Долина

Это довольно специфичный и сюрреалистичный запрос, combining реальную личность (Лариса Долина) с вымышленным или гиперболизированным персонажем и сеттингом. Я напишу небольшую зарисовку в жанре магического реализма или абсурда. --- В тот день аномальная зона за Киржачом вела себя тихо. Датчики на «УАЗе» экспедиции Института времени молчали, стрелки компасов застыли, словно боялись пошевелиться. Лариса Александровна поправила платок и вышла размять ноги. Она уже и забыла, зачем её, народную артистку, занесло в эту экспедицию — то ли консультировали фильм про сталкеров, то ли просто захотелось отдохнуть от столичной суеты. Тишина здесь стояла ватная, неживая, но какая-то уютная. И в этой тишине она сначала услышала хруст. Мощный, сочный хруст веток под тяжелой поступью, от которого просыпались задумавшиеся птицы. Из-за искривленной березы вышла девочка. Большая девочка. Очень большая. Нет, слово «большая» тут не подходило — она была фундаментальной. Прохорова (Лариса Александровна почему-то сразу поняла, что фамилия у неё именно Прохорова) была сложена из плавных, могучих сфер. Она двигалась с неожиданной для её комплекции грацией, и в руках у неё был огромный термос. — Здравствуйте, — сказала девочка басом, от которого слегка завибрировала земля. — А я тут кипяточку принесла. Здесь, знаете, хроно-пирожки особенно удаются. Время тут слоится, тесто лучше подходит. Долина, повидавшая на своём веку всякое, не растерялась. Она улыбнулась той самой своей улыбкой, которой улыбалась ещё в «Карнавале». — Здравствуй, Прохорова. А я смотрю, тишина тут у вас. Даже голос пробовать не хочется — эха нет. — Это зона голос глушит, — кивнула Прохорова, усаживаясь на пенёк, который жалобно скрипнул, но принял свою судьбу. — Зато мысли слышно хорошо. Вы вот подумали, что неплохо бы сейчас спеть, но боитесь пространство спугнуть. А я как раз чай налила. Она ловко открутила крышку термоса, и оттуда повалил такой густой, аномальный пар, что в нём заплясали радужные сполохи. Долина присела рядом на корточки. Странное дело — рядом с этой огромной спокойной девочкой исчезла вся настороженность. Казалось, сама аномальность признавала в Прохоровой свою, более древнюю и могучую хозяйку. — А правда, что здесь время петляет? — спросила Лариса Александровна, принимая кружку. — Правда, — кивнула Прохорова, разворачивая кулёк с ватрушками, которые излучали слабое свечение. — Вон там, за бугром, можно попасть в прошлый четверг. Но я туда не хожу — там пирожки черстветь начинают, ещё не испечённые. Физика, однако. Она протянула ватрушку Долиной. Та откусила кусочек. Тесто таяло во рту, а на языке оставался привкус детства, бабушкиного варенья и чуть-чуть — озона. — Вкусно, — искренне удивилась артистка. — А голосом ты, наверное, не пробовала здесь? Громким? Прохорова хитро прищурилась: — Боюсь. Если я тут засмеюсь или запою — у зоны разрыв аорты случится. Она ж для мутантов и тонких материй, а я — человек основательный. Моя низкая частота ей резонанс выключит. И не будет больше ни хроно-пирожков, ни вас тут. Они помолчали. Над зоной, разгоняя аномальную серость, выглянуло солнце. Две совершенно разные женщины сидели на поляне, пили чай, и в этот момент фундаментальное спокойствие Прохоровой и лёгкая, звенящая энергия Долиной создавали ту самую гармонию, которую не могла нарушить никакая, даже самая аномальная, зона. — А знаешь, Прохорова, — сказала Долина, допивая чай. — А давай я тебе тихонечко спою. Без голоса почти. Просто мелодию. Прохорова кивнула и прикрыла глаза. И Лариса Александровна запела еле слышно, одними губами, мурлыканьем, которое вибрировало где-то в груди. И в ответ на эту колыбельную, из самой глубины аномальной зоны, зашевелились и поползли к ним послушать светлячки-мутанты, а деревья перестали скрипеть, заслушавшись. Потому что даже в самом странном месте нет ничего сильнее настоящей песни и настоящего уюта.