Необоснованная ревность

***

Солнце давным-давно скрылось за горизонтом, уступив законные права ночи, позволяя ярким белым звёздам украсить ночное небо. Жизнь на улице становилась все тише — люди расходились с работы по домам к своим семьям, да и просто прятались в квартирах от всей этой дневной суеты. Только вот не всех дневная суета отпускала столь быстро и просто, позволяя спокойно расслабиться в их доме, некоторых она заставляла побороться за свой спокойный отдых, пусть борьба эта была скорее моральная, чем физическая. — Да что с тобой вообще происходит в последнее время, Антон?! — в который раз уже спрашивал Олежа, аккуратно обрабатывая на чужом лице несколько небольших ссадин, которые Антон получил в нелепой драке, в которую сам же полез. — Какого черта ты вытворяешь? — его черные брови были сведены к переносице, а яркие голубые глаза горели больше беспокойством, чем этим праведным гневом, но это было не столь уж важно. Олегсей не мог справиться с теми эмоциями, которые бушевали в его грудной клетке при одном только взгляде на столь уж не свойственные царапины и ссадины на лице Антона. — Я все понимаю, ну не нравится тебе Дима, но в драку зачем лезть? — спрашивает Душнов, машинально добавляя перекись на вату, которой он обрабатывал чужие раны, пусть они были не такими уж страшными, но руки нужно было чем-то занять, да и это, пусть и плохо, но помогало успокоиться. Он не видел, как они поцапались, и понятия не имел из-за чего, но вид этих взъерошенных взрослых людей неслабо так напрягал его. Ладно ещё Дима, Олежа ещё мог представить, что он полезет в драку и будет выяснять что-то на кулаках, но то, что Антон в это вмешается — это было просто за гранью его понимания. Они были знакомы уже давно, может быть, лет пять, может быть, больше, Олежа уже помнил плохо — они встречались только два года, а сколько до этого уж были знакомы, никто и не вспомнит. И ни разу Антон не был замечен в какой-то агрессии или тем более драке, наоборот, Олегсей знал его добрым и чутким, понимающим и более дипломатичным человеком. Оттого поверить в то, что Антон, мало того что полез в драку, так ещё, по словам Димы, который просто выскочил из их общей комнаты, едва не ударив дверью Олежу по носу, Антон это и начал, было невыносимо сложно. — Это ненормально — ты ненормальный, ты вообще слушаешь меня? — говоря коротко и отрывисто, делая акцент на собственных словах, раздражённо складывает руки на груди Олежа, хмуро глядя на Антона, который сидел на его кровати, пока юноша помогал ему с ранами, с которыми, если быть честным, Антон прекрасно мог справиться сам. Да и Олежа сам это понимал и видел: Антон ведь не при смерти, у него ничего не сломано и он не избит до полусмерти, всего лишь пара ссадин под глазом и на губе, но для Олежи это все равно было стрессом. Он привык к чужой надёжности и тому, что Звездочкин может решить все словами, ну или в крайнем случае подкупом — пусть этот вариант Олеже не нравится, но точно не дракой. Оттого так беспокойно стучит сердце в груди, оттого он пытается понять, что происходит, пока разные мысли заполняют его голову, а пальцы на руках слегка дрожат и он отчаянно пытается занять их хоть чем-то, но получается из рук вон плохо. Антон даже не выглядит хоть чуточку раскаявшимся, наоборот, ведет себя слегка странно, пусть Олежа старался не обращать на это внимание, потому что это было глупостью, и он, вероятно, себе просто все придумывал или накручивал. Антон не спускал с него столь пристального взгляда, следя за каждым его движением и выражением лица, словно бы стараясь найти что-то такое, что известно только ему. Ему слишком нравилось внимание Олежи, пусть даже такое, пусть тот взвинчен и обеспокоен, Антону грело душу, что сейчас чужое внимание полностью принадлежит ему и только ему. Он не столь уж плохо относился к Диме, как, вероятно, Олежа себе успел накрутить, да, ему не нравится манера речи Побрацкого, да и сам он какой-то не такой, Антон даже назвал бы его быдловатым в какой-то мере, но это был «друг» Олежи, а значит выражаться о нем так нельзя, по крайней мере, вслух. Антон честно старался игнорировать его существование, пытался сделать вид, что его не так уж беспокоит и задевает то, что его любимый человек живёт в одной комнате общежития с кем-то, кого сам Антон считает, мягко говоря, неподходящим вариантом. Он сотню раз предлагал Олеже перебраться к нему, да и что столь уж важного в этом общежитии? Ничего такого в нем нет, только клопы, да бабушкин ремонт, протекающие трубы, общий душ и туалет, и какие там ещё «прелести» общажной жизни, которые Олежа пытался привести ему как пример «социализации» и попытки завести друзей? Для Антона это было абсурдом и глупостью — он мог обеспечить своего партнёра, Олеже не пришлось бы делить пространство с кем-то, помимо него, и для Антона это было бы идеальным вариантом, да и Олежа и так несколько раз оставался в его квартире ночевать. Да и сам Антон пытался его незаметно к себе переселить, только вот его попыток сам Олежа не оценил, и они даже поссорились на почве этого, потому что Олежу задело, что Антон попытался провернуть это за его спиной, даже не спросив его мнения. А на словах Олежа не собирался соглашаться, что не могло не раздражать — да, частично Антон понимает, что Олежа просто хочет немного больше быть причастным к этой «университетской» жизни, хочет больше социализации и знакомств, но в понимании Звездочкина это можно сделать и живя в нормальной квартире, а не в каком-то клоповнике. — Я не хочу, чтобы ты с ним жил в одной комнате, я говорил тебе. — спустя время все же сказал Антон, пусть уже знал, к чему это приведет и к какой реакции, уже замечая раздражение в чужих голубых глазах, и он понимал, что это вновь приведет к их небольшой перепалке. — Да что в этом вообще такого? — тут же ощетинился Олежа, вновь закатывая глаза, оставляя перекись и вату на тумбочке, чтобы не мешались, и не понимая, чего Антон вообще вцепился в это. Да, может быть, в общежитии были какие-то небольшие проблемы, но не столь уж сильные: вроде того, что соседи на выходных громко музыку слушают или кто-то из других комнат конфликтовал между собой, но не более того. У них приличное общежитие, в котором нет проблем с трубами, клопами, тараканами или чем-то другим, что Антон себе придумал, насмотревшись и наслушавшись каких-то историй непонятно от кого. У него слишком уж извращённое представление, и Олежа не имеет понятия, откуда он его вообще взял, разве что из его редких жалоб на пьющих по выходным соседей он дорисовал себе какую-то нереалистичную картину, но это все равно странно. — Дима — мой друг, Антон, ты не понимаешь? — стараясь хотя бы немного успокоиться и не разводить драму на пустом месте, выдыхает Олежа, стараясь донести до Антона простую вещь, не понимая, почему тот вообще так взъелся на это. Да, может быть, Дима не столь утонченный и элегантный, да, может быть, он немного разгильдяй, но он не плохой человек, просто у него такая манера общения, да и в принципе он достаточно вспыльчивый, но точно уж не дурной и не опасный. — Первый за несколько лет, с которым я могу поговорить нормально и не чувствовать себя…неполноценным каким-то. Зачем ты все портишь? — Олежа говорит почти с отчаянием, не стараясь как-то прибедниться или вызвать жалость, ему это не нужно, он просто хочет донести до Антона, что у него явно каша какая-то в голове. Нет в Диме чего-то такого, чтобы Антон так переживал, а то, что ему не нравится, что Олежа живёт в общежитии, и это задевает его эго или самолюбие, так это только его проблемы. — А я тогда кто? — Антон чувствует, как в нем от чужих слов вскипает натуральная злость — неужели Олежа настолько не воспринимает его как партнёра, что ищет какого-то общения на стороне? Да, не в романтическом каком-то плане, но сам факт, что Антона ему было недостаточно, и до сих пор, спустя столько лет, когда они были рядом друг с другом, постепенно сближаясь, Олежа чувствовал себя неполноценным просто оттого, что у него нет кучи знакомых, с которыми он мог бы провести время, раздражал. Это задевало его самолюбие, и сердце невыносимо ныло от одной только мысли об этом — неужели Олеже недостаточно его? Неужели он чего-то не смог дать ему, человеку, которого он так сильно любил? Неужели при общении с ним Олежа мог чувствовать себя каким-то не таким или неполноценным? Это ранило настолько сильно, что сердце болезненно билось в груди, не давая покоя ни телу, которое вдруг в один момент стало тяжёлым, бросая его то в жар, то в холод, словно отторгая саму эту мысль, ни разуму, заставляя мысли беспрерывно бегать в голове, пытаясь все это осмыслить. — Ты знаешь, кто ты мне, Антон, я не буду повторять тебе об этом сотый раз. — устало выдыхая, Олежа проводит рукой по лицу, стараясь снять с себя усталость и лёгкую раздражительность от этого, не понимая, откуда Антон вообще берет это. Сам Олежа никогда не давал какого-то повода усомниться в себе или что-то в таком роде — они очень много времени проводили вместе, порой даже слишком много, и Олежа искренне любил это время. Но иногда, как и любому человеку, ему хотелось общаться с другими людьми — это просто потребность, не более. Олежа, пусть и был достаточно скованным и робким, не избегал общения, а иногда в какой-то степени его даже жаждал. — Почему? Ты стыдишься этого? — возможно, куда более резко, чем хотел бы, спрашивает Антон, хмурясь и едва удерживая себя от того, чтобы вскочить на ноги, подсознательно желая надавить на Олежу, но не желая этого признавать. Его всегда окутывала злость, когда Олежа не мог назвать их тем, чем они являются — они пара, влюбленные, партнёры, родственные души, да много красочных и не очень описаний можно было бы подобрать для описания их отношений, но Олежа говорил это очень редко, что не то чтобы беспокоило, но все равно непреднамеренно ранило. Он ведь не просил Олежу кричать об этом на каждом углу, вовсе нет, и он понимает, что они верны друг другу, что они друг друга любят, но все же то, что Олежа не может вслух сказать, кто они друг другу хотя бы просто Антону, — беспокоило как минимум. — Даже спустя годы стыдно признать правду, или…? — непроизвольно сжимая кулаки сильнее, спросил Антон с едва сдерживаемым то ли отчаянием, то ли злостью в голосе, не в силах осознать, что его это задевает куда сильнее и глубже. Для него это было легко и просто — они с Олежей принадлежали друг другу, они испытывали друг к другу чувства, черт возьми, они встречаются два года. Они целуются, обнимаются, проводят вместе время, заботятся друг о друге, ездят вместе на отдых, Олежа знаком с его родителями, они почти живут вместе, они помогают друг другу, поддерживают и используют всякие милые прозвища, так неужели так сложно признать, что они в отношениях, хотя бы просто перед Антоном? Да, Олежа говорил ему несколько раз, что они друг другу возлюбленные, но по личным меркам Антона это было слишком редко — ему хотелось чаще, гораздо чаще это слышать. Олежа лишь выразительно на него посмотрел, но ничего не ответил, не желая снова раздувать какой-то скандал — они вообще редко спорили, стараясь находить компромиссы, но у всех бывают плохие дни и, вероятно, это один из них. Он любил Антона, и тот об этом знал, они в отношениях, и по сути Олеже не очень сложно в очередной раз сказать Антону, что они друг другу партнёры или возлюбленные, но он не видит в этом столь уж большого смысла. Они заботятся друг о друге, они постоянно вместе и, несмотря на то, что они уже второй год встречаются, порой создавалось впечатление, что у них до сих пор конфетно-букетный период. Да и Олежа не нуждался в таких вопросах — у них ведь нет сомнений в том, кто они друг другу, они друг друга очень любят, так зачем постоянно говорить об этом? Олежа показывает свою любовь и отношение через заботу, действия и милые прозвища, возможно, это его язык любви, он никогда не задумывался о такой глупости — он просто живёт и наслаждается этими отношениями, стараясь не забивать голову ненужными переживаниями. Неужели у Антона не так? — Чем Побрацкий лучше меня? В нем нет ничего такого, ты разве не видишь? — повышая тон, пусть стараясь говорить больше строго, чем злостно, спрашивает Антон, потому что, как бы то ни было, злился он в основном на ситуацию и на то, что Олежа не собирается идти на его поводу и просто делать так, как хочет он, а это очень раздражало. Да, Олежа зачастую делает так, как его просят, обычно не спорит, а лишь уточняет детали, но тогда, когда это касается больше каких-то его личных принципов и убеждений, он может быть непреклонен, хоть Антон и не понимает, что столь дерзкого он предлагает — он хочет как лучше для Олежи, а он… — Антон, не нужно унижать людей лишь потому, что они на тебя не похожи. — достаточно строго сказал Душнов, все ещё хмурясь и непроизвольно начиная ходить по комнате туда-сюда, словно бы это поможет ему успокоиться, но хотя бы движение давало ощущение занятости, так что было немного легче, пусть какой-то неясной злости это не убирало, да и что Антон вообще имел в виду? Это звучало как обвинение, словно бы Олегсей предпочитает Диму Антону, хотя это было не так, да и само чужое представление было вообще странное, очень странное, и Олеже совершенно не нравился этот тон. — Да и к чему вообще ты опять это начинаешь? Ты хочешь поссориться? Зачем ты ищешь повод там, где его нет? — более взвинченно и резко спрашивает Олегсей, не понимая, к чему вообще клонит Антон. Он уже объяснял свою точку зрения, и он пока просто не готов делить быт с Антоном, как бы ни любил его, для Олежи это больше какой-то интимный и серьезный шаг, и решиться на него просто так он не может, и Антон об этом знает, но все равно продолжает периодически настаивать, что раздражает. — Повода нет? — как-то слишком резко и громко спрашивает Антон, все же вставая на ноги с постели, но к Олеже не подходя, видя, как тот непроизвольно дернулся от этого, как в принципе и всегда — будучи натурой ранимой, Олежа порой реагировал слишком сильно, хотя Антон не очень-то лучше него. Да, он старается сдерживаться и быть для Олежи опорой и поддержкой, быть тем самым серьезным человеком в отношениях, который всегда все решит, выслушает и все наладит, но иногда и его чувства брали верх над разумом, и он превращался в черт пойми что. — Да ты постоянно с ним — когда мы с тобой вообще куда-то выбирались в последний раз без этого твоего Димы? — может быть, это достаточно слабая отговорка, ведь все же они с Олежей проводили куда больше времени вместе, нежели Олежа проводил с Димой, но это все равно задевало. Что такого Антон не мог дать своему партнеру, что он искал это на стороне? Пусть это и было простое дружеское общение, но то, насколько Олежа порой в это погружался с головой, несколько раз отменяя их собственные планы, чтобы провести время с Димой, огорчало. — Позавчера! — не видя абсолютно никакой в этом проблемы, повышает тон Олегсей, складывая руки на груди и строго смотря на Антона, который, вероятно, хотел ещё что-то сказать, что было слишком заметно по его глазам, но по какой-то причине сдерживался. Олежа все еще нервно расхаживает по комнате, почти привычно массируя пальцы на руках между собой, в слабой попытке вернуть себе контроль, когда старается просто выдохнуть и не уходить совсем уж в истерику, пусть угомонить свои переживания за возлюбленного было сложно. — Слушай, я знаю, что он не подходит в эту твою «элитную» тусовку, что Дима…мягко говоря, отличается характером, но это не повод с ним драться, — все же выдыхая и оборачиваясь к Антону, стараясь говорить более мягко, чтобы потом, возможно, подтолкнуть Антона к тому, что стоило бы извиниться перед Димой, как и ему перед Антоном, произносит Олежа с робкой улыбкой на губах. Он давно заметил, что у Антона с Димой взаимная неприязнь, пусть Олежа и не понимает почему — он несколько раз пытался это аккуратно выяснить, но ни Дима, ни Антон это обсуждать с ним не собираются, и даже так, этот их конфликт был странным. Да, они постоянно изводили и подкалывали друг друга, если пересекались или вынуждены были пересечься в университете, но дело никогда не доходило до драки, которую Олежа считал просто неприемлемой. — Он не понимает нормальных слов, я был вынужден. — Антон понимает, что это звучит как жалкое оправдание, да оно таковым и является, поэтому он даже в глаза Олеже смотреть не может, когда признается в этом. Они повздорили из-за «ерунды», как сказал бы Олежа, но в понимании Антона комментарий Димы в столь грубой форме по поводу их отношений был попросту неуместным. У них с Олежей на сегодня была запланирована прогулка, и Антон, как джентльмен, просто зашел за партнером, но был вынужден ждать его, пока в комнате находился еще и Дима. Слово за слово, подкол за подколом, и это все переросло в разговор на повышенных тонах, закончившийся тем, что Дима назвал его отношения с Олежей просто «ненормальными» и «наигранными», буквально обвинив Антона в том, что он лишь сын богатых родителей, развлекающийся с наивным ботаником. Такое оскорбление в свою сторону и тем более в сторону своего возлюбленного и их отношений Антон стерпеть не мог, из-за чего они и поцапались. Честно говоря, это даже дракой сложно было назвать — это больше походило на угрозы, которые лишь на пару минут переросли в то, что они ударили друг друга по лицу, пока не пришел Олежа и им не пришлось прекратить. Никто из них не собирался вмешивать в это Олежу — мало того, что тот достаточно миролюбивый и нервный в таких вопросах и в целом не переваривает физического насилия, так еще и к их конфликту не имеет отношения. Дима недолюбливает Антона скорее на физическом уровне, не в силах понять и принять, что какой-то богатый выскочка в его глазах лучше него в каких-то вопросах и делах, потому что это слишком задевает его эго. А Антон просто не переносит столь отличающихся от него людей — Дима не то чтобы ужасен, но явно отличается от того, к чему привык Антон, будучи слишком уж вспыльчивым и упертым в своей глупости. Но это лишь их локальный «конфликт», который они разбирать не хотят и предпочитают молча друг друга недолюбливать. И это был, может быть, второй раз, когда это переросло во что-то физическое, но у Антона была причина, и он не считал себя виноватым. — Антон, ну ты же взрослый человек. — почти с упреком и обвинением говорит Олежа, непроизвольно тяжело вздыхая, словно разговаривает с маленьким ребенком, объясняя ему очевидную вещь, пальцами массируя переносицу, словно бы это поможет ему снять стресс. — Ты сам говоришь, что ты выше физического насилия, что ты — прирожденный оратор, так где это все? — он вновь слегка повышает тон, на эмоциях разводя руки в стороны, видя, как Антону явно некомфортно от этого упоминания, да и вообще любому человеку было бы некомфортно, если бы его отчитывали, но все же. Антон ведь сам гордился тем, что может урегулировать любой конфликт словами, у него есть и харизма, и аргументы, он умеет убеждать людей, тогда почему, когда он общается с Димой, все неизбежно приводит к какой-то ссоре? — Почему я должен разнимать вас как каких-то псов дворовых, а? — Ну что такого Дима тебе сказал? — стараясь говорить мягче, видя, как брови Антона лишь сильнее сводятся к переносице, словно бы он молчаливо борется с самим собой, чтобы не нагрубить ему, пусть Олежа знал, что ровно как он не позволяет себе грубостей в сторону Антона, так и тот не позволит их себе в отношении него. Да и не то, чтобы он пытался выставить Диму святым, а Антона — монстром, который вдруг ни с того ни с сего начал драку. И все же, насколько он знал, Дима, пусть и может быть резок в высказываниях, да и его слова порой могут звучать обидно, но все же не до такой степени. — Я понимаю, что он может быть немного резким или грубым, но, поверь, он не от зла. — А ты так и рад его защитить. — слишком резко и грубо, чем он когда-либо хотел, вдруг говорит Антон, чувствуя, как его сердце заходится в бешеном ритме, а тело бросает в жар от откровенной несправедливости. Он поступил правильно, он поступил по чести, он защитил их отношения, пусть и не самым гуманным способом, хотя, ударить слишком уж наглого и явно уж зарвавшегося Диму, который не понимает, какие темы точно уж не стоит трогать и тем более отзываться о них столь грубо, и где стоит промолчать, не столь уж грубо, да и за слова нужно отвечать. И, вероятно, ему стоило бы осознать, как резко и неоправданно грубо он это сказал, вставая с постели и подходя на шаг ближе к Олеже, прежде чем продолжить почти с презрением и отчаянием, пока его собственное сердце заглушает все разумные мысли в его голове. — Неважно, что он сделает и скажет, ты всегда найдешь ему оправдание, потому что это же Дима, конечно. — Где ты вообще взял это извращение? — мотая головой, пытаясь переварить то, что вообще говорит Антон, что он имеет в виду и на что намекает, повышает тон Олежа, также подступая ближе, едва не упираясь своей грудью в его, потому что комната все же ограничена по площади. В Олеже тоже кипят эмоции, которые мечутся от злости и непонимания того абсурда, который говорит его возлюбленный, до искреннего переживания за него, потому что к таким обвинениям, да и вообще к этой ссоре не вело абсолютно ничего, и то, что Антон по какой-то причине видит проблему в его общении с Димой, напрягает. — Ты как вообще додумался-то до такого? В чем ты меня обвиняешь? Ты думаешь, я изменяю тебе? — складывая руки на груди, сам пошел в откровенные нападки Олежа, фыркая и почти ощетинившись, оскорбляясь от одной только мысли о том, что Антон, которому он никогда не давал никаких поводов для подозрений и которому всегда отдавал девяносто процентов своего внимания, мог так о нем думать. Это ведь просто абсурдно. Антон промолчал, сжимая и разжимая кулаки и глубоко дыша в тщетной попытке успокоиться — он понимал, как его слова могут звучать со стороны, но рациональная его часть упрямо молчала и отказывалась работать, уступая место чувствам. Антону сложно понять, что он сейчас чувствует, и еще сложнее — объяснить, особенно самому родному и любимому человеку, с которым он провел вместе уже много лет. Антон головой понимает, что Олегсей просто и правда искренне рад обзавестись другом, особенно учитывая, что социальные навыки у него сильно ниже, чем у самого Антона, да и самооценка явно занижена, как бы Звездочкин ни пытался это исправить, но все равно то, сколько внимания теперь доставалось не ему, задевало. Олежа для него идеал — самый прекрасный, чуткий и милый человек, который заслуживает всего самого лучшего, которое Антон старался ему дать, и, конечно, он понимает, что Олежа хотел бы найти других знакомых, помимо него, но все же. В университете у него как-то не заладилось — Олежу не травили, конечно, но считали слегка странным и заумным «ботаником», с которым общались или по делу, или из вежливости, да и сам Олегсей был слишком робким, чтобы сделать первый шаг к знакомству с другими людьми. Дима стал первым знакомым, с которым у них не то чтобы общие интересы или увлечения, они вообще ужасно разные и непонятно, как уживаются в одной комнате, но от постоянного взаимодействия с кем-то ему стало легче. И вроде бы Антон должен радоваться за возлюбленного, что наконец-то у него появился знакомый или даже друг, но на душе все равно было неспокойно. Какая-то необъяснимая ревность, что ли, попросту съедала его изнутри — он не мог выносить мысли о том, что Олежа встречается с этим Димой вне университета, что они также куда-то ходят гулять, обсуждают что-то, шутят и живут в одной комнате. Отчасти Антон понимает, что повода для этой ревности нет никакого — он не сомневается в верности своего партнера, он никогда бы не смог даже вслух ему подобное обвинение сказать, но все же эти чувства…их слишком сложно контролировать и держать в узде, как бы он ни старался. — Нет. Конечно, нет. Я доверяю тебе. — все же выдыхая и смотря на Олежу — такого взвинченного и явно нервничающего по этому поводу, в принципе, как и в любой их даже слабой перепалке, говоря более четко и серьезно, не давая ему развить тему того, что он правда может подозревать его в измене. Он знал, что Олежа немного мнительный и беспокойный — он любил его таким, какой он есть, а потому всегда старался быть с ним честным и искренним партнером, пусть порой это сложно — сложно говорить о чувствах, которые тебя переполняют, но которых ты не понимаешь, сложно объяснить, сколько любви и привязанности он хочет излить на Олежу или почему ему сложно долго общаться с Димой «нормально». — Но мне не нравится, как часто ты с ним общаешься. — Антону признаться в этом сложно, поэтому его голос более тихий и глухой, когда он говорит, отступая назад и садясь на постель вновь, ставя локти на колени и упираясь в ладони лицом. Конечно, он понимал, что эти слова могут быть восприняты в штыки или как-то не так, он понимал, что они звучат абсурдно, нелепо и даже настораживающе, но ничего дурного под ними Антон не имел. Он не может ограничивать Олежу, как бы ни хотел, он не хочет заставлять его делать что-то против его воли — он не может заставить его просто переехать к нему и забыть обо всех, кроме него, как бы его извращенная и собственническая сторона ни хотела этого. Олежа хочет общения, хочет вертеться в социальных кругах, ему это нужно, но смириться с этим слишком сложно. — Ты не можешь меня в этом ограничить, Антон. — проводя рукой по лбу, смотря в сторону, словно бы не мог смотреть на возлюбленного в этот момент, устало говорит Олежа. Они возвращались к этому разговору много раз, хоть поводы для споров могли быть разными или вообще не иметь отношения к этому. Антон при любом удобном и неудобном случае поднимал вопрос или переезда к нему, или, в последнее время, слишком уж частого общения Олежи с Димой. Хотя, стоит признать, что Олежа и правда слишком много уж Антону рассказывал о Диме в последнее время. Он был слишком погружен и зациклен на том, что у него наконец-то появился друг, пусть и не такой, как предпочел бы Антон со всеми его замашками, но все же. Поэтому он был перевозбужден и просто хотел поделиться своей радостью, пусть, возможно, перегнул с этим. Он ведь знал, что у Антона с Димой натянутые отношения, но стоит отдать Звездочкину должное, что он хотя бы слушал это и не упрекал Олежу в том, сколько он болтает о Диме, но, вероятно, для него это было слишком, что опять вылилось в эту перепалку. — Я…мне жаль, что я так на нем зациклился, и…я, наверное, могу тебя понять, но ты же знаешь, что я пока не могу переехать к тебе… — Олежа, проведя какое-то время в абсолютном молчании, стараясь привести мысли и чувства в порядок, все же тяжело выдыхает, и его голос вновь становится неуверенным и слегка робким, потому что он понимает, что может быть не прав. С одной стороны, он просто нашел друга и был очень этому рад, но, возможно, он и правда перегнул палку с тем, сколько времени он говорил о Диме, и, возможно, ему стоило бы сбавить обороты, пусть ничего такого уж дурного под своим порывом он не имел. И он не хотел бы, чтобы Антон из-за этого чувствовал себя отодвинутым на второй план, а признать свою ошибку или пойти на уступку не было столь уж сложно. — Мы ведь обсуждали это, помнишь? — мягко напоминает Олежа, подходя ближе к Антону и аккуратно кладя свои руки на его запястья, поглаживая их, чтобы, возможно, придать немного уверенности и успокоить партнера, да и самому успокоиться. Он не хотел раздувать из этого глобальную ссору, и ему всегда хотелось сгладить углы, да и, разве все это не решаемо? Их ситуация не настолько ужасна, чтобы доводить все до истерик, ссор или криков, но у всех бывают плохие дни, и Олежа это понимает, пусть чувства сожаления это не уменьшает. Антон медленно и сдержанно выдыхает, ощущая знакомое прикосновение и пытаясь успокоиться и расслабиться под ним. Он должен был держать это в себе, не должен был бросаться какими-то обвинениями или грубить Олеже, и теперь, постепенно, все еще бушующие чувства в груди уступают место стыду. Он медленно убирает руки от лица, аккуратно беря руки Олежи в свои, утыкаясь в них лбом, все еще стараясь успокоить бушующие чувства. Близость Олежи в принципе всегда помогала ему и успокаивала, словно бы он был метафорическим якорем для него, всегда отрезвляя, и Антон любил его — и за это, и за многие другие черты, которые он мог бы в Олеже перечислять часами. — Я попробую чаще оставаться у тебя, хорошо? С Димой мы все равно видимся на парах, да и он, наверное, будет только рад отдохнуть от моего занудства. — одну из рук аккуратно убирая из чужой хватки, чтобы мягко и любовно погладить Антона по волосам, пока тот, явно расслабившись или хотя бы немного сбросив то напряжение, которое в нем было, придвинулся ближе, обнимая его одной рукой за талию, другой все еще держа руку Олежи, а щекой упираясь в его живот. Тактильность всегда была для них своеобразным маркером того, что все в порядке: когда в любой момент можно подойти, обнять, прикоснуться или поцеловать, проявить любую физическую близость. Это было подсознательно и никогда не обсуждалось вслух — это понятно на интуитивном уровне. Если они когда-то ссорились или спорили, прикосновений не хотелось никому, пока не успокоятся и не будут готовы хотя бы поговорить — иногда Олежа первым подходил, робко начиная какой-то контакт, иногда Антон, но прикосновения — всегда были маркером того, что все хорошо, что на тебя не держат обиды или злости, что тебя вновь эмоционально готовы подпустить и поговорить обо всем, что тревожит. — Ты не зануда. — почти обиженно бормочет Антон, тем не менее, прикрывая глаза и успокаиваясь, пока слушает чужое сердцебиение, пусть слышно его слабо, когда Олежа лишь усмехается на это. Он аккуратно гладит каштановые мягкие волосы Антона, массируя кожу головы, отказываясь признавать, что нечто подобное и для самого Олежи очень даже успокаивающе, стараясь больше сосредоточиться на собственных мыслях, чтобы правильно выразиться. — Я просто шучу, ты же знаешь, да и…для меня — жить вместе, это гораздо более серьезный шаг, я не…извини, я, наверное, просто ещё не готов. — и каждое его слово, которое он подбирал, делая, вероятно, слишком много пауз, пальцами то сильнее сжимая чужие пряди, то наоборот их разжимая и массируя, давалось с небольшим трудом, потому что сколько бы они ни говорили об этом, Олежа все еще чувствовал себя неловко, когда в который раз уже просил Антона повременить с этим его «съехаться». Олежа не знал, почему его так пугает мысль жить вместе, хотя объективных причин он не видел: Антон очень заботливый и любящий, они очень друг друга любят, поддерживают и заботятся друг о друге, у Антона есть все мыслимые удобства, да и Олежа уже оставался у него ночевать, но все равно внутри жил какой-то страх. Страх этой пресловутой «бытовухи», которая может в теории поглотить их совсем и все разрушить, а Олежа этого очень бы не хотел. У него перед глазами был пример родителей, которых эта «бытовуха» сожрала полностью и выплюнула — да, стандартная семья, слава богу, что полная, но от проблем это не спасает. Олеже страшно превратиться в свою мать, которую ему всегда было жаль из-за порой грубых высказываний отца, из-за того, что ее дела по дому и скромная работа с такой же скромной зарплатой воспринимались как должное. Не сказать, что отец не делал ничего, да, он тоже работал, но эмоционально он был холодным и отстраненным, что от жены, что от них с Олей, и, конечно, это оставило свой след. Да, как такового ужасного физического насилия в семье не было, но отец мог придумать жестокие наказания и, в принципе, в воспитании был достаточно строг, и, возможно, это отложилось и на характере Олежи, на его убеждениях, как бы он ни старался отходить от них. И это только по отношению к ним — детям, а между родителями, кажется, вообще не осталось никакой эмоциональной связи спустя столько лет. Они жили вместе то ли по привычке, то ли потому, что удобно было, то ли потому, что их связывали дети. Олежа не помнит, когда родители в последний раз проявляли друг к другу знаки внимания. Все всегда делалось через простое «так надо», а не «я так хочу» или «её это наверное порадует» или «он так давно это хотел, сделаю ему сюрприз». Олежа этого не помнил совершенно и повторять такое в своих отношениях явно не хотел, пусть, вероятно, слишком зациклился на этом глупом «дети повторяют судьбу родителей, хотят они того или нет». Оттого и страх этот, оттого и недоверие, хотя в его отношениях с Антоном объективных причин для таких переживаний вообще нет. Да и сколько таких историй, что после того, как возлюбленные съезжаются, они не справляются с бытом и быстро понимают, что «не подходят друг другу»? Может быть, это все комплексы и детские травмы, но Олеже пока что страшно пробовать. Может быть, когда-нибудь он начнет с малого — оставаться больше, чем на один день, и тщательнее наблюдать за поведением Антона в разных ситуациях, но пока что он морально к этому не готов. — Я люблю тебя, очень люблю, но давай ещё повременим с этим? — Олежа вроде бы понимает, что не должен так бояться реакции Антона, понимает, что ничего дурного тот ему не скажет и не сделает — сомнений в Звездочкине у него не было, но все равно сердце колотится как бешеное. Он все еще старается успокоиться, проводя руками по его волосам, ушам и щекам, когда Антон приподнимает голову, упираясь теперь уже подбородком ему в живот и снизу вверх смотря на него, что делало ситуацию еще более неловкой, но получается плохо, пусть реакция Антона ожидаема. — Как скажешь, любовь моя. — с тихим, благоговейным вздохом говорит Антон, с любовью в глазах глядя на него, чувствуя, как не полностью, но сердце в груди успокаивается, словно конкретно этих очередных «люблю» ему не хватало. Антон осторожно тянется чуть вверх, все еще сжимая в руках талию Олежи, и тот, как и всегда, правильно расценивает чужой намек, наклоняясь и аккуратно целуя Антона в губы — коротко и быстро, а потом еще раз, но уже дольше. Это медленный поцелуй, полный абсолютно искренней любви и привязанности, призванный успокоить их сердца и души. Антон ведет рукой выше от талии Олежи до его лопаток, заставляя его наклоняться и в конечном итоге сесть ему на колени, едва ли разрывая этот поцелуй. Руки Олежи привычно находят свое место на его плечах, пока он целует уголки губ и щеки Антона, позволяя ласкать свою спину, лопатки и подниматься выше к шее, пока поцелуи они вовсе перестают считать, сбиваясь где-то на пятом. Нервозность Олежи постепенно уходит с каждым новым поцелуем, а Антон надеется, что они найдут компромисс и со временем ему удастся вытравить все эти необоснованные комплексы из Олежи, ведь у них еще вся жизнь впереди.