скептичный взгляд, будто заранее поставила оценку его шансам. — Ты мне спасибо скажи, что я решила взять эту ношу на себя! Антон сделал лёгкий поклон, почти до колен, положив одну руку на сердце, а другую уводя в бок. Сценка как в театральной постановке, он словно играл на контрасте с серьёзностью, которая ждала их за дверью. — Спасибо, барышня, — сказал Антон, голосом чуть более торжественным, чем требовалось. — Низкий поклон вам! Катя едва заметно приподняла бровь, в глазах смешалось недовольство и весёлое ожидание момента, когда он перестанет шутить. — Петров, не переигрывай! — закатила глаза Катя, мягко подтолкнув его к двери, словно возвращая к реальности.  Антон фыркнул и ближе подошёл ко входу в класс, чуть вытягивая шею, будто это могло хоть как-то ускорить процесс.  Со всех параллелей писать биологию выбрали лишь десяток учеников, включая их двоих, и от этого становилось только страннее. Уж слишком мало людей, слишком тихо, и тут явно ощущается каждый взгляд, каждое движение. Коридор постепенно наполнялся тяжестью. Воздух стал душным, будто его не хватало на всех сразу. Один парень нервно шуршал бумагами, а кто-то шёпотом повторял термины. И весь этот фон давил, накатывал, как волна, в которой сложно удержаться на месте. Стресс подступал резко, без предупреждения. И ещё — неприятно саднило внутри. Голова кружилась сильнее, чем до этого, будто мысли начали двигаться слишком быстро, не успевая оформляться во что-то цельное. Антон моргнул, пытаясь сфокусироваться, но мир на секунду будто поплыл. В моменте он даже облокотился о холодную и шероховатую стену, чтобы окончательно не потерять контроль. Провёл ладонью по поверхности, чувствуя под пальцами неровности, и это помогло немного зацепиться за реальность, удержаться. Глубокий вдох. Ещё один. И вдруг дверь кабинета тихо скрипнула. Звук прозвучал неожиданно громко, и разговоры тут же стихли. Все головы почти синхронно повернулись в сторону источника. Из кабинета показалась женщина. Строгий приталенный костюм, чёткая линия плеч, аккуратно собранные волосы. Она двигалась спокойно и без лишней спешки, но в каждом её жесте читалась уверенность, от которой становилось не по себе. И на секунду Антон поймал себя на мысли, что при виде нее хотелось просто развернуться и уйти. Далеко и очень надолго. Просто бежать очень быстро и без оглядки, так, чтобы пятки сверкали. Лишь бы больше никогда в жизни не пересекаться с этим взглядом, не заходить внутрь этого кабинета, не начинать экзамен. Но женщина лишь поправила очки и кивнула всем присутствующим. Как будто специально выбрала эту спокойную манеру, но слишком наигранную и отталкивающую.  — Здравствуйте, мои дорогие, — её голос прозвучал ровно, с лёгкой, почти формальной теплотой. Он резанул по ушам словно наждачной бумагой. А затем женщина указала рукой на парту, стоящую у входа. — Сюда складываем все конспекты, воду, шоколадки, сумки и все посторонние предметы. Её взгляд прошёлся по каждому присутствующему очень быстро, но внимательно. Будто она про себя отмечала, кто как стоит и кто нервничает или, быть может, пытается скрыть что-то лишнее. Она сделала короткую паузу, и Антон невольно затаил дыхание. Походу, началось. — В класс с собой берем только паспорт и черную ручку, — она поджала губы, сцепляя руки в замок. — Список с номерами парт висит вот тут. — Кивок в сторону листа на стене. — Смотрим номер и заходим в класс по одному, садясь на своё место. После этого пауза стала ощутимее, потому что почти сразу же началось движение. Все судорожно начали рыскать по карманам, сумкам, папкам, проверяя, не осталось ли чего лишнего. На парте у входа быстро выросла целая гора из конспектов и бутылок с водой. Все шоколадки, сумки и даже какие-то записки, скомканные и забытые, заполнили парту до краев.  Шорох бумаги и тихие выдохи учеников, короткие фразы, брошенные на ходу, — всё слилось в один нервный фон, оседая на дне сознания.  Антон, стоявший чуть в стороне, взял с собой только ручку и паспорт, поэтому волноваться о том, что он случайно пронесёт что-то лишнее, было бессмысленно. Но легче от этого не становилось. Скорее наоборот — теперь не на что было отвлечься. Все ученики выстроились в очередь у дверей. Неровную, с небольшими промежутками, но всё же очередь. Один за другим они подходили к списку, быстро находили свою фамилию и, почти не задерживаясь, заходили в класс. Дверь открывалась и закрывалась. Но с каждым этим звуком щелчка Антон чувствовал, как потеют ладошки.  Скрип, шаги и дыхание врезались в слух, заставляя прикрыть глаза. Где-то под сердцем начало колоть, а волнение взметнуло до предела. Ладони вспотели настолько, что стало неприятно.  Катя встала прямо за Антоном. Он это почувствовал даже без взгляда, по тихому движению рядом и по тому, как изменился воздух, по едва слышному шороху её одежды. Это странным образом успокаивало. Когда подошла его очередь смотреть номер, он сделал шаг вперёд. И в этот момент она мягко положила руку ему на плечо. Легко, невесомо. И так успокаивающее, что захотелось отблагодарить её как только возможно.  — Удачи, Антон, — сказала Смирнова, слегка похлопав его. Жест вышел простым, но в нем было что-то заземляющее и дружелюбное, будто она на секунду поделилась своей уверенностью. И Антон принял её, накрыв руку подруги своей, чуть сжав пальцы, и обернулся через плечо. На секунду их взгляды встретились. — И тебе, — коротко ответил он, без лишних слов. Но достаточно, чтобы это прозвучало безумно искренне. Он перевёл взгляд на список, строки которого чуть расплывались, но Антон быстро нашёл нужную. «Антон Петров — четвёртая парта». Сердце ударило сильнее, и сделав вдох, он шагнул в кабинет. В ту пугающую неизвестность, которая преследовала всё последнее время.  Внутри оказалось тише, чем он ожидал. Пространство было уже выстроено. Несколько рядов парт, между которыми оставлены чёткие расстояния, будто каждая линия заранее продумана. Свет из окон ложился ровно, не оставляя тени, за которую можно было бы спрятаться. Многие уже сидели на своих местах, уткнувшись в стол пристальным взглядом. Какой-то парень выпрямился, глядя вперёд почти с ужасом в глазах. А отличница из параллели сжимала ручку так, будто от этого зависело больше, чем от самого экзамена. Антон прошёл вперёд, считая парты. Первая и вторая. Он прошел мимо, обходя так же третью парту. И, наконец-то, взгляд упал на четвёртую. Он остановился, отодвинул стул — и этот звук показался слишком громким в этой тишине — и сел. Аккуратно положил паспорт на край стола, рядом ручку. Ладони на секунду легли на поверхность парты, слишком холодную и гладкую. Он выдохнул. И только теперь по-настоящему понял, что назад уже не получится. Девочка, которая сидела сзади него, скорее всего подумала точно так же. Потому что Антон отчётливо уловил краем уха... молитву?  — Отче наш, — шептала она, вызвав у него моментальную улыбку. — Иже еси на Небесах! Да святится имя Твоё... Как только в класс вошли все ученики, дверь закрылась уже окончательно, с глухим щелчком, отрезающим коридор, шум и любую возможность отступления. Внутри стало ещё тише. Даже девочка, сидящая позади и шептавшая молитву, замолчала. Как будто по негласной команде. Впереди, у доски, собралась приёмная комиссия. Женщина, которая встречала их у входа, встала чуть впереди остальных — ровно и слишком уверенно, с прямой спиной. Рядом с ней расположились ещё двое: мужчина с папкой в руках и женщина помоложе, уже раскладывающая какие-то бланки на своём столе.  Антон невольно выпрямился, чувствуя, как внутри всё снова собирается в тугой и тёмный узел. — Меня зовут Марта Львовна, — начала противная женщина, обводя класс внимательным взглядом поверх очков. — Я вместе с коллегами прослежу, чтобы экзамен прошёл как полагается. Голос у неё был чёткий и поставленный. Не громкий, но такой, что его было слышно в каждом углу кабинета без усилий. Она сделала небольшую паузу, будто давая им время сосредоточиться. — Сейчас внимательно слушаем правила проведения экзамена. Мужчина рядом открыл папку, перелистнул несколько страниц. Шуршание бумаги прозвучало особенно отчётливо в тишине. Он передал листок женщине, и та, кашлянув пару раз в кулак, начала говорить:  — На столе у вас должен лежать только паспорт и чёрная гелевая ручка, — прищурилась Марта Львовна, обводя класс взглядом. — Все лишние предметы убраны. Если у кого-то что-то осталось — сейчас самое время сказать. Класс молчал. Антон нервно пошевелился на стуле и сильнее сжал ручку, но никто не заговорил. Абсолютно все молчали, словно понабирали в рот воды.  — Хорошо, — кивнула она. — Во время экзамена запрещается разговаривать, передавать какие-либо предметы, подглядывать в бланки других сдающих и пользоваться любыми вспомогательными материалами. В случае нарушения работа будет аннулирована. Для всего класса.  Слово «аннулирована» прозвучало особенно жёстко. Антон почувствовал, как у него чуть сильнее сжались пальцы и дыхание застыло.  — Если вам необходимо выйти — поднимаете руку. Вас сопроводят прямиком до туалета. Самостоятельно покидать аудиторию запрещено.  Женщина сделала шаг в сторону, давая место другой преподавательнице, которая начала раздавать бланки. — Сейчас вам раздадут экзаменационные материалы. До команды ничего не открываем, не переворачиваем и не делаем никаких пометок, — спокойно продолжала женщина. — Если вы закончили писать раньше, сдаём работу и покидаем помещение.  Шаги между партами были тихими, но отчетливыми. Листы ложились на столы один за другим с характерным сухим звуком бумаги. Когда бланк оказался перед Антоном, он на секунду замер, глядя на него. Чистый. Пока ещё совершенно пустой. — Проверьте, чтобы у вас был полный комплект, — продолжала Марта Львовна. — Бланк ответов, задание и черновик. Антон быстро пробежался взглядом: бланк, задания, дополнительный лист. Всё на месте. — Подпишите бланк в отведённом месте. Пишем разборчиво, без ошибок. Ручки заскрипели почти одновременно. Антон аккуратно вывел свою фамилию, имя и отчество. Почерк вышел чуть более аккуратным, чем обычно. Уж слишком не хотелось допустить глупую ошибку в самом начале. Сердце билось ровно, но быстрее, чем нужно. Ладони всё ещё оставались потными.  — Время экзамена — три часа, — продолжила она. — Время начала будет объявлено отдельно и записано на доске. За десять и за пять минут до окончания мы вас предупредим. Катя на задних рядах тихо фыркнула, и Антон уловил это слишком отчётливо. Уж слишком больно похоже на постоянную привычку подруги.  — Если есть вопросы по процедуре, можете задать сейчас. Тишина. Никто не решился. — Тогда готовимся. Марта Львовна оглядела класс ещё раз — внимательно, словно запоминая каждого. Антон выпрямился, положил ручку на бланк и на секунду закрыл глаза. Вдох. Выдох. — Можете приступать. И в этот момент в кабинете окончательно воцарилась гробовая тишина. Она была настоящей и плотной, в которой слышно только, как переворачиваются страницы и как каждый пытается справиться с самим собой. Антон перевернул лист почти сразу, как только прозвучало разрешение. Бумага шуршала в пальцах, и этот звук показался слишком громким, будто он сделал что-то лишнее.  Глаза быстро пробежались по заданиям, цепляя отдельные строки, термины и схемы. Знакомые слова мелькали, ухватываясь за память, но складывались в нечто размытое, неуловимое. «Я это учил», — мысль вспыхнула резко, почти раздражённо. Антон сжал ручку чуть сильнее и опустил взгляд на первый вопрос. Очень простой. Должен быть простым. Он даже помнил тему, ведь вчера утром повторял. Медленно выдохнул и начал писать, стараясь не торопиться, выводя каждую букву аккуратно, как их учили. Первое задание далось с усилием, но далось. Второе — уже легче. На третьем он задержался дольше. Где-то сзади перевернули лист. Слева какой-то парень тихо кашлянул, но это показалось слишком раздражающим. Чья-то ручка застучала по столу, до нервозности ровно, будто отсчитывая время. Антон поднял глаза на секунду и тут же опустил обратно. Нельзя отвлекаться. Он знал это. Но мысли предательски начали рассыпаться. Следующий вопрос. Он смотрел на него дольше, чем нужно. Слишком долго. Слова расплывались, как будто их стёрли и написали заново, но уже неразборчиво. Он моргнул, потёр виски пальцами и снова наклонился к листу. Спокойно. Ручка коснулась бумаги и вывела строчку. Затем ещё одну, более уверенную. Он писал, но сам не до конца понимал, насколько правильно. Просто вытаскивал из памяти всё, что мог, цеплялся за обрывки собственных знаний, складывал их в ответы, надеясь, что этого хватит. Время шло. Оно ощущалось слишком странно, одновременно очень быстро и бесконечно медленно. Как будто каждая минута растягивалась, но при этом их становилось всё меньше. В классе стояла тишина настолько плотная, что словно давящая со всех сторон. В ней слышалось всё: скрип ручек, дыхание, шелест бумаги. Даже собственное сердцебиение казалось слишком громким. Антон провёл языком по пересохшим губам. Горло стало болеть, неизвестно от чего. Он перешёл к следующему заданию, но в этот момент внутри что-то неприятно дёрнулось. Лёгкое головокружение, почти незаметное поначалу. Он проигнорировал. Склонился ниже над столом, будто так будет легче сосредоточиться. Но стало только хуже. Буквы начали плыть сильнее. Строки словно смещались, накладывались друг на друга. И он моргал всё чаще, пытаясь вернуть чёткость, но вместо этого почувствовал, как в груди становится тесно. Слишком тесно. Он дёрнул ворот рубашки, пытаясь ослабить давление. Галстук. Только сейчас он обратил на него внимание. Ткань словно стянулась сильнее, впилась в шею, мешая дышать. Антон провёл пальцами под узлом, чуть ослабляя его, но облегчение не пришло. Наоборот — стало только заметнее, как не хватает воздуха. Вдох. Короткий. Слишком короткий. Он попытался сделать ещё один, уже намного глубже, медленнее, но грудная клетка будто не слушалась. «Спокойно, осталось чутка. Допиши, Петров... — мысль уже не помогала. — Допиши эту ахинею и выйдешь на воздух». Сердце забилось быстрее. Слишком быстро. Он откинулся на спинку стула на секунду, закрыв глаза. В ушах появился глухой шум, будто кто-то выкрутил громкость окружающего мира до предела, а потом резко убрал все звуки, оставив только этот гул. Ручка выскользнула из пальцев и тихо стукнулась о стол. Антон резко открыл глаза. «Нет, — повторял он себе. — Нельзя». Он снова наклонился к работе, заставляя себя сосредоточиться. Осталось немного. Ещё всего несколько заданий, и он должен закончить. От слишком быстрого и резкого письма на бумаге почерк стал намного хуже. Все буквы словно разъезжались в стороны и становились менее аккуратными. Но Антону было абсолютно всё равно. Главное — закончить. Голова кружилась сильнее. Мысли путались. Каждое слово давалось с усилием, будто он вытаскивал его через вязкую, густую массу. Он не поднимал голову. Не снова тратить время и отвлекаться на постороннее. Казалось, если он сейчас посмотрит по сторонам, всё окончательно поплывёт. Осталось всего одно задание, нужно дописать.  Антон перечитал написанное, почти ничего не понимая, но времени проверять не было. Или было — но он уже не мог. Внутри всё сжалось, потому что галстук снова будто затянулся. Он дёрнул его в сторону сильнее, уже не особо заботясь о том, как это выглядит. Вдох вышел чересчур резким, почти болезненно нервным. Руки стали холоднее чем до этого, а пальцы чуть дрогнули на последнем слове. И как только в конечном задании была поставлена точка, он резко выдохнул.  «С меня хватит», — мысль пришла резко, как щелчок. Он больше не мог сидеть. Антон быстро пробежался взглядом по бланку, поставил последние отметки там, где успел, и поднял руку. Жест вышел чуть резче, чем нужно. — Я закончил, — голос прозвучал глухо, немного хрипло. Одна из преподавательниц сразу обратила внимание и медленно подошла, кивнула и положила руку ему на плечо. — Сдавайте, — добро улыбнулась она. — Видно, мальчик смышлёный...  Он встал. Стул тихо скрипнул, но этот звук показался оглушительным. Антон не обратил внимания на мягкость в словах женщины, потому что ноги на секунду не послушались, будто стали чужими, но он удержался. Собрал все бланки, цепляясь пальцами за бумагу чуть неуклюже. Подошёл к столу приёмной комиссии и, коротко кивнув, отдал все бумаги. Марта Львовна быстро просмотрела всё и, улыбнувшись, сказала:  — Можете идти. Он даже не ответил, потому что почти сразу развернулся и зашагал вперёд почти не глядя.  «Ты хотя бы не первый выходишь, — успокаивал Антон себя, вспоминая лица людей, которые сдали работы раньше и благополучно покинули класс. — Ты всё написал правильно».  Шаг. Ещё один — и наконец-то дверь. Ручка оказалась слишком холодной. Антон дернул её на себя, вышел в коридор и только там смог наконец вдохнуть глубже. Но легче от этого не стало. Схватившись за стенку, Антон попытался расслабить галстук ещё сильнее. Пальцы дрожали, плохо слушались, скользили по ткани, цеплялись за узел, но не могли сразу его ослабить.  Кашель вырвался резко, неприятно и показался ему оглушительным, будто разрезал тишину коридора на части. Воздуха всё ещё не хватало, потому что он заходил урывками, царапая горло. Ноги предательски подкосились, и он сильнее вжался плечом в стену, почти навалился на неё всем весом. Пальцы двигались вдоль узла, но казалось, будто они запутываются в нём, становятся его частью. Галстук словно сжимался в ответ, не давая вырваться, будто это не просто кусок ткани, а что-то живое, упрямо удерживающее его. И самое отвратительное — голова. Она продолжала гудеть слишком тяжело, глухо, с нарастающим давлением, будто внутри что-то пульсировало, разгоняя кровь слишком быстро. Мысли путались, распадались, не собирались в цельную картину. Буквально через мгновение галстук всё-таки поддался. Узел ослаб, ткань сползла вниз и осталась висеть на шее бесполезной полоской. Антон резко втянул воздух, но вдох вышел рваным, неровным, не дающим облегчения. В глазах зарябило, словно миллионы мелких точек пронеслись перед ним, вспыхивая и исчезая. Коридор потерял чёткость, стены будто сдвинулись ближе, а пространство стало узким, давящим. На секунду стало по-настоящему страшно — таким резким, почти животным страхом, что он просто задохнётся здесь, не успев сделать следующий вдох. Пальцы тут же метнулись к пуговицам рубашки. Он дёргал их почти вслепую, пытаясь расстегнуть хотя бы верхние, освободить шею, грудь, хоть немного облегчить это давящее чувство. Ткань не поддавалась сразу, пальцы соскальзывали, цеплялись не за то. Он стиснул зубы и снова попытался, чувствуя, как нарастает раздражение, перемешанное с паникой. Сколько времени прошло с начала экзамена? Два часа? Или два с половиной — мысль проскочила где-то на фоне, размытая, нечёткая. Сколько раз за это время он поправлял галстук, сколько раз пытался вдохнуть глубже, сколько раз игнорировал это состояние — уже не сосчитать. Всё смешалось в один тягучий, неприятный отрезок, который казался бесконечным. И вдруг за спиной резкий скрип двери. Звук прозвучал слишком громко, слишком близко, выдёргивая его из этого вязкого состояния. А затем быстрые шаги, торопливые, почти бегущие, приближающиеся с каждой секундой. Антон на мгновение сжался. Неужели кто-то тоже вышел? Неужели сейчас его увидят таким слабым, потерянным, едва держащимся? Мысль об этом неприятно кольнула, но сил что-то с этим сделать уже не было. Потому что со спины его накрыли чужие руки.  — Петров! — голос ударил по ушам резко, звонко, вырывая его из этого состояния. Катя. И уже через мгновение она оказалась перед ним резко и быстро, почти слишком близко. Её лицо мелькнуло перед глазами, сначала размытое, а потом чуть чётче, но всё равно слишком нестабильное. В её взгляде сразу читалось напряжение, тревога, и что-то ещё — почти дикий испуг. Она даже не стала тратить время на слова. Сразу потянулась к его рубашке, ловко расстегивая верхние пуговицы. Ее пальцы двигались быстрее и увереннее, чем его собственные, и ткань поддалась почти сразу. Ещё одна пуговица, затем ещё — и холодный воздух коснулся кожи. Антон резко вдохнул. Глубже, чем раньше, почти жадно глотая воздух, упиваясь им настолько сильно, будто пытался нагнать упущенное. лёгкие наконец раскрылись, позволили втянуть больше воздуха, но облегчение всё равно не пришло. Голова продолжала кружиться настолько сильно, что лицо Кати перед ним расплывалось, теряя очертания, словно его размывали водой.  Антон реально пытался сфокусироваться, но взгляд соскальзывал, не удерживался ни на чем. — Лучше? — спросила она, поднимая руку к его лбу. Её ладонь была прохладной, и от этого прикосновения он едва заметно вздрогнул, расплываясь бесформенной кучей в девичьих руках.  — Горячий… — тихо добавила она, уже больше себе, чем ему, не отводя взгляда. Антон вдохнул. Просто вдохнул, глубже, чем до этого, но всё равно недостаточно. Слова не шли, горло будто сжалось, и он так ничего и не ответил. Только сжал губы, стараясь удержаться в сознании, не дать себе окончательно провалиться в это состояние. Катя смотрела на него ещё секунду, будто оценивая, насколько всё плохо, а затем резко приняла решение, как всегда командуя. — Мы идём к медсестре, — строго сказала она, подхватывая Антона под бок. Её рука оказалась крепкой, уверенной, удерживающей, не дающей снова сползти по стенке вниз. — Мне лучше, не надо медсестры, — выдохнул Антон, почти нагло произнося слова, пропитанные ложью. Но, к сожалению, голос прозвучал слабо, неубедительно даже для него самого. Он попытался отмахнуться, но рука вышла вялой и почти бесполезной. — Я говорю тебе это не как подруга, а как твоя староста. — отрезала Катя, даже не сбавляя темпа. В её голосе появилась та самая твёрдость, с которой обычно никто не смел спорить. — А до получения твоего аттестата я ей являюсь. Поэтому пошли, пока ты тут не откинулся. Она слегка подтолкнула его вперёд, не давая остановиться, и в этот момент спорить с ней уже не было ни сил, ни смысла. Катя не дала ему ни секунды на передышку или для того чтобы остановиться. Крепче перехватила Антона под руку, почти прижимая к себе, и повела вперёд по коридору.  Шаги его сбивались с такой частотой, что становилось почти смешно. Они то были слишком быстрые, то вдруг замедлялись, словно ноги переставали слушаться. И Кате приходилось подстраиваться под этот рваный ритм, прижимаясь почти в плотную в попытке не дать ему завалиться в сторону. Коридор тянулся бесконечно длинным и размытым пятном. Стены казались ближе, чем обычно, а пол слегка наклонённым, будто он шёл не прямо, а под уклон. Иногда из кабинетов выходили ученики, кидая удивлённые взгляды в их сторону. К тому моменту Антон почти повис на Кате мёртвым грузом.  Мимолётные попытки смотреть вперёд, заканчивались неудачей. Взгляд соскальзывал, цеплялся за случайные детали: дверные таблички, трещины на стенах и чьи-то оставленные рюкзаки. Всё это мелькало, не задерживаясь, превращаясь в одно размытое пятно. — Дыши, — коротко сказала Катя, бросив на него быстрый, обеспокоенный взгляд. — Медленно дыши, слышишь? На секунду показалось что Катины руки насквозь пропиталась жаром от тела Петрова. Маленькая капелька пота скользнула со лба к губам, он почти почувствовал соль на кончике языка.  Антон кивнул, хотя не был уверен, что у него получается дышать. Вдох слишком резкий, а выдох прерывистый. Воздух всё ещё не наполнял лёгкие так, как должен был. Катя слегка сжала его руку, словно проверяя, держится ли он. Её пальцы были тёплые, уверенные, и это почему-то удерживало его от того, чтобы окончательно потерять равновесие. Они прошли мимо лестницы. Где-то снизу доносились приглушённые голоса и скрип ступеней, но здесь, на этаже, было почти пусто. Только из-за закрытых дверей иногда прорывался тихий шелест, переворачиваемые листы, покашливания, едва слышные шаги. Экзамены шли, и этот мир существовал отдельно от них. Антон споткнулся на ровном месте. Нога задела что-то. Быть может, край старой дощечки, а может, просто неудачно поставил ногу. Он резко дёрнулся вперед, и если бы не Катя, то он точно повалился бы на пол. — Осторожно! — она тут же сильнее подтянула его к себе, буквально удерживая на месте. Её голос прозвучал намного резче и живее, чем раньше. В нём уже отчётливо слышалась тревога. — Я иду, — пробормотал Антон, хотя сам чувствовал, что это звучит сомнительно. — Ты не идёшь, ты еле плетёшься, — отрезала она, не замедляя шага. — Ещё немного, потерпи. Он попытался усмехнуться, но получилось криво. Губы только дёрнулись, а вместо этого снова вырвался короткий, сухой кашель. Голова продолжала гудеть. Сильнее чем раньше. Каждое движение отдавалось в висках, будто там билось что-то очень-очень тяжёлое и глухое. Катя ускорила шаг, почти таща его за собой. Теперь уже не просто поддерживая, а направляя, не давая остановиться ни на секунду. — Сюда, — бросила она, резко сворачивая за угол. Антон даже не сразу понял, куда они идут. Пространство вокруг снова сместилось, но он послушно повернул вместе с ней. Ещё несколько шагов. Дверь. Белая табличка, которую он не смог толком разглядеть. Катя не постучала. Просто дёрнула ручку и распахнула дверь в резком движении, да так, что женщина внутри вздрогнула.  — Здравствуйте, — быстро сказала она почти на одном дыхании. — Ему плохо. Антон уже почти не различал, что происходит, дальше. Только почувствовал, как его ведут внутрь, как становится чуть тише, чуть прохладнее. И только тогда он позволил себе немного отпустить контроль. Хотя легче всё равно не стало. — Что болит, маленький? — подскочила с места молодая медсестра, резко отодвигая стул. Ножки с неприятным скрежетом проехались по полу, звук резанул по ушам.  Медсестра выхватила его из рук Кати и быстро подвела Антона ближе, буквально усадила его, не давая ни секунды стоять. Её движения были быстрые, отработанные, но в голосе уже слышалась настороженность. Антон опустился на стул тяжело, почти сразу наваливаясь на спинку. Мир вокруг будто продолжал плыть, не останавливаясь ни на секунду. — Голова кружится… дышать сложно… и в теле слабость, — слишком тихо сказал он, с усилием поднимая на неё взгляд.  Слова дались с тяжестью. Язык будто не слушался, заплетался и отказывался произносить хоть звук.  Медсестра сразу потянулась к столу, доставая тонометр. Ящик открылся резко, с глухим стуком, и этот звук отозвался где-то глубоко в голове неприятной вибрацией. — Перенервничал, видать… сейчас давление померяем и посмотрим, — сказала она мягче, но уже сосредоточенно, быстро закатывая рукав его рубашки. Ткань неприятно натянулась, пальцы коснулись кожи — прохладные, уверенные. Она надела манжету, затянула чуть сильнее, чем хотелось бы. Антон послушно засунул руку в аппарат, чувствуя, как тот сжимает её. Когда манжета начала надуваться, давление стало ощутимым, почти болезненным. Он слегка поморщился, стиснув зубы. Катя стояла рядом. Слишком близко и напряжённо. Он чувствовал её взгляд. Он с тяжестью оседал под кожей, слишком пристально, почти прожигая дыру в Антоне. Она не отводила глаз, будто боялась упустить хоть одно его движение, хоть один вдох. Антон отвернулся. Медленно и с большим усилием, будто поворачивать голову было отдельным испытанием. Взгляд зацепился за окно. Свет бил прямо в глаза. Солнце уже поднялось высоко, заливая голубое небо ровным, ярким светом. Оно было слишком светлым и почти режущим.  Антон прищурился, пытаясь сфокусироваться, зацепиться за что-то устойчивое, реальное. На секунду показалось, что стало легче. Но только на секунду. Мир вдруг дёрнулся и сжался в один миг.  Болезненно.  Как будто кто-то незаметно сдвинул его в сторону и картинка перед глазами поплыла, начала ломаться, распадаться на отдельные куски. Зарябило словно под кожей, рой мурашек накрыл всё тело. Во рту появился слишком резкий металлический привкус.  Он неприятно заставил сердце сжаться, и чувство было таким, как будто Антон прикусил собственный язык или вдохнул что-то чужое. Силы ушли. Не постепенно, а резко, в одно короткое мгновение. Словно выключил их внутри, щёлкнули переключателем. Руки стали тяжёлыми и чужими, а пальцы ослабли. Солнце перед глазами исказилось. Ещё секунду назад яркое, почти слепящее, оно вдруг стало странным. Контуры поплыли, свет потускнел, и цвет изменился. Словно перед глазами стерли привычную яркость и залили его чёрным. Глубоким, плотным и ненормальным. И стало так страшно, что глаза расширились. Чёрное солнце.  Оно висело в небе всего мгновение, но этого хватило, чтобы внутри всё сжалось. А потом исчезло. Всё исчезло. Пространство резко провалилось в темноту без перехода и полутонов.  Просто вмиг выключилось. Где-то очень далеко, словно из-под воды, донёсся голос. Катин? Или медсестры? Он не смог разобрать. Звуки стали глухими и искажёнными, будто доносились через толщу чего-то вязкого. Тело перестало ощущаться. Антон даже не понял, в какой момент начал падать. Только почувствовал резкий удар, короткий и тупой, отозвавшийся где то в затылке и плечах. И сразу после этого — ничего. Пустота.