Метроном

Мы разошлись с Владом, и внутри всё гудело. Это чувство, когда в старом усилителе что-то коротит. Такой низкий, противный зуд, который ты ощущаешь не ушами, а зубами. Он вибрирует где-то в челюсти, отдает в затылок, и ты не можешь заткнуться, не можешь это остановить, потому что не знаешь, где выключатель. Слова Влада всё еще рикошетили в черепной коробке, выбивая искры. «Посмотри на Марка». Что это вообще значило? Марк — лидер группы, татуированный, мрачный, с вечной сигаретой и бутылкой виски под рукой. Марк, который на репетициях сидит за пультом и смотрит на всех так, будто мы — досадная помеха его великому одиночеству. Марк, на которого Катя смотрит как на идола, а он её даже не замечает. Что Влад мог иметь в виду? «Он мужиков любит. Просто не афиширует». Мысль застряла. Как заноза. Я шел по набережной, и ветер с Невы хлестал по лицу ледяной крупой. Руки в карманах пальто сжались в кулаки. Дима. Я думал о нём. О том, как он улыбался, когда садился за рояль играть своё — этот запретный джаз, от которого мать кривилась, как от лимона. О том, как мог пропадать ночами, а утром приходить с каким-то странным, просветленным лицом, пахнущим чужими сигаретами и свободой. Я никогда не спрашивал, где он был. Боялся? Или просто не хотел знать? Сердце заколотилось быстрее. Ритм в висках сбился, стал рваным, как пулеметная очередь. Нет. Это бред. Дима — мой брат. Мой идеал. Он не мог… А если мог, то почему я ничего не знал? Почему он молчал? Я вспомнил тот вечер. За две недели до аварии. Дима стоял в прихожей, бледный, с трясущимися руками. Мать что-то кричала ему вслед — что-то про «позор», про «ты не оправдал надежд». Я тогда не вслушивался, зажал уши наушниками, уткнулся в Рахманинова. А он хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась с косяка. И больше не вернулся домой. Если Влад прав… Мысль была настолько чудовищной, что я остановился посреди моста. Внизу, в свинцовой воде, отражались огни набережной. Они дрожали, расплывались, и мне казалось, что я сейчас рухну туда, в эту ледяную муть, и меня просто не станет. Что я знаю о своем брате? Что я вообще знаю о ком-то, кроме себя? Я смотрел на свои руки. Те самые, которые недавно тянулись к Владу. Пальцы, помнившие тепло его шеи. Сейчас они сжимали перила так, что костяшки побелели. Дим, ты это чувствовал? Ты тоже сходил с ума от того, что внутри тебя что-то не так? Тоже боялся сказать? Тоже жил в этой клетке, делая вид, что всё в порядке? В голове вдруг стало пусто и звонко. Как будто кто-то выключил звук. Осталась только одна мысль, четкая, как удар колокола: Марк был там. Марк видел его последние месяцы. Марк общался с ним, когда я сидел дома и долбил гаммы. Марк, возможно, знает то, чего не знаю я. Ноги сами понесли меня вперед. Я не думал, куда иду. Я просто двигался. Ритм шагов — тук-тук-тук — отдавал теперь не в висках, а где-то в груди, тяжело и глухо. Город мелькал мимо — мокрый асфальт, равнодушные лица, звук шин по слякоти. Мне казалось, что я растворился, исчез, превратился в призрака, который бродит по своим воспоминаниям. Где сейчас Влад? Что он делает? Думает обо мне? Злится? Жалеет? Мысль о нем обожгла. Тёплая, живая, настоящая. Я вдруг остро, до физической боли захотел, чтобы он был рядом. Чтобы просто стоял и держал за руку. Чтобы его голос, хриплый и насмешливый, сказал: «Не парься, Воронцов, прорвемся». Но его не было. Был только я, моя догадка и этот безумный вопрос, который вел меня вперед. Я очнулся у знакомой двери. Студия Марка. Промзона на Васильевском, старый заводской корпус, переделанный под репетиционные базы. Каждый раз чувствовал себя чужим, лишним, «профессорским сынком», затесавшимся в компанию настоящих музыкантов. Сейчас было плевать. Рука толкнула тяжелую дверь. Коридор встретил запахом сырости и дешевого кофе. Из-за двери репетиционной доносились глухие удары — Глеб, наверное, разминался на барабанах. Но мне нужен был не он. Марк нашелся в «курилке» — крошечном закутке с облезлым диваном и заваленной окурками пепельницей. Сидел, развалившись, листал что-то в телефоне, щурясь от дыма сигареты, зажатой в зубах. Увидел меня — и бровью не повел. Только кивнул куда-то в сторону: — Воронцов. Ты опоздал, все уже разошлись. И дружку своему передай: если ещё раз пропустит репетицию, пусть забывает дорогу сюда и валит нахрен. Я стоял в дверях и не мог сделать шаг. Ноги приросли к грязному линолеуму. Горло сжало так, что стало трудно дышать. — Марк, — выдохнул я. Голос прозвучал глухо, будто из бочки. Он посмотрел внимательнее. Отложил телефон. В глазах мелькнуло что-то… настороженность? Или показалось? — Чего хотел? Говори быстрее, у меня времени нет. Я шагнул внутрь. Сел на край стула напротив. В голове было пусто и одновременно слишком тесно. Слова Влада, мысли о Диме, этот ужас, это предчувствие — всё спрессовалось в один тугой, болезненный комок, который рвался наружу. — У тебя что-то было с моим братом? — спросил я прямо. Тишина. Знаете это чувство, когда в огромном зале, полном людей, вдруг наступает абсолютная тишина? Когда даже эхо замирает, боясь нарушить момент? Вот здесь было так же. Только зала не было. Был только я, Марк и эта пауза, которая длилась целую вечность. Марк замер. Сигарета в его пальцах остановилась на полпути ко рту. Я видел каждую деталь: как дрогнули ресницы, как побелели костяшки, сжимающие фильтр, как дернулся кадык, когда он сглотнул. Всего на секунду. На долю секунды маска невозмутимости сползла, и я увидел то, что было под ней. Настоящий, дикий, неконтролируемый шок. Он не ожидал. Вообще не предполагал, что кто-то спросит. Что кто-то догадается. Что кто-то просто возьмет и в лоб, без подготовки, без предисловий. А потом маска вернулась. Марк медленно затянулся, выпустил густое облако дыма, глядя куда-то сквозь меня. Когда он заговорил, голос был ровным, почти скучающим. Слишком ровным. — С чего такие вопросы? — Неважно, — я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала держаться. — Просто ответь. Марк усмехнулся. Криво, одними уголками губ. В этой усмешке не было веселья. Только усталость и какая-то застарелая, привычная горечь. — Допустим, — сказал он. — И что дальше? Внутри у меня всё оборвалось. «Допустим». Значит, Влад был прав. Насчёт Марка. А его догадка вела… вела в пропасть между мной и Димой, где я, оказывается, ничего о нём не знал. Дима был… Он был… С парнем. Это саднило где-то в районе солнечного сплетения. К горлу подступил такой ком, что дышать стало просто невозможно. Не от отвращения, а от обиды. За его молчание и мою слепоту. Когда я увидел фото в телефоне, в голове что-то щёлкнуло, но я не понимал, что именно. После слов Влада о Марке пазл сложился, но я не верил своим догадкам до конца… Пока Марк не произнёс это «допустим». Я смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Он был счастлив. Рядом с Марком он выглядел… собой. Тем, кем я его никогда не видел дома. — Расскажи, — выдавил я. — Что рассказать? — Марк пожал плечами. Потушил сигарету, достал новую, прикурил, не спеша. Каждое движение было подчеркнуто спокойным, почти ленивым. — Было дело. Встречались какое-то время. — Встречались? — Ну, трахались иногда, если тебе так проще понять, — он скривился. — Было и прошло. Никаких там клятв, свечей, закатов. Ты вообще представляешь, каково это — быть геем в этой стране? В вашей семье? — он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Особенно когда мамочка — профессор консерватории с железобетонными понятиями о «норме». Я молчал. Слова застревали в горле. — Дима боялся, — продолжал Марк, глядя в стену. — Боялся, что если узнают, всё рухнет. Что мать вычеркнет его из жизни. Он говорил: «Она не переживет. Она же меня таким не растила». И знаешь, он был прав. Меня будто кипятком окатило. — Твоя мать… — Марк покачал головой. — Она не просто давила. Она выжигала. Изнутри. Каждым своим «ты должен», каждым «будь лучшим». Дима пытался соответствовать, но… это было не его. Он хотел джаза. Хотел свободы. Хотел… ну, меня, наверное, какое-то время. А она хотела идеального сына. Внутри меня что-то перевернулось. Я вдруг увидел всё так ясно, как будто пелена спала с глаз. Дим, это же про меня. Про нас обоих. Мы оба задыхались. Он сбежал в джаз, в ночные клубы, в Марка. А я… я зарылся в ноты, в гаммы, в бесконечные «надо», надеясь, что если стану идеальным, мать наконец отстанет. Но она не отстает. Она никогда не отстанет. — Тот вечер… — я сглотнул. — За две недели до аварии. Он ушел, хлопнув дверью. Мать кричала на него. Я думал, из-за музыки. Марк усмехнулся. Горько. — Он хотел сказать ей правду. Сказал, что больше не может врать. Что он… другой. А она… — Марк замолчал, сжал челюсть так, что желваки заходили. — Я не знаю, сказал ли. Он замолчал. Я молчал тоже. Дима хотел сказать. Дима пришел к матери с правдой. И она… что она сделала? Что сказала? Почему он вышел «пустой»? Он сказал ей? Я зажмурился. Перед глазами стоял Дима — живой, смеющийся, играющий джаз на старом рояле. И рядом с ним — мать. С каменным лицом, сжатыми губами, с этим ее вечным «ты должен». Что она ему сказала? Что он позор? Что он ошибка? Что она не для того его растила? — Ты прав, — выдохнул я. — Я его не знал. Совсем. В голове крутилась одна мысль, бесконечная, как эта питерская морось за окном: а что, если бы я знал? Что, если бы я тогда, в тот вечер, вышел из комнаты? Не заткнул уши наушниками, а вышел и сказал: «Дим, я с тобой»? Может, он бы не ушел тогда. Может, он был бы жив. Влад. Вспышка тепла среди этого холода. Его улыбка, его руки, его голос. С ним мне не было страшно. С ним внутри наконец отпускало. Впервые… нет, не впервые. Просто — отпускало. И Дима, наверное, чувствовал то же самое с Марком. А Марк его не спас. Или не смог? Или они оба не смогли? Я открыл глаза. Марк сидел напротив, опустошенный, серый. Вся его крутость, вся его броня исчезли. Остался просто человек. Уставший, одинокий, потерянный. Он встал, бросил окурок в переполненную пепельницу. — Иди. Второй репетиции сегодня не будет. Скажи Владу и Глебу, что я… что мне хреново. Я вышел на улицу, не чувствуя ног. Город встретил меня ветром со вкусом металла, мокрым асфальтом, липкой курткой, которая противно холодила спину. Я шел, ссутулившись, глядя себе под ноги. В голове была каша. Дима, Марк, мать, Влад — всё перемешалось в какой-то чудовищный коктейль. Дима не сказал мне. Потому что боялся. Потому что знал: я — часть этой системы, часть этого дома, часть этой лжи. А я и был частью. Пока не встретил Влада. Мы с Димой похожи. Оба искали выход. Он нашел в Марке и в джазе. Я… я, кажется, нахожу в этом странном, дерзком, невыносимом уличном музыканте с его дурацкими шутками и честными глазами. Только Диме не повезло. Он не успел. А я… я стою на набережной, смотрю, как в воде дрожат огни, и думаю: успею ли я? Ветер хлестал по лицу, мокрые ресницы слипались, но внутри разгоралось что-то теплое. Слабое, робкое, но живое. Я достал телефон. Пальцы замерзли и не слушались, экран еле реагировал на касания. «Ты был прав», — написал я Владу. Ответ пришел через минуту. Короткий, без бравады, без привычного «я знаю». «Заходи. Баба Шура пирожков напекла. Просто посидим». Я улыбнулся и убрал телефон. Пирожки с капустой. Чай на кухне. Баба Шура, которая ворчит. Влад, который будет молчать и смотреть. Дима, ты это видел? Я, кажется, наконец-то начинаю дышать.