Метроном

На кухне пёрло пирожками так, что слюни до пола. Это, блядь, лучший запах в мире. Не мамины поддельные французские духи, от которых в носу свербит, а реальный домашний стафф. Капуста, лук, жареное тесто — святая троица. Баба Шура у плиты колдует, она у нас ранняя птичка, даже в выходные. Говорит: «Чем больше спишь, тем быстрее жизнь профукаешь». А по мне так наоборот: во сне хотя бы не видишь эту муть за окном. Но спорить с ней — гиблое дело, проще сразу застрелиться из веника. Я сидел, закидывался гречкой с вчерашней котлетой. Вкусно, но в горло уже не лезло. Баба Шура приземлилась напротив, пододвинула тарелку с пирожками. Я, понятно, сразу один захапал — рука сама потянулась, как натренированная. — А это, Владушка, классика, — начала она, и я приготовился слушать. — Мой-то покойник, царствие ему небесное, за такие пирожки душу готов был продать. С завода придет, руки в мазуте, злой как черт, а я ему — пирожок. Сядет, жует, молчит. И всё, мир в доме. Счастье, оно же в простых вещах, внучок. Я кивал, делая вид, что слышу это в первый раз. Историю про мужа-работягу я знал наизусть, мог бы с любого места подхватить. У бабы Шуры это как заезженная пластинка: печет пирожки — заводит шарманку. Традиция, хуле. — С утра до ночи вкалывал, — продолжала она, подперев щеку рукой. — Я ему: «Сеня, поберег бы ты себя», а он: «Надо, Шура, семью кормить». А теперь вот… одна я осталась. Все разбежались. — Ну чего вы, баб Шур, — я накрыл её ладонь своей. Рука у неё сухая, в морщинах, как старый пергамент. — Я же здесь. Живой, здоровый, почти не кусаюсь. Она улыбнулась, и морщинки у глаз так по-доброму собрались. — Ты — да. Ты у меня золотой. А мать твоя всё бегает, всё ищет чего-то. Своя жизнь у неё, колючая. А мне бы тишины… Договорить она не успела. В коридоре так бахнуло дверью, что у соседа сверху, небось, штукатурка в суп посыпалась. Мать приперлась. Она ввалилась на кухню прямо в пальто, не разуваясь. От неё сразу потянуло хлоркой и какой-то казенной серостью — видать, смена на уборке выдалась та еще. Вид у неё был — краше в гроб кладут: глаза красные, мешки под ними как у панды. Она влезла в холодильник, чего-то там поискала, сморщилась и обернулась ко мне. Взгляд — тяжелый, как бетонная плита. — Привет, мам, — сказал я, стараясь не нагнетать. — Привет, — бросила она и сразу в лоб, без прелюдий: — Опять дома сидишь? Работу нашел нормальную, или всё струны дерешь? — Я работаю, мам, — выдохнул я. — Вечером в переходе. Ты же знаешь, там сейчас сезон, народ на драйве, монеты кидают. — Ой, не смеши мои тапки! — она грохнулась на табуретку и начала стаскивать ботинки. — В переходе… Это по-твоему работа? Это позорище, Влад. Пошел бы на завод, как люди, или водителем. Вон, Колька из третьего подъезда уже на иномарку копит, а ты… — Алл, ну хватит тебе, — вписалась баба Шура. Когда надо, она могла выдать такого «генерала», что все по струнке вставали. — Дай парню поесть. Не пьет, не колется, вон какой молодец. — А вам, Шура, лишь бы защищать! — мать вскинулась. — Ему двадцать два года! А он в переходе стоит как бомж, в косухе своей драной. Образования нет, будущего нет. Кто он такой вообще? — Музыкант он, — твердо отрезала баба Шура. — У него искра божья. — Искра! — мать скривилась, будто лимон целиком захавала. — Искра коммуналку оплатит? Мы втроем в одной комнате жопами толкаемся, а он всё про таланты… Я встал. Внутри всё закипело так, что в ушах зазвенело. Обидно было — капец. Она же ни хрена не видит. Не видит, как я пальцы в кровь разбиваю, как слова из себя выжимаю. Для неё если спина не согнута под мешком — значит, ты бездельник. — Мам, хорош, — сказал я, стараясь не сорваться на крик. — Я понял. Я — дно, я позор, я не сын, а недоразумение. Давай завтра доругаемся, а? У меня уже лимит на негатив исчерпан. — Ты еще и хамишь? — она вскочила, пальто распахнулось, из-под него вылез этот вечный рабочий фартук. — Я на двух работах полы мою, чтоб ты жрал, а он мне… — А я не просил! — заорал я так, что баба Шура вздрогнула. — Я не просил тебя убиваться! Я сам себя прокормлю, и тебя прокормлю, если надо будет! Просто ты, блядь, не хочешь видеть, что я другой! Голос сорвался, в горле пересохло, будто я весь матч без воды пробегал. Тишина наступила такая, что слышно было, как тараканы у соседей советуются. Мать смотрела на меня, и в глазах у неё была такая усталость, что мне на секунду стало тошно от самого себя. Но отступать было поздно. — Извини, — буркнул я тихо. — Просто заебало всё. Я чмокнул бабу Шуру в щеку — она у неё мягкая, пахнет теплом и тестом. — Спасибо, баб Шур. Пойду я. Вылетел из кухни, даже не глянув на мать. Проскрипел по коридору, мимо тусклой лампочки, которую жадный сосед вкрутил. В своей комнате упал на кровать. В башке — каша. Мать никогда не поймет, что музыка — это когда у тебя внутри всё вибрирует вместе со струнами, а не когда ты шваброй машешь. У неё жизнь серая была, как ленинградский асфальт. Батя бухал, потом слился в туман, она одна лямку тянула. Я её не виню, честно. Просто иногда хочется, чтоб она замолчала и послушала, как я играю. Но, видать, не в этой жизни. Тут телефон пиликнул. Глеб, басист Марка, пишет: «Здорово, Горелов. В пятницу в „Джазе“ будет жарко, наши выступают. Хочешь на разогрев? Марк вроде не против твоего стиля, если заявку кинешь — может срастись». Я усмехнулся. Вот это уже разговор. «Ок, гляну, — отстучал я. — Если бабки будут, заскочу». Глеб в ответ: «Бабки — пыль, драйв — это всё!». Драйв, ага. Посмотрел бы я на твой драйв, когда у тебя в холодильнике только гречка и пирожки. Листанул ленту дальше. Лерка фотки новые выложила. Красивая, зараза. Глаза такие, что сразу хочется все деньги в переходе оставить, лишь бы она улыбнулась. Надо будет её выцепить… Или не надо? Опять я за старое. Мы ж договорились — чисто фан, никакой драмы. В комнату тихонько просочилась баба Шура. Принесла чай и еще пару пирожков. Золотой человек. — На, ешь, — шепнула она, присаживаясь на край. — А то на гречке-то далеко не уедешь. На мать не обижайся, Владушка. Она любит тебя, просто по-своему, коряво. Жизнь её побила. — Да знаю я всё, баб Шур, — я вгрызся в пирожок. — Только обидно. Будто я болезнь какая-то. „Иди грузчиком“… А я музыку люблю. — И люби, — она погладила меня по голове. — Я в молодости тоже в хоре пела, голос был — заслушаешься. Да вот… замуж, дети, бытовуха. Всё в песок ушло. А ты не бросай. Слышишь? Не бросай. Я посмотрел на неё. Единственный человек, который не считает меня клоуном с гитарой. — Не брошу, — улыбнулся я. — Куда я денусь-то с этой подводной лодки. Она ушла, а я остался доедать. В голове прояснилось. Нахер депрессию! Сегодня же футбол во дворе, пацаны в шесть собираются. Надо выплеснуть всё это дерьмо, иначе крыша съедет. Обулся в старые кеды, схватил гитару, дернул струну — звук чистый, живой. Кайф. Прошмыгнул мимо кухни (мать, походу, уже дрыхла) и на волю, на лестницу. Сво-бо-да! Во дворе уже был кипиш. Пацаны гоняли мяч, ворота из курток — всё по классике. Солнце где-то там за тучами стеснялось, но воздух после дождя — чистый, с привкусом мокрого асфальта и жженых листьев. — О, Горелов выполз! — заорал Колян. — Мы думали, тебя гитара съела! — Хрен там! Давайте мяч! Я ворвался в игру, и всё остальное просто стерлось. Никаких коммуналок, никаких маминых криков. Только пот, крики, пасы и драйв. Я носился как наскипидаренный, финтил, матерился, когда мазал, и орал от восторга, когда вколачивал гол. Влетел в ворота, перепрыгнув через Коляна — Гол! Красота! После матча сидели на лавке, мокрые, довольные. Колян протянул воду. — Слышь, Владос, — сказал он, вытирая рожу. — А че ты реально всё с этой музыкой? У нас на стройке место есть, бабки нормальные, живые. Чего ты в переходах киснешь? Я глянул на него. Парень он ровный, но мы с разных планет. — Стройка — это не мое, Коль. У меня руки под другое заточены. — Ну смотри, — он пожал плечами. — Любовь любовью, а жрать охота всегда. Я кивнул, но уже не слушал. Колян свалил, а я остался смотреть, как небо над Питером темнеет, превращаясь из розово-серого в густо-синий. Зажглись первые фонари, и их свет поплыл по лужам. Тут мимо Глеб прошел. Увидел меня, вытащил наушник, заржал. — Горелов, ты че тут, меланхолию ловишь? А я тебя в «Джазе» жду. Короче, заявку кидай, Марк новую программу обкатывает, ему разогрев нужен дерзкий. Твой «Метроном» зайдет как родной. — Подумаю, — кивнул я. — Спасибо за наводку. — Давай, Владос, не тупи. Шанс-то один бывает. Бывай! Он ушел, а я сидел и смотрел на светящиеся окна. За каждым — своя история, свои трагедии. А у меня своя. И я её, блядь, допишу до конца. Вернулся домой. В коридоре тишина — мать спит, баба Шура у телека залипает. На кухне — тарелка с пирожками, заботливо прикрытая салфеткой. Взял один, жую, смотрю в окно. Холодильник гудит как реактивный двигатель. Вспомнил мать. Жалко её, конечно. Но я не буду грузчиком. Я ей покажу, что музыка — это не баловство. Может, не стадион, но покажу. Телефон пискнул — Лерка: «Влад, сегодня в клубе тусим, ты как?». Улыбнулся. Ну вот, а я еще сомневался. Надо идти. Футбол, музыка, Лерка и пирожки. Сегодня карта легла. «Буду. Жди», — напечатал я. Главное — не проебать этот шанс. И я, кажется, вцепился в него крепко.