‘истина одержимости’

Эмма жила в небольшой студии, где пахло химикатами и озоном. Все стены были заклеены снимками. Но на них не было пейзажей или случайных прохожих. На каждом кадре была Дженна. Дженна смеется, прикрыв рот рукой. Дженна плачет в кадре «Уэнсдэй», когда камера уже выключена, а эмоция осталась. Дженна спит в такси.Она  не была обычным фотографом. Она была коллекционером. И Дженна Ортега была ее «главным раритетом». Эмма знала каждый изгиб ее губ, каждую тень под глазами, то, как она прикусывает нижнюю губу, когда нервничает. Эмма наблюдала за ней месяцами, изучая ее профиль на фотографиях в журналах, вырезая их и расклеивая на стене своей маленькой студии. Она не верила в судьбу, она верила в светосилу объектива и правильно пойманный угол преломления. Для неё мир состоял из кадров, которые стоило сделать, и визуального шума, который следовало игнорировать. Но когда она впервые увидела Дженну через видоискатель своего Canon на закрытой вечеринке в Нью-Йорке, шум исчез. Дженна Ортега не была просто знаменитостью. В тот вечер, в полумраке бара, освещенная лишь неоновым росчерком «Open», она казалась Эмме ожившим произведением нуарного искусства. Резкие скулы, глубокие, почти черные глаза и эта странная, меланхоличная отстраненность от всего происходящего вокруг. Эмма подошла к красной лампе и опустила свежий отпечаток в кювету с проявителем. На белой бумаге, словно призрак из тумана, начали проступать черты лица. Тот самый момент в переулке. Испуг в глазах Дженны, смешанный с внезапным любопытством. — Идеально, — прошептала Эмма, касаясь кончиками пальцев влажной бумаги. — Ты еще не знаешь, как ты прекрасна, когда боишься. Она не была обычной фанаткой. Она не хотела автограф или селфи. Эмма была одержима эстетикой момента, который принадлежит только ей. Она создавала архив жизни Дженны, о котором сама Дженна даже не подозревала. Эмма обрабатывала снимки часами, вытягивая тени, делая кожу Дженны почти прозрачной, фарфоровой. На её мониторе Дженна жила своей тайной жизнью.