Метроном

Будильник орет в семь тридцать. Этот звук — мой внутренний метроном, безжалостно отсчитывающий секунды заключения. Можно было бы поставить на семь, чтобы понежиться лишние полчаса, почувствовать кожей тепло одеяла и просто поглазеть в потолок, но мать считает, что нежиться — это глупость и расхлябанность, недостойная будущего лауреата. А я уже лет десять не спорю. Проще встать сразу, чем потом выслушивать лекцию о дисциплине великих, стоя перед ней в одних трусах и чувствуя себя бракованным. Телефон на тумбочке высвечивает прогноз: «Питер, облачно, +3». Как будто в этом городе бывает по-другому. Я тянусь, позвоночник хрустит, протестуя против нового дня. Из кухни доносятся привычные звуки: звяканье дорогого фарфора, шуршание крафтового пакета. Значит, мать уже купила что-то новое к завтраку. Будет сюрприз. Обычно сюрпризы у нее — это либо что-то запредельно полезное, либо то, что я обязан съесть с благодарным лицом. В коридоре дубняк. Батареи топят так себе — старая квартира, пятиметровые потолки, огромные окна. Зимой тут вечный ледник. Накидываю халат и на автопилоте бреду в ванную. Чистить зубы, смотреть в одну точку на трещине в кафеле — это мои законные пять минут тишины. В голове пока пусто, режим «наследника музыкальной династии» еще не загрузился. Это лучшее время за день. — Антон! Завтрак готов! — голос матери доносится из кухни. Четкий, выверенный, как по нотам. Без шанса на «еще пять минуточек». — Иду. Наша кухня могла бы служить декорацией к фильму о жизни старой петербургской интеллигенции: люстра тяжелая, старинная. Стол дубовый, настоящий царь-стол, за которым можно было бы пировать вдесятером, но сидим только мы вдвоем. Обои кремовые, еще советские, но такие добротные, что мать говорит: «Менять рано, и так сойдет». На самом деле она просто привыкла, что вещи здесь живут дольше людей. На столе сегодня реально сюрприз: яйцо пашот, ломтики авокадо, тарелка с творогом и медом, и зеленый чай. Мать сидит напротив, подперев подбородок рукой. Она смотрит, как я сажусь, как беру вилку. Смотрит так, будто я сейчас совершу преступление: уроню прибор, откушу не с той стороны или просто буду недостаточно восторженно жевать это чертово авокадо. — Попробуй, Антон. Это очень сбалансированный завтрак. Я откусываю. Нормально. Даже вкусно, если абстрагироваться от того, что меня сканируют рентгеном. — Спасибо, мам. Очень вкусно. Она кивает, но не расслабляется ни на секунду. — Сегодня прослушивание к конкурсу Чайковского. Ты же помнишь? В одиннадцать, класс профессора Ковалёва. Я договорилась, чтобы тебя послушали вне очереди. Дмитрий Борисович — очень занятой человек, он делает нам одолжение. Как будто я мог забыть. Она напомнила об этом вчера пять раз перед сном и еще столько же за неделю. — Помню я, мам. Помню. — Ты должен быть в форме, — продолжает она, игнорируя мой тон. — Я вчера слушала, как ты играл. Ты опять начал спешить в кульминации. Не надо гнать, Антон. Рахманинов — это не гонка на выживание и не сухая техника. Это душа. Ты должен чувствовать то, что играешь. Она говорит про душу, а я смотрю, как пар от чая медленно поднимается к лепнине на потолке. «Душа». Если бы я сыграл с той душой, которая у меня сейчас внутри, меня бы вышвырнули из консерватории со справкой. Моя душа сегодня хочет просто закрыться в комнате и не видеть ни одного рояля в радиусе километра. А пальцам пофиг — они просто делают механическую работу, на которую их натаскивали годами. — Я постараюсь, — выдавливаю я. — Не старайся. Сделай. Ты должен быть лучшим, Антон. Не для меня — для себя. — Она делает паузу, отворачивается к окну, где в сером небе вязнут чайки. — Ты же знаешь… Дмитрий в твоем возрасте уже… Она замолкает. Не договаривает. Никогда, черт возьми, не договаривает до конца. Раньше фраза звучала как «Дима в твоем возрасте уже выступал с оркестром в Берлине» или «Дима уже объездил пол-Европы». Теперь она просто говорит: «в твоем возрасте уже…» и зависает в этой пустоте. И я зависаю вместе с ней. Про Диму мы не говорим. Никогда. Он просто есть где-то там, в прошлом, огромной тенью, а здесь — только эта пауза, в которой можно задохнуться. Я молча жую. Мать тоже молчит, но я кожей чувствую, как она меня оценивает. Буравит взглядом. — Антон, ты побрейся сегодня, — наконец говорит она. — Щетина неопрятно смотрится. Комиссия — люди старой закалки, они обращают внимание на такие вещи. — Хорошо. — И рубашку погладь синюю. Ту, что я купила в прошлом месяце. Она подчеркивает серьезный настрой. — Поглажу. Это диалог двух автоматов. Только у автоматов проще — у них в системе нет этого фонового шума из чужих ожиданий. Ожидания Алины Воронцовой висят в воздухе кухни, как этот пар от чая. Тяжелые. Плотные. Ими можно подавиться вместо завтрака. Заканчиваю есть. Убираю тарелку в мойку сам, без напоминания. Просто чтобы не слышать: «Антон, положи в посудомойку, ты что, не видишь, что я занята?». Иду в свою комнату. Комната — мой бункер. Огромный черный рояль занимает половину пространства. Мать считает, что рояль — это центр вселенной, алтарь, а всё остальное — кровать, шкаф, стул — это так, досадная необходимость. Книжный шкаф забит нотами, со стены строго смотрит портрет Баха. На подоконнике стоит кактус. Единственный живой объект, которому на всё плевать. Я поливаю его раз в месяц, а он всё равно живет. Упрямый, колючий гад. Иногда я ему завидую. Я сажусь на кровать, включаю телефон, листаю ленту. Однокурсники постят мемы про сессию, кто-то продает лишний билет на Спивакова, у кого-то вчера была пьянка на Рубинштейна. Обычная жизнь обычных людей. Кто-то влюбился, кто-то расстался, кто-то просто счастлив, что сдал зачет по гармонии. А я смотрю на них и чувствую себя инопланетянином. У них там какая-то своя живая движуха, а я просто прохожу мимо. Не потому, что я лучше, а потому, что не знаю, как в это вписаться. Мать всегда говорила: «Друзья — это отвлекающий фактор, Антон. У тебя есть музыка». И вот я здесь. В бункере. С кактусом. Я даже не знаю, фактор это или я просто бракованный от рождения. Вспоминаю про синюю рубашку. Достаю. Гладить — то еще удовольствие, но руки помнят алгоритм: воротник, манжеты, спинка. Утюг шипит, пар валит в лицо. Чтобы не сойти с ума от тишины, включаю в наушниках что-то максимально тяжелое. Металл — это хорошо. Он просто глушит всё остальное, выбивает из головы мысли о Рахманинове и профессоре Ковалёве. Консерватория — это пятнадцать минут пешком до Театральной площади. Каменноостровский проспект, мост через Неву. Сегодня ветер просто пиздец какой-то. С реки дует так, что шапку приходится придерживать зубами. Я натягиваю капюшон пониже, ускоряю шаг. Мимо несутся люди с портфелями, машины сигналят, город живет своей суетой. Я останавливаюсь на мосту. Смотрю вниз. Вода свинцовая, тяжелая, волны зло хлещут по граниту. Димка любил тут стоять. Мог просто зависнуть на полчаса, глядя в эту муть. Говорил: «Антох, слушай, как вода дышит. В ней ритм другой, не академический». Я тогда не понимал, мне было пофиг. А теперь вот слышу. Вода дышит тяжело, с хрипом. Как будто Питер — это старик, который скоро кончится. Отворачиваюсь. Иду дальше. В консерватории всё привычно: пахнет деревом, полиролью и вечным, концентрированным страхом студентов перед зачетами. В коридорах гулко, шаги разносятся эхом. С третьего этажа доносится визг скрипки — кто-то пилит гаммы так, будто от этого зависит его жизнь. Наверное, так и есть. Подхожу к классу Ковалёва. Дверь закрыта. Изнутри слышно Шопена. Ноктюрн. Играют красиво, чисто, но… твою мать, как же сладко. Слишком много патоки, переслащено, как дешевый торт. Я прислоняюсь к обшарпанной стене, жду. Ладони становятся липкими. Знакомая история. Ноги ватные. Всегда перед выходом к «великим». Это уже как закон физики. Стою, сжимаю и разжимаю кулаки, пытаюсь дышать по схеме, которую подсмотрел в интернете. Не помогает. Мать говорит: «Волнение — это адреналин, используй его для экспрессии». Использую, блядь. Только вместо экспрессии у меня паралич и желание провалиться сквозь этот паркет. Дверь открывается. Выходит первокурсник с пылающими ушами, пробегает мимо, не глядя. Ковалев машет рукой из глубины кабинета: — Следующий! Захожу. Класс светлый, окно выходит во двор-колодец, на стене напротив висят уродливые блоки кондиционеров. Рояль черный, блестит так вызывающе, будто его только что искупали в масле. Ковалёв сидит в глубоком кресле, нога на ногу, в руках — вечный карандаш. Смотрит на меня исподлобья, оценивающе. — Воронцов? Садись. Рахманинов, прелюдия соль-диез минор. Слушаю. Киваю, сажусь на банкетку. Крышка рояля открыта, клавиши — белые, холодные зубы. Ждут. Я кладу руки. Они не дрожат, но внутри всё сжалось так, что трудно вдохнуть. Сука, это же чувствуется. Я прямо ощущаю, как Ковалев уставился на мою спину. Сейчас скажет что-нибудь ядовитое про нервную систему. Но он молчит. Ждет. Выдох. Начинаю. Первые аккорды — тяжелые, как этот город за окном. Бах, бах, бах. Пальцы делают своё дело. Я не думаю о музыке, я просто выполняю программу. Техника отточена до автоматизма, до тошноты. Мать выбила из меня всё человеческое, оставив только безупречные рефлексы. Руки бегают по клавиатуре, как заведенные. Где-то на середине я проваливаюсь в свой обычный транс. Сознание отключается, остается только звук. Я слышу, что играю чисто. Все ноты на месте, динамика выдержана идеально, как в учебнике. Но внутри — вата. Пустота. Как будто я — это не человек, а музыкальный автомат: кинули монетку — выдал Рахманинова. Кульминация. Я помню наставление матери: «Не спеши!». И я не спешу. Давлю на клавиши с рассчитанной силой. Потом спад, тишина, финальный аккорд. Всё. Убираю руки. Дыхание наконец выравнивается. Ковалёв молчит долго. Секунд десять просто стучит карандашом по подлокотнику. Этот звук бьет мне прямо в виски. — Технически безупречно, Воронцов. Ни одной фальшивой ноты. Темп выдержан идеально. — Он смотрит на меня в упор, и в его глазах я вижу бесконечную усталость. — Но боже мой, как это скучно. Смертельно скучно, Антон. Ты играешь так, будто покойника хоронишь, а не живую музыку исполняешь. Где надрыв? Где боль? Рахманинов — это крик души, а у тебя — инструкция по эксплуатации бытовой техники. Я молчу. А что я могу сказать? Что моя душа сегодня взяла отгул? Или что её вообще нет, а есть только набор правил от Алины Воронцовой? — Ладно, — он вздыхает и делает пометку в журнале. — Иди. Для конкурса, может, и прокатит — там любят «чистоту». Но если хочешь быть музыкантом, а не ремесленником, тебе придется найти в себе хоть каплю живого чувства. Свободен. — Понял. Спасибо, — киваю я и выхожу, чувствуя, как горит лицо. В коридоре, конечно же, стоит мать. Сложила руки на груди, спина прямая, как струна. Ждала. — Ну? — спрашивает она одними губами. — Нормально. — Что Ковалёв сказал? Конкретно? — Сказал, техника хорошая. Что всё чисто. Она не верит. Я вижу это по тому, как дергается уголок её губ. Она чует правду за версту. Но здесь, при людях, она не будет устраивать разбор полетов. Только поджимает губы еще сильнее. — Пойдем домой. Пообедаем и разберем твою игру. Каждую фразу. Дома — идеальный обед. Куриный суп, котлеты на пару, пюре без единого комочка. Мать почти не ест, только наблюдает за мной. Я чувствую себя подопытной крысой под микроскопом. — Рассказывай, — говорит она, когда я откладываю вилку. — Что рассказывать? Сыграл. Он сказал, что скучно. Что я «ремесленник». Голос матери мгновенно становится ледяным. — Скучно? В каком это смысле — скучно? Ты играл так, как я тебя учила? С правильным дыханием? С фразировкой? — Я играл ровно так, как ты учила, мам. Не спешил в кульминации. Все оттенки соблюдал. — Тогда почему скучно?! — она почти кричит, ударяя вилкой по тарелке. Звук резонирует у меня в черепе. — Антон, я не понимаю. Ты вкладываешь хоть что-то от себя? Ты думаешь о том, какая трагедия в этой прелюдии? Рахманинов — это боль, это разрыв аорты, это Россия! Это… — Мам, — перебиваю я. У меня больше нет сил это слушать. — Я не знаю, чего он хотел. Я сыграл чисто. Без ошибок. Что еще нужно от меня? — Без ошибок — этого мало для того, чтобы носить нашу фамилию! Твой брат в твоем возрасте… Она осекается. Снова. Пауза накрывает кухню тяжелым пыльным мешком. В тишине слышно только, как громко тикают часы на стене. — Ладно, — мать встает, начинает резко убирать тарелки. Грохот фарфора о раковину звучит как выстрелы. — Вечером еще позанимаешься. Три часа. Этюды Черни. Ты их совсем запустил, техника стала «грязной». — Я не запускал. Я играю их каждый день. — Значит, играй в два раза больше. Ты должен играть их во сне. Ступай. Я ухожу в свой «бункер». Сажусь за рояль, открываю Черни. Эти сухие, механические упражнения сейчас — единственное, что мне подходит. Пальцы бегают по клавишам, а я смотрю в окно, на наш двор-колодец. Там темнеет. В окне напротив загорается свет — какая-то женщина готовит ужин, у нее на плече сидит кот. Обычная жизнь. Там, за стеной этой квартиры, люди просто живут. Я играю этюд и вдруг ловлю себя на дикой мысли: а что, если я сейчас просто встану и уйду? Возьму куртку, ключи и просто выйду из дома. Сяду в первый попавшийся автобус. Уеду на вокзал, куплю билет до Мурманска или до Москвы — плевать куда. И буду там играть в переходах, как тот парень с гитарой. Или вообще не буду играть. Пойду грузчиком, дворником… Буду просто валяться на набережной и смотреть, как течет вода. Без графиков. Без «должен». Мысль дурацкая, детская. Я даже усмехаюсь сам себе. Куда я пойду? У меня кроме этой музыки и этого «Стейнвея» ничего нет. Я ничего не умею. Мать права. Музыка — это моё всё. Просто иногда так хочется, чтобы это «всё» принадлежало мне, а не ей. За стеной слышны её шаги. Размеренные, четкие. Сейчас придет с «мировым соглашением». Точно. Дверь открывается без стука. Мать стоит на пороге, в руках — чашка с чаем. Пахнет мятой. — Антон. Пей, пока горячий. С мятой, для нервов полезно. Я беру чашку. Она теплая. Мать садится на стул рядом, смотрит на меня уже без злости, скорее с какой-то пугающей нежностью. — Антош. Я же понимаю, что тебе тяжело. Но ты должен осознать: это всё для твоего блага. Чтобы у тебя было будущее. Чтобы ты… ну, состоялся. Чтобы не пропал. «Чтобы ты не закончил как Дима». Она этого не говорит, но эти слова забиты в подтекст, как гвозди. — Я знаю, мам. — Ты очень талантливый. Даже больше, чем… ну, ты понимаешь. Просто надо работать. Стиснуть зубы и работать. Не ныть. Понял? — Понял. Она гладит меня по голове. Рука у нее сухая, теплая, но я чувствую её вес как пудовую гирю, прижимающую меня к полу. Я сижу и терплю, пока она не уходит. Дверь закрывается. Я остаюсь один. Пью чай, смотрю на кактус. Ему вообще поебать на Рахманинова, на конкурс Чайковского и на мои страдания. Он просто живет в своем горшке и копит колючки. Красавчик. Я ставлю чашку, подхожу к шкафу. Там, за тяжелыми томами Бетховена, спрятана коробка из-под кроссовок. Старая, пыльная. Достаю её, открываю. Внутри — винил. Димкины пластинки. Весь этот «запретный» джаз, который он собирал годами. Майлз Дэвис, Колтрейн, Чет Бейкер. Он слушал их по ночам, когда мать думала, что он спит, видя сны о классических триумфах. Я достаю пластинку «Kind of Blue». Димка говорил: «Слушай, Антох, тут каждый звук — это глоток чистого воздуха. Они не играют по нотам, они просто живут в моменте. Это и есть настоящая музыка». Я опускаю иглу на старый проигрыватель, который прячу под кроватью (мать уверена, что я его выкинул). Слышен мягкий треск, а потом — труба. Грустная, низкая, как тот ветер с Невы. Я закрываю глаза. В голове всплывает Димка. Как он улыбался, когда у него получалось что-то «не по правилам». Как он закатывал глаза, когда мать заводила свою пластинку про дисциплину. Как он садился за этот самый рояль и выдавал что-то дикое, джазовое, живое. А я сидел рядом и смотрел на его летающие пальцы. Я обожал его. И я до сих пор ему завидую — он хотя бы успел попробовать быть свободным. Теперь его здесь нет. Есть только этот винил и ощущение, что я живу не свою жизнь. Что я — это просто эхо, которое пытается повторить оригинал, но получается только «скучно» и «технично». Джаз играет, за окном совсем стемнело, в квартире тишина. А я сижу на полу и слушаю, как дышит чужая свобода. Потом я аккуратно убираю пластинку, прячу коробку за Бетховена. Ложусь на кровать, смотрю в потолок с лепниной. Красивый, высокий, но такой чужой. Всё здесь чужое. Завтра будет новый день. Тот же будильник, тот же завтрак, тот же Рахманинов. Тот же круг. Но где-то глубоко внутри, там, где еще звучит труба Майлза Дэвиса, живет одна маленькая, слабая мысль: а вдруг? Вдруг я тоже когда-нибудь научусь не просто играть, а жить? Но тут за стеной слышится голос матери: «Антон, ты почему не занимаешься? Я не слышу инструмента!». И мысль тут же гаснет.