Метроном

Неделя. Семь дней, которые превратили мою жизнь в полное дерьмо. Сначала я просто офигел. Ну серьезно? Он что, реально меня игнорит? После всего, что было? После того как я ему раскрылся, можно сказать, а он мне, после этого поцелуя… Я думал, мы хотя бы поговорим. Ну там: «Чувак, извини, я не хотел» или «Давай забудем». Хотя нет, «давай забудем» — это было бы еще хуже. Но тишина — это просто пиздец. Первый день я еще держался. Думал: ладно, переваривает человек. У него там в голове свои тараканы, консерваторские, с дипломами. Пусть подумает. Звонить не стал — решил, что не буду навязываться. Сидел в телефоне, тупил в ленту, а сам краем глаза держал мессенджер. Уведомления приходили от Глеба, от Катьки, от какой-то Светки. А от Антона — пустота. Как в переходе ночью, когда эхо уже разбежалось, а ты остался один. К вечеру начало подбешивать. Ну блин, Воронцов, ты чего? Я ж тебя не трахнуть пытался насильно. Я ж по-человечески… Ладно, по-человечески или не очень, но ты ж там тоже не столбом стоял. Я же чувствовал, как ты дышишь. Как у тебя сердце колотится. Не могло же мне это всё показаться? Второй день я начал долбить ему в мессенджер. Сначала нейтрально: «Антон, привет. Ты как?» Прочитано. Молчит. Я через пару часов: «Чего молчишь? Обиделся, что ли?» Прочитано. Тишина. Ну, думаю, может, занят, может, завал в консерватории. Мать, наверное, совсем замучила. Ладно, подожду до завтра. На третий день я психанул. Набрал. Гудок, второй, третий… Сброс. Я еще раз. Сброс. Потом еще, еще — пока не пошли короткие и голос не сказал, что абонент временно недоступен. В игнор, значит, поставил. Сука. Это было так обидно, что я даже не сразу нашел слова. Обида — вообще не мое. Я привык, что меня либо любят, либо терпят, либо посылают сразу и в лицо. А тут — пустота. Это было унизительно. Я прошелся по комнате, наступил на гитарный медиатор. Подобрал, покрутил в пальцах. Вспомнил, как Антон сидел за этим долбаным роялем, как показывал мне аппликатуру. Как мы сидели в кафе с Катькой, и он впервые расслабился и даже улыбнулся. А потом — на кухне у бабы Шуры, с его затравленным, но настоящим взглядом. Как он рассказывал про мать, про брата. И я полез к нему со своим поцелуем. Может, реально перегнул? — Твою мать, Горелов, — сказал я сам себе. — Ты идиот. Четвертый день превратился в какую-то липкую хрень. Ходил в переход, играл, но музыка не шла. Люди кидали мелочь, я даже не считал. Просто перебирал струны, смотрел на лица, которые текли мимо, и думал только об одном: что там у него в башке? Чего он боится? Меня? Себя? Своей матери? Или того, что это может быть чем-то большим, чем просто перепихон? Чем-то, чего я так старательно избегал? И тут накрыло. Со всей дури. Как будто я сам себе врал все это время. Про то, что «чувства — не мое», про то, что «секс — просто механика». С Антоном всё было не «просто». Мне было важно, что он думает. Важно, как он смотрит, когда я пою «Метроном». Важно, что он вообще есть. Я не хотел затащить его в постель. Я хотел, чтобы он перестал дрожать. Чтобы он смотрел на меня не с этим вечным испугом, а так, как тогда на кухне у бабы Шуры — удивленно, тепло. Мне, блядь, нужен был он. Целиком. С его тараканами, с его долбаной консерваторией, с матерью-профессоршей, с этой тенью брата. Я впервые в жизни хотел не просто кого-то поиметь, а быть с кем-то. И это открытие было таким пиздецово страшным, что я даже не знал, радоваться или срочно искать ближайшую психиатрическую лечебницу. — Влад, ты че там, к мебели примерз? — Глеб выдернул меня из размышлений на репетиции. Мы были в подвале на Васильевском. Глеб сидел за басом, Марк, как всегда мрачный, за пультом. Катька пристроилась на продавленном диване, делая вид, что листает ноты, но на самом деле пожирала глазами Марка. Я притащился сюда, надеясь, что работа выбьет из головы эту дурь. Не выбила. — В смысле? — моргнул я, выныривая. — В прямом. Ты в куплете уже третий раз лажаешь. Вступление пропустил, ритм сбил. Марк сейчас лопнет, — Глеб кивнул в его сторону. Марк и правда смотрел на меня так, будто я ему денег должен. — Горелов, — его голос резанул по тишине. — Ты где витаешь? Мы за два часа ни хрена не сделали. Я промолчал. А что я мог сказать? Что я, блядь, влюбился в пианиста-заучку с трясущимися руками, а он меня игнорит? Сказать такое Марку, который даже баб не подпускает? Да он бы меня просто вышвырнул. — Давай с начала, — буркнул я, вцепившись в гитару. Мы начали сначала. Я пытался сосредоточиться, но лицо Антона стояло перед глазами. Как он тогда выбежал из моей комнаты, как споткнулся в коридоре… И пальцы опять поехали не в те аккорды. — Стоп! — Марк грохнул ладонью по столу так, что Катька вздрогнула. — Всё. Нахуй. Иди проветрись, Горелов. Ты сегодня бесполезен. Глеб присвистнул. — Ого, Марк, ты полегче. Может, у человека муза ушла? — Муза у него, — Марк скривился. — Иди, Влад. Завтра придешь с нормальной головой. Или не приходи вообще. Мне было пофиг. Правда. Я бросил гитару в чехол, кивнул Катьке, которая смотрела на меня с каким-то странным выражением, и вышел. На улице уже смеркалось. Питерский ветер, вечный и злой, сразу залепил в лицо мелкой противной моросью. Я закурил, привалившись к стене. В груди было пусто и холодно. Тоска, сука, натуральная тоска, которую я раньше только в песнях описывал, а теперь сам в ней плавал, как говно в проруби. И тут меня переклинило. Нахрен всю эту рефлексию! Он что, думает, можно вот так просто взять и вычеркнуть человека из жизни только потому, что у него в башне тараканы устроили парад? Нет, Воронцов, так не пойдет. Завтра пойду в консерваторию. Просто буду караулить у входа. И пусть только попробует сбежать. Весь следующий день я убил на ожидание. Проторчал у консерватории часа три. Сначала думал, что он выйдет после пар, но народ валил толпами, а его всё не было. Курил одну за одной, пил кофе из автомата в подворотне и чувствовал себя последним лохом. Идиот с плакатом под дверями школы. Только плаката не хватало. Я уже начал думать, что он залег на дно до конца семестра, когда вдруг увидел его. Антон вынырнул из-за тяжелых дверей. В длинном пальто, с дурацким шарфом до самых глаз, с папкой, прижатой к груди. Он шел быстро, глядя в асфальт, будто пытался стать невидимым. У меня внутри всё подскочило. И злость, и облегчение, и какая-то дикая радость, что он есть, что он живой. Я выбросил бычок и двинулся наперерез. Он заметил меня, когда между нами оставалось метра три. Дернулся, как от удара, сделал шаг в сторону, пытаясь обойти. Ну уж нет. — Попался, — я схватил его за локоть. Крепко, чтоб не вырвался. Он был холодный. Даже сквозь пальто я чувствовал, какой он напряженный, как натянутая струна. Антон дернулся, пытаясь освободиться, но куда там. — Пусти, Влад, — голос тихий, сиплый. — Мне домой надо. — Надо — значит поедем, — отрезал я и, не отпуская, рванул к дороге. Какое-то такси тормозило на светофоре. Я выскочил прямо перед ним. Водила, мужик лет пятидесяти с сонной мордой, притормозил и опустил стекло. — Ты че творишь, парень? Я открыл заднюю дверь и буквально затолкал Антона внутрь. Сам плюхнулся рядом и захлопнул дверь. — Поехали, шеф. — Куда? — водила смотрел в зеркало заднего вида с подозрением. Еще бы: двое мужиков, один толкает другого в машину, вид у обоих неадекватный. — Адрес, — я повернулся к Антону. — Говори адрес. Антон сидел, вжавшись в дверь, и смотрел на меня так, будто я его сейчас резать буду. Глаза огромные, испуганные. Но я не отводил взгляда. Просто смотрел и ждал. — Петроградская… Каменноостровский, — выдохнул он наконец. — Дом… — Слышали? — перебил я водилу. — Каменноостровский. Поехали. Такси тронулось. В салоне повисла тяжелая, густая тишина. Водила включил радио, какая-то попса заиграла, но он быстро сделал потише. Видимо, понял, что тут не до песен. Я сидел и краем глаза разглядывал Антона. Он так и не повернулся. Смотрел в окно, на проплывающие мимо серые дома, на мокрые тротуары. Свет от фонарей и вывесок скользил по его лицу, делая его то бледным, то почти черным в тенях. Я рассматривал его профиль. Прямой нос, плотно сжатые губы, эта вечно падающая на лоб челка. Руки, сжимающие папку. Такие тонкие, бледные пальцы. Я вспомнил, как он играл тогда, в классе, как эти пальцы летали по клавишам. И как они потом тряслись. Мыслей в голове не было. Только какое-то белое яростное «надо». Надо до него достучаться. Надо пробить эту его скорлупу. Я понятия не имел, что ему скажу. Просто знал, что молчать больше нельзя. Что если он сейчас выйдет и опять исчезнет на неделю, я просто с ума сойду. Антон молчал. Он даже дышал, кажется, через раз, чтобы не нарушать тишину. Но я чувствовал его присутствие каждой клеткой. Чувствовал его страх, его смятение и еще что-то, что он пытался спрятать глубоко внутри. И это «что-то» отзывалось во мне такой дикой нежностью, что хотелось просто обнять его и не отпускать. Такси подъехало к дому. Старый фонд, высоченные окна, лепнина на фасаде. Красиво, пафосно. Я расплатился с водилой (выгреб всю мелочь из кармана) и вылез. Антон стоял у подъезда, все так же сжимая папку. — Открывай, — кивнул я на дверь. Он посмотрел на меня. В глазах — отчаяние и мольба. — Влад, не надо. Пожалуйста. Я не готов… — А я готов, — перебил я. — Я, блядь, уже неделю готов. Открывай, Антон. Он вздохнул, достал ключи, открыл дверь. Мы вошли в парадную. Чисто, светло, пахнет какими-то цветами, слишком сладко. Лифт плавно поднял нас на нужный этаж. Еще одна дверь, тяжелая, дубовая. Щелчок замка — и мы внутри. Квартира встретила нас тишиной и полумраком. Большая прихожая, старинный комод, зеркало в тяжелой раме. Пахло деревом, старой и дорогой мебелью. Я скинул косуху прямо на тумбочку. Антон стоял посреди прихожей, все еще в пальто, с папкой в руках. Потерянный, замерзший, чужой в этом доме. Я шагнул к нему. Медленно, чтобы не спугнуть. — Значит так, Воронцов, — мой голос в этой тишине прозвучал резко. — Снимай пальто. Мы сейчас пройдем на твою кухню, и ты мне всё выложишь. Почему ты бегаешь? Почему молчишь? Чего ты боишься? И пока ты мне не ответишь — я отсюда не уйду. Хоть твоя мать вернется, хоть сам Рахманинов из гроба встанет. Понял? Я смотрел ему прямо в глаза. Он смотрел на меня. И в этом взгляде было столько боли, столько страха, столько надежды, что у меня внутри всё оборвалось.