Метроном

Когда за Владом захлопнулась дверь, квартира стала вакуумной. Не той тишиной, когда можно выдохнуть, а такой, от которой закладывает уши. Я стоял в коридоре и вслушивался, как затихают его шаги. Ступеньки скрипели, потом хлопнула внизу — и всё. Выдохнул. Только сейчас понял, что последние минуты просто не дышал. Прислонился спиной к стене и сполз по ней прямо на пол. Холодный паркет, прихожая, темнота. Сижу, как идиот, и пытаюсь понять, что произошло. Он меня поцеловал. Снова. А я не оттолкнул. Мало того — я ответил. Пальцы всё ещё не слушаются. Сжимаю их в кулаки, потом разжимаю. Бесполезно. Эта дурацкая реакция, от которой всегда бесилась мать на конкурсах, теперь разлилась по всему телу. Колени ватные, в груди холодный ком, а губы горят так, будто облизал раскалённый металл на морозе. Подношу руку, касаюсь пальцами рта. И тут же отдёргиваю, будто током ударило. — Твою мать, — шепчу в пустоту. Голос звучит глухо, чуждо. Слова не складываются. Как будто это не я, а кто-то другой сидит сейчас в тёмном коридоре дорогой квартиры и пытается не сойти с ума. Снова накрыло от осознания. Первая мысль — в душ. Смыть с себя это всё. Запах его куртки, его сигарет, его губ. Стереть, отмыться. Вскакиваю, чуть не поскользнувшись на гладком паркете, и бегом в ванную. Включаю воду на полную, горячую, почти кипяток. Сдираю свитер, футболку, залезаю под струи. Вода обжигает спину, грудь, лицо. Стою, уткнувшись лбом в холодный кафель, и пытаюсь дышать. Ну давай, Воронцов. Признайся. Что тебя так колотит? Это же неправильно. Так нельзя. Мать всегда говорила, что есть вещи, о которых даже думать нельзя, потому что они… ну, просто нельзя. Тру губы тыльной стороной ладони, сильно, почти до боли. Но под кожей, глубже, чем может достать вода, остаётся что-то другое. То, что не смывается. Тепло. Дурацкое, липкое, неправильное, которое разлилось в груди, когда он меня целовал. Я помню, как он смотрел. Перед тем как поцеловать. В глазах была не похоть, не его вечная игривость. Там было что-то другое. Злое, отчаянное. Как будто боялся, что я сейчас опять сбегу. И он просто решил: будь что будет. А я… я смотрел в его глаза и думал только об одном: «Не уходи». Потом его губы. Сухие, обветренные. Пахло табаком и чем-то ещё, чем пахнет только он. Не одеколоном, не мылом, а просто им — Владом. Уличным ветром, свободой. Тем, чего у меня никогда не было. И внутри вдруг отпустило. Перестало скрести, перестало звенеть в голове. Впервые за два года я не просто не чувствовал холода — я забыл, что он вообще существует. Это было лучше, чем музыка. А потом страх. Выключаю воду. Стою в тишине, мокрый, сжимаю поручень, впиваюсь ногтями в ладонь. Как это может быть одновременно правильным и неправильным? Как можно чувствовать такое и знать, что мать убьёт, если узнает? Что консерватория, профессора, вся эта жизнь — всё рухнет? Смотрю на себя в зеркало. Из запотевшего стекла на меня глядит чужой человек. Растрёпанные мокрые волосы, красные глаза, губы припухли. Кто это? Я не знаю этого парня. Мой брат знал? Он тоже смотрел на себя в зеркало и не узнавал? Дима. Мысль о нём впивается в мозг острой занозой. Вылетаю из ванной, заворачиваюсь в полотенце, иду в свою комнату. На тумбочке, в нижнем ящике, под стопкой старых нот, лежит он. Телефон Димы. Я не включал его два года. Боялся. Думал, что будет слишком больно. Что воспоминания раздавят. Но сейчас мне всё равно больно, и эта боль другая. Может, перешибёт ту, старую? Достаю телефон. Нахожу зарядку. Втыкаю в розетку. Экран мигнул, загорелась иконка батареи. Надо подождать. Сижу на кровати, сжимаю холодный пластик, и перед глазами всплывает он. Дима. Как садился за рояль, когда думал, что никто не видит. Не играл, а просто перебирал клавиши, тихо, почти без звука, и улыбался чему-то своему. Как врывался домой под утро, пахнущий табаком и чужими квартирами, и мать кричала на него, а он только отмахивался и говорил мне: «Антоха, не слушай её. Жизнь одна». Как мы сидели на кухне ночью, когда мать засыпала. Он наливал мне чай, доставал печенье, которое она прятала на верхней полке, и рассказывал про свои тусовки. Про музыку, про друзей, про каких-то парней и девчонок, про всё сразу. Я слушал и завидовал. У него была жизнь. Настоящая, сочная, громкая. А у меня — только ноты и расписание. — Дим, — шепчу в пустоту. — Ты хоть знаешь, как мне тебя не хватает? Телефон пиликает, загружается. Ввожу код — его день рождения, он никогда не менял. И вот я внутри. Сначала захожу в музыку. Там куча записей. Голосовые заметки, наброски, концерты. Тыкаю в первую попавшуюся. Шум, гул голосов, звон бокалов. Потом его голос: «Народ, тихо, сейчас будет магия». И клавиши. Джаз. Настоящий, живой, с его дурацким смехом где-то на фоне. Он импровизирует, пальцы летают, музыка льётся такая лёгкая и свободная, что у меня сжимается горло. — Как у тебя так получалось? — спрашиваю я. — Как ты не боялся? Он не отвечает. Только смеётся с записи чему-то своему. Потом фотографии. Листаю, листаю, листаю. Дима с какими-то людьми, Дима на фоне Невы, Дима пьяный и счастливый. И вдруг — стоп. Фото. Дима стоит у входа в клуб. Улыбается во весь рот, волосы растрёпаны, рука на плече у парня. Парень в чёрной водолазке, худой, с резкими чертами лица, смотрит в камеру спокойно, без улыбки. Я узнаю его. Марк. Рука с телефоном опускается на колени. В голове пустота. Марк и Дима знакомы. Они тусили вместе. Листаю дальше. Вот они вдвоём на кухне, пьют чай. Вот на фоне каких-то барабанов. Вот селфи — Дима дразнится, показывает язык, Марк рядом, почти улыбается. Они были друзьями? Или просто пересекались в тусовке? Вглядываюсь в лица. Дима выглядит счастливым. Рядом с Марком он какой-то… свой, что ли. Не тот, который дома ходил с каменным лицом, а тот, которого я помню по ночным разговорам на кухне. В груди закипает злость. Марк знал моего брата. И молчал. Смотрел на меня на репетициях, видел, как я сижу в углу, и ни разу ничего не сказал. Мог бы хоть слово. Хоть что-то. Сжимаю телефон так, что он жалобно скрипит. А потом злость остывает. Марк же не знает, кто я. Откуда ему знать? Для него я просто «друг Влада», пианист из консерватории. Фамилию мою он вряд ли слышал, а если и слышал — Воронцовых в Питере полно. И мы с Димой похожи, но не настолько, чтобы сразу узнать. Мы же не близнецы. Откидываюсь на подушку, смотрю в потолок. Белый, высокий, с лепниной. Как выставочный зал. Воздух здесь кажется кондиционированным, стерильным — без запаха, без вкуса, без жизни. Здесь даже пыль, наверное, воспитанная. И в этом дорогом, идеальном пространстве я сейчас должен лежать и думать о Рахманинове, а не о том, что мой мёртвый брат, оказывается, был знаком с лидером инди-группы, которого я видел живьём, и что меня только что поцеловал парень, и мне это понравилось. — Дим, — говорю я в потолок. — Ну и бардак ты оставил. В голове всплывает воспоминание. Нам по десять и четырнадцать. Сидим в его комнате, мать уехала на конференцию. Он ставит мне какую-то джазовую пластинку, я кривлюсь: «Скучно». Он смеётся: «Ничего ты не понимаешь, мелкий. Это свобода. Слушай сердцем, а не ушами». Я не понимал тогда. А теперь… Теперь я, кажется, начинаю понимать. Свобода — это когда можно чувствовать то, что чувствуешь, и не бояться, что за это накажут. Когда можно ответить на поцелуй и не бежать в душ отмываться. Когда можно вспоминать брата и не задыхаться от вины. Снова смотрю на телефон. На фото Димы и Марка. — Вы дружили? — спрашиваю тихо. — Поэтому ты сбегал по ночам? Поэтому был таким счастливым? Дима молчит. Улыбается с фотографии, но молчит. А что, если у него была своя жизнь, о которой я ничего не знал? Своя компания, свои люди, с которыми он мог быть собой. А я… я просто младший брат, которого он жалел и защищал от матери. Вспоминаю, как он смотрел на меня в последний раз. За два дня до аварии. Мы столкнулись в коридоре, он был какой-то взвинченный, злой. Я спросил: «Ты чего?» А он посмотрел так странно, будто видел впервые, и сказал: «Ничего, Антох. Живи пока. Просто живи». Он прощался? Или просто устал от всего этого? Я не знаю. И никогда не узнаю. Закрываю глаза. Перед ними стоит Влад. Как он смотрел на меня перед уходом. Молча, долго. Не спрашивал, не требовал. Просто смотрел, будто ждал, что я что-то скажу. А я не сказал. Я вообще ничего не сказал. Просто стоял, как статуя, пока он не развернулся и не ушёл. Идиот. Хочу ему позвонить. Сказать что-нибудь. Просто услышать его голос. Но телефон валяется где-то в кармане пальто, а пальто в прихожей. И сил встать нет. Что я ему скажу? «Влад, я, кажется, что-то чувствую, но не знаю, что это, и мне страшно»? Он засмеётся. Или разозлится. Или просто скажет: «Ну и иди ты нахер, Воронцов». И будет прав. Сжимаю телефон Димы в руках. Тёплый уже, нагрелся. В груди тяжесть, в голове каша. Что со мной происходит? Кто я вообще такой? Я всегда думал, что просто «не встретил ту самую». Что девушка появится, когда придёт время, и всё будет как у людей. Но я никогда ни к кому не чувствовал интереса. Ни к девушкам, ни к парням. Вообще ни к кому. Просто жил в своей коробке, играл гаммы, боялся маму. А теперь Влад. И этот поцелуй. И это тепло. И неправильное, страшное, запретное желание, чтобы он вернулся. Мысль обжигает. Сажусь на кровати, сердце колотится где-то в горле. Нет. Не может быть. Я не гей. Я вообще ничей. Я просто… просто не знаю, кто я. Вспоминаю, как смотрел на парней раньше. Никак. Как смотрел на девушек. Тоже никак. Я вообще ни на кого не смотрел. У меня были ноты, рояль, расписание. Чувства были лишними. А теперь их слишком много. И все разные. И все противоречат друг другу. Смотрю на фото Димы. На его счастливое лицо рядом с Марком. — Ты поэтому уходил? — шепчу. — Потому что там ты мог быть собой? Он молчит. Только улыбается с фотографии. И в этой улыбке столько всего, чего я никогда не знал. Выключаю телефон. Кладу обратно в ящик, задвигаю нотами. Сижу на кровати, смотрю в стену. Вопросов много. А ответов нет. Что делать с Владом? С Марком? С матерью? С этой проклятой музыкой, которая теперь кажется чужой и ненужной? Что, если я тоже… другой? Что, если я просто боялся себе в этом признаться? Что, если Дима знал что-то, чего не знаю я, и это его сломало? Или наоборот — делало счастливым, пока всё не рухнуло? Не знаю. Я вообще ничего не знаю. Мысль о том, что брат мог страдать, а я ничего не замечал, разрывает изнутри. Сгибаюсь, утыкаюсь лицом в колени, зажмуриваюсь. — Дим, прости меня. Прости, что я не знал. Что ты был один. Или не один — я тоже не знаю. Я вообще ничего о тебе не знаю. В коридоре слышен звук открывающейся двери. Мать пришла. Выпрямляюсь, вытираю лицо рукой. Надо взять себя в руки. Она не должна ничего видеть. — Антон? Ты дома? — её голос режет тишину. — Да, мам. — Свет везде горит, дверь не заперта. Что за бардак? Молчу. Слушаю, как она ходит по квартире, гремит чем-то на кухне. Обычная рутина. А у меня внутри всё рухнуло. Снова ложусь на кровать, смотрю в потолок. На этот лепной, идеальный, музейный. Завтра новый день. Надо идти в консерваторию. Рано или поздно придется видеть Влада. Видеть Марка. Смотреть им в глаза и делать вид, что ничего не случилось. А может, случилось всё. Я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Только одно: старый метроном, который стучал у меня в голове всю жизнь, вдруг замолчал. Или, может, это я впервые услышал тишину. И она оказалась страшнее любого тик-така. Потому что в этой тишине остался только я и вопрос, на который нет ответа. Ни у кого.