Тьма человеческая

      С самого пробуждения своего люди мучились голодом, физическим и духовным. Физический голод гнал их на охоту, на поиски свежего мяса. Духовный — гнал на поиски Бога. В поисках Бога люди нашли Мелькора. И не его вина, что находить им больше было некого. Никто не изъявил желания взять людей под свое крыло. Ни сам Творец, ни преданные ему валар на горизонте не наблюдались.       Люди пробудились с первым в мире восходом солнца, и соглядатаи темного вала немедленно отправили весть об этом своему Повелителю. Тогда Мелькор бросил всё и отправился к людям впервые. Они показались ему забавными, злыми, сообразительными. Бормотали что-то невнятное, огрызались друг на друга. Мелькора они приняли с опаской, которая, впрочем, быстро переросла в благоговение. Он дал им огонь, металл, первые технологии, дал язык и представление о власти. Он принес им хмельное вино и рваный ритм барабанов. Это в угоду ему они плясали босые на остывающем песке, сверкая дикими, белозубыми улыбками. Это он открыл им вкус жизни, подарив страх смерти и этим определив всё. Страх смерти заставил людей вгрызаться в жизнь, пить ее жадно большими глотками, стараться урвать еще один миг, еще один вздох. Еще немного, всегда еще немного. Это ли не дар?       Люди отплатили Тёмному богу не меньшей ценностью. Они подарили ему свое первое убийство. Улькан и Дан. Убийца и жертва. Начало начал. С детства не разлей вода, всегда рядом, всё на двоих. Но Мелькор на двоих не делился. Не делился его благосклонный взгляд, одобрительная улыбка, его рука, покровительственно поглаживающая по волосам. И тогда Улькан решил забрать всё это только себе. Размозжил Дану голову камнем и бросил его умирать. Солнце только тронуло розовыми мазками небо, ветер шуршал золотистым песком и звенел медными колокольчиками над входом в Дом бога, когда Мелькор нашел мёртвое тело. Присев на корточки, он долго разглядывал зияющую в черепе рану, почерневшую кровь под головой, белое лицо и такой же белый, распахнутый рот. Вскоре начали собираться местные жители.       — Приведите ко мне Улькана, — потребовал Мелькор, наконец поднимаясь на ноги.       Убийцу нашли очень быстро, он особенно и не прятался. Какой смысл убивать ради кого-то, чтобы так об этом ему и не сказать. Улькан и сказал, как только его привели к вала. Глотая горькие слезы, сказал, что обменял жизнь названого брата на место рядом с Богом. Мелькор долго молчал, щурил черные глаза, которые одни виднелись в прорези расшитой ткани, защищающей лицо от песка и дневного жара. После подошёл к Улькану, стоящему перед ним на коленях, положил руку, звенящую тонкими золотыми браслетами, на его голову:       — Места рядом с Богом достоин тот, кто готов за него бороться.       Так Мелькор принял первую человеческую жертву. Последней она, конечно, не стала. Напротив, каждый раз, когда Бог покидал своих детей, они несли и несли ему кровавые дары и верили, что именно благодаря им он снова возвращается. Майрон сопровождал Мелькора к людям всего пару раз и искренне удивлялся их наивности и фанатизму, оглядывая всё возрастающие горы выбеленных солнцем черепов:       — Ты совсем их испортил, — холодно усмехался майа.       — О, нет… Я лишь дал им свободу выбирать. Они выбрали убийства.       В этот раз Мелькор отправляется к людям один. Их нельзя надолго оставлять без присмотра — зачахнут же, разуверятся. Но с последнего прихода темного вала к людям пустыни тут всё изменилось. Пески вокруг города расцвели садами, сам город вырос вширь и ввысь, оделся в гранит и мрамор.       Мелькор думал было, что только в сердце его, в храме тьмы, по сути своей не изменилось ничего. Ведь всё так же висит в нём сухой и колкий запах застарелой смерти, всё так же ровными пирамидами уложены черепа и кости. Но только когда в храм набивается толпа, Мелькор понимает, что и тут всё теперь иначе. Люди стали иными. Он больше не видит в них дна и края. Его возводят на алтарь как на трон, и Мелькор явственно чувствует силу, которая плещется здесь. Впитанная людьми из самой земли, из мира вокруг, который был искажен волей Мелькора, тьма не просто сохранилась в людях. Она прошла через горнила их душ и стала чем-то иным. И теперь, убивая, мучая и совокупляясь во славу и в удовольствие Мелькора, люди выпускают свою тьму наружу, и она подбирается к тому, кто её породил, но больше её не знает. Вала впускает человеческую тьму в себя, позволяет ей течь по венам, биться тараном в сердце. Вся тьма в мире принадлежит Мелькору, но эта одичала совсем, обросла когтями и ядовитыми иглами, отупела, озверела, очеловечилась. Она жадно присасывается к тёмному вала изнутри, прогрызает свои ходы, разнюхивает вслепую путь к фэа. Мелькору становится жарко, муторно и так хорошо.       Он словно застревает на алтаре-троне, прирастает к нему духом и телом. Вала позволяет одеть себя в расшитые, полупрозрачные тряпки, которые мало что скрывают, скорее выставляют напоказ, позволяет нацепить на себя бесконечное количество золота и камней. В любой момент можно бросить всё это, — думает Мелькор и остаётся. Остаётся, чтобы пить, смотреть, снова пить, вдыхать запах свежей крови, мучиться от постоянного шума и криков и тонуть, тонуть, тонуть в этой гнилой, золотой сладости.       Жертвоприношения перетекают в оргии, и не то чтобы Мелькор пытается присоединиться и кого-то трахнуть. Скорее пытаются трахнуть его. Вскоре среди непрекращающегося гула из смеха, плача, экстатических завываний и стонов начинают змеиться шепотки: если бы зачать от Бога. Мелькор полулежит на троне, неудобно упираясь затылком в спинку, пьяный от тяжёлого духа человеческой тьмы больше, чем от вина, и давит из себя кривую улыбку. Зачать от него? Что может породить его семя? Какой чудовищный выблядок может родиться от смешения его собственного искажения и той мерзости, что копошится внутри людей? К горлу подкатывает. Не заблевать бы собственный храм…       Одна из женщин решается подойти к Мелькору совсем близко. Он с трудом поднимает на неё тяжёлый, мутный взгляд. Женщина задирает короткий подол, раздвигает пальцами складки плоти, мокрые от собственной смазки и чужой слюны, показывает себя. Интересно, они встанут в очередь? Один осеменитель на всех… Мелькор закрывает глаза, сглатывает рвотный позыв.       Чистая, ледяная тьма вырывается наружу, врезается в грудную клетку женщины. Она падает с лестницы, катится вниз, снова и снова глухо ударяясь о ступени. Внизу её тут же обступают другие, волокут куда-то в угол. Больше трахнуться с Богом никто не пытается, но с каждым днём люди становятся всё ближе. Мелькор не только видит это, но чувствует. Не потому, что с каждым днём человеческая масса заползает всё выше по ступеням и вот уже дрожит и дышит под самыми ногами тёмного вала. А потому что, глядя на это, Мелькор начинает испытывать не только омерзение и рвотные позывы.       Тёмный вала не знает, сколько времени прошло с тех пор, как он поселился в храме, но здесь появляется сладковатый, густой запах разложения и целые полчища мух. Их большие, чёрные, бархатистые тельца снуют перед глазами под звуки низкого, навязчивого жужжания. Они садятся на ступени, ведущие к алтарю, и Мелькор не видит, но почему-то так явственно себе представляет, как хоботки их шарят по липкому камню, собирая свернувшуюся кровь.       Из носа тёмного вала тоже сочится красным, но свежим и тёплым. Он закидывает голову назад, чувствуя, как кровь течёт в горло, глотает её, втягивает носом воздух — без запаха нет её вкуса, острого и терпкого. А потом Мелькор опускает голову обратно, и несколько капель крови падают на пол. И люди чуют её, как зверь чует свежую падаль. Один из людей припадает к камню, принюхивается будто, тянет шею и слизывает кровь. Он вылизывает камень дочиста. Мелькор закрывает глаза. Кто-то касается его лодыжки, потом — колена. Чужие руки раскрывают полы одежды, разводят колени в стороны. Широкий, мягкий язык скользит по бедру, перемещается к внутренней стороне. Мелькор содрогается, выдыхает будто через удушье. На бедре сжимаются зубы. В мутном, пьяном полубреду плещется мысль: они готовы сожрать меня. Отвращение и возбуждение скребутся внутри, сцепляются лапками и пролезают через горло в рот приглушённым стоном. Зубы сжимаются сильнее. Мелькор снова стонет от боли и тупого, животного удовольствия. Член привстаёт, в груди пузырится, вскипает отравленная людьми тьма, во рту разливается затхлая сладость. Мелькор больше не отталкивает людей. Подслеповатый старик хватает Мелькора за руку, покрывает её поцелуями, бормочет, показывая короткий кинжал:       — Повелитель, позвольте! Всего несколько капель…       Мелькор облизывает сухие, потрескавшиеся губы и кивает, разрешая. Лезвие медленно распарывает предплечье до самого запястья, рана наливается кровью. Мелькор поднимает руку, по которой струятся алые ручейки. Люди толкаются, разевают рты, ловят языками тяжёлые капли. Между ног проскальзывает горячая, влажная рука, жадно сжимает член. Кто-то дёргает Мелькора за плечо, тянет вниз, на себя. Вала чуть не падает вперёд.       Вдруг двери храма содрогаются словно от удара тарана, а после со скрежетом распахиваются. Мелькор бросает взгляд в дверной проём:       — Майрон, — завороженно шепчет вала, тянется вперёд распоротой рукой.       Рыжеволосый майа, не сбавляя шага, устремляется к алтарю, и пламя в низких, широких чашах бросается в пляс. Оно взвивается к потолку, мечется из стороны в сторону, ослепляя людей и самого Мелькора ярким, злым светом. Майрон поднимается по ступеням, расталкивая всех на своём пути. Шипение опалённой плоти, вопли, удушливый запах — ладонь майа клеймит нерасторопных людей, как тавро клеймит скот. Они бросаются в стороны, поскальзываясь на осклизлых ступенях, падают вниз. Один лишь задерживается дольше, выглядывает хищно из-за плеча вала, и рука его, смуглая, длиннопалая, прижимается к белой коже мелькорова живота. Майрон передёргивается весь, рывком бросается вперёд, чтобы схватить эту руку, выломать, вырвать пальцы. Но рука исчезает вместе со своим владельцем за спиной Мелькора, оставляя красноватые следы от ногтей на животе вала и удушающую ярость в горле его майа.       Наверху остаются только Мелькор и Майрон. У Мелькора в руке кинжал, которым старик распорол его предплечье, и пустой взгляд. У Майрона — жар почти пылающих ладоней и лёд в лице. Майа смотрит прямо в глаза, распахивает на груди узкий, чёрный дублет, становится перед Мелькором на колени. За спиной его раздаются радостные, предвкушающие завывания. Кончик кинжала упирается Майрону в кадык, спускается ниже, на грудь, после к солнечному сплетению.       — Убей, убей, убей… — толпа скандирует, стонет и визжит.       — Убей его, Повелитель! Останься с нами навсегда! Мы хотим только тебя, только ты нам нужен! — выкрикивает сквозь рыдания голая девица, бьющаяся головой об пол у подножия ступеней.       Мелькор прижимает лезвие к горлу Майрона, тот вскидывает подбородок, но глаз не отводит. Лёд тает. Спокойный, безмятежный взгляд его мерцает золотом, ласкает отражённым огнём. Чернота мелькоровых глаз в ответ оживает, затягивает в себя. Вдруг прячется за полуопущенными ресницами, становится совсем уж бездонной. Майрон невольно подаётся вперёд, едва не напарываясь горлом на острие. По храму разносится ясный, задорный даже смех Мелькора.       — Пошли все вон! — бросает вала в толпу и выпускает из пальцев кинжал.       Люди, толкаясь и спотыкаясь друг о друга, кидаются к выходу из храма.       — Мелькор… — выдыхает майа, позволяя себе улыбку, мягкую, почти робкую.       Вала сползает с трона к Майрону. Тот брезгливо обводит взглядом подножие трона, снимает с себя дублет и расстилает его для Мелькора. Майрон прячет вала в своих объятиях, обвивает обеими руками, целует задумчиво в лоб и в рассечённую шрамом бровь, сдувает аккуратно с лица упавшую чёрную прядь. Говорит будто между делом:       — В Ангбанде затопило дальние медные шахты… И драконы твои воют по ночам, как безумные… И в спальне почему-то всё время сквозняк… — руки прижимают Мелькора крепче.       — Ты не справляешься? — в вопросе тёмного вала не укор и не издёвка, просто удивление.       — Не справляюсь, — губы прижимаются к виску и замирают, не произнеся, и так понятное обоим: без тебя.       — Пора домой.       — Пора.       От храма и до самой городской окраины они не встречают ни души. Город словно вымер. Но вот слышится возле одного из домов скрип приоткрываемой двери. Мелькор проходит мимо, Майрон бросает быстрый взгляд в сторону — смуглая, длиннопалая рука, хищный взгляд. Дверь захлопывается.       Ещё несколько минут тёмный вала и его майа идут молча. Вот уже и город почти закончился, и виднеются впереди чёрные знамёна орочьего отряда, который ждёт своего Повелителя.       — Прости, не могу… — Майрон разворачивается резко и устремляется обратно в город.       — Майрон… — Мелькор окликает майа, впрочем, без особенной требовательности в голосе. Тот ожидаемо не останавливается, и тёмный вала идёт за ним, не пытаясь догнать.       Шаг Майрона всё ускоряется. Увидев знакомый дом, он переходит почти на бег.       — Руками своими погаными! Руками своими… — бормочет майа сквозь зубы, сжатые почти до боли, так яростно, что брызгает слюной. На висках вздуваются вены, на лбу выступает пот.       Он вламывается в центральные двери, расшвыривая слуг у входа, оглушая своей силой. Бросается в глубь дома, через галерею во внутренний дворик с бассейном. Жена хозяина, играющая с маленьким сыном на мозаичном бортике, пугается, пытается подняться.       — Сидеть, — рявкает на неё майа, стремительно проходя мимо.       Дальше хозяйские покои и тот, кого ищет Майрон. Сидит, скрестив ноги, перед низким, длинным столиком, судорожно строчит письмо. Он не успевает даже сообразить, что происходит, как майа оказывается рядом, хватает за волосы на затылке, бьёт с размаху лицом об стол. Дёргает кверху, поворачивая окровавленным лицом к себе. Рычит, переходя на крик:       — Кто позволил руками своими погаными трогать?! Кто?!       Мужчина обмирает от страха и боли, мямлит что-то. Майрон снова бьёт его, оставляя на пергаменте кровавый отпечаток. Отпускает. Тяжело дыша, делает круг по комнате, мечется как загнанный зверь. Возвращается обратно. Человек так и лежит, прижавшись лицом к столешнице, боясь пошевелиться. Майа склоняется к самому его уху, стучит в бешенстве ладонью по столешнице, взрыкивает и снова требует ответа:       — Кто, кто, кто?!       Рычание его переходит в бессловесный, хриплый вопль. Потом в яростный шёпот:       — Не сметь трогать его, не сметь смотреть, не сметь думать… дышать… не сметь жить, — Майрон захлёбывается гневом, отвращением, собственной одержимостью.       Одной рукой он прижимает мужчину лбом к поверхности стола, а второй выдёргивает из ножен кинжал и вонзает его в основание шеи. Кинжал входит до хряща, но Майрону этого мало, он размахивается и бьёт наручью по рукояти. Кинжал с треском входит дальше. Из человеческого горла вырываются хрипы, бульканье, кровавые брызги. Майа бьёт и бьёт, вбивая кинжал всё глубже. Тело под его рукой сотрясается в агонии, дёргается в последнем припадке. По столу растекается кровавая лужа, красит тёмным багрянцем пергаменты. Кровь капает на пол. Майрон останавливается только когда приколачивает человеческую шею кинжалом к столешнице.       Неторопливые шаги за спиной, руки на плечах — Мелькор поворачивает Майрона к себе, обнимает, поглаживая по спине. Отстраняется немного, заглядывает в глаза. Майа смотрит в ответ блуждающим, поплывшим взглядом.       — Мой милый, нежный Майрон, — сладко шепчет тёмный вала на ухо и снова прижимает к себе.