Метроном

Три дня. Три гребаных дня я ходил и всё ещё пытался понять, что за херня со мной творится. Нет, не в том смысле, что жалел. Я не жалел. Ни разу. Было круто. Просто… непривычно. Я привык, что в моей жизни всё по-простому: встретил, понравилось, переспали, разбежались. Без соплей, без этой вашей рефлексии, без «а что он подумает», «а что я чувствую». А тут — бац! — и в башке засел какой-то пианист с трясущимися руками и глазами, в которых такая тоска, что заглядывать страшно, но тянет, не оторваться. Я эти три дня не вылезал из перехода. Играл так, что струны дымились, народ останавливался толпами, мелочь в чехол летела пачками. Бабка с семечками рядом даже удивилась: «Ты чего сегодня так надрываешься? Жениться надумал, деньги копишь?». Я только отмахнулся и дальше долбил. Потому что если не долбить, то в голову лезет всякая херня. Типа того, как Антон сбежал от меня тогда из квартиры. Как споткнулся в прихожей. Как у него глаза были — испуганные, загнанные, но в то же время такие… живые, что ли. Впервые за всё время нашей «дружбы» живые. Я ему написал на второй день. Просто: «Живой?». Ответ пришел через пять часов: «Да. Занимаюсь». И всё. Ни «спасибо, что спросил», ни «как сам?», ни даже матерка какого-то, чтоб понятно было, что он вообще человек, а не биоробот из консерватории. Я еще раз глянул на экран, хмыкнул и убрал телефон. Ну ок, значит, переваривает. Пусть переваривает. Мне не привыкать ждать. Хотя, если честно, я вообще не терпеливый. Я если чего хочу — иду и беру. А тут… тут сижу, как пёс у закрытой двери, и жду, когда этот зачуханный гений соизволит выглянуть. На третий день я не выдержал. Набрал его сам. — Слышь, Воронцов, — говорю в трубку. — Мы завтра занимаемся или как? Я без твоей муштры уже руки забыл, куда ставить. Он молчал секунд пять. Я уж думал, сбросит. — Занимаемся, — сказал наконец. Голос тихий, уставший, как у человека, который эти три дня не спал, а только гонял в голове наши с ним «разборки». — В одиннадцать, в 412-ом. — Добро. Буду. И всё. Ни «как ты», ни «извини, что пропал». Но я уже знал: главное, что согласился. Остальное — дело техники. Утро было классическое питерское: небо низкое, тяжелое, как бетонная плита, и мелкая морось, которая противно лезет за шиворот, пока до метро топаешь. Я накинул капюшон, забил на зонт — я вообще зонты не перевариваю, они для лохов — и поперся на Спортивную. В переходе, как обычно, накурено, сыро и толпы людей с квадратными глазами. Кто-то наступил на кед, даже не извинился. Я только сплюнул и ускорился. В консерваторию я теперь заходил как к себе домой. Вахтерша на входе, тетка с лицом, будто она лично видела, как Чайковский закладывал первый камень, уже не косилась подозрительно. Только головой качала иногда, когда я проходил мимо с гитарой за спиной. Мол, что за странный тип зачастил в наши элитные пенаты. А мне пофиг. Я здесь уже свой. Почти. Класс, где мы обычно занимались, был на четвертом этаже. Пока я топал по лестнице, слушал, как где-то вдалеке кто-то выводит гаммы на скрипке. Противно так, визгливо. Аж зубы свело. Хорошо, что у меня Антон не скрипач. А то пришлось бы ему еще и в любви признаваться под этот аккомпанемент. Я толкнул дверь. Антон уже был там. Сидел за роялем, спина прямая, как будто он лом проглотил, пальцы бегают по клавишам, извлекая такие чистые, правильные звуки, что аж завидно. Рахманинов, наверное. Или кто-то из ихней братии. Он даже не обернулся, когда я вошел. Сидел, уткнувшись в ноты, и делал вид, что очень занят. Я усмехнулся. Ну да, ну да. Делаем вид, что ничего не было. — Здорово, маэстро! — гаркнул я, скидывая гитару на пол и плюхаясь на стул. — Я не опоздал? Или ты уже успел тут всю классику переиграть от скуки? Он вздрогнул. Аж плечи подпрыгнули. Обернулся медленно, с таким видом, будто я его застукал за чем-то неприличным. Под глазами круги, лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию. Выглядел он так, будто эти три дня не спал, а только и делал, что перемалывал случившееся. И сейчас смотрел на меня так, словно я — ходячее напоминание о его «падении». — Привет, Влад, — голос тихий, осторожный. Как у человека, который идет по минному полю. — Ты вовремя. Я как раз заканчивал разминку. — Ага, вижу, — я подошел к нему поближе, специально нарушая его личное пространство. Облокотился на рояль, заглянул в ноты. Для меня там была китайская грамота, куча значков и линий, но я сделал вид, что мне очень интересно. — Чё за муть играешь? — Это не муть, — он даже немного оживился, видимо, от моего непрофессионализма. — Это Рахманинов. Прелюдия соль-диез минор. — Ага, точно. Соль-диез минор, — я протянул название, как будто пробуя на вкус. — Звучит как название какой-то болезни. А на самом деле красиво. Грустно, правда. Как будто хоронить кого-то собрались. Антон дернулся. Я сразу понял, что ляпнул что-то не то. У него в глазах мелькнула тень, и он быстро отвел взгляд. — Ладно, давай заниматься, — перебил он, разворачиваясь к клавишам. — Садись. Я сел рядом на банкетку. Ближе, чем надо было. Наши бедра почти соприкасались. Антон напрягся, я прямо кожей чувствовал, как он замер. Но не отодвинулся. Уже прогресс. — Показывай, что ты там придумал за эти дни, — сказал я, положив руки на колени. Сам смотрю на его профиль. Красивый. Нос прямой, губы — ровная линия, но я-то знаю, какие они мягкие. Челка вечно падает на глаза, и он её поправляет. Привычка у него такая. Я засмотрелся на это движение и чуть не проворонил, что он начал играть. Играл он сегодня странно. Вроде чисто, технично, без ошибок. Но я чувствовал — прямо кожей чувствовал, что он не здесь. Пальцы делают своё дело, а мысли где-то далеко. Я его таким еще не видел. Обычно он когда играет — уходит в это с головой, отключается от мира. А тут — как будто механизм работает, а лампочка не горит. В какой-то момент он сбился. Совсем чуть-чуть, на полтакта. Но для него это было как катастрофа. Он замер, руки повисли над клавишами, и я увидел, как у него свело запястье — пальцы замерли в напряжении, но не дрожали, а словно окаменели. — Эй, — я тронул его за плечо. Осторожно так, через рубашку. Плечо было твердое, как камень. — Ты чего? Выдохни. Ну ошибся и ошибся. С кем не бывает. Он резко обернулся. Глаза злые, отчаянные. — Не бывает, — выдохнул он. — У меня не бывает. Я не имею права. — Это кто тебе сказал? — я нахмурился. — Мама? Он дернулся, как от удара, и промолчал. Но ответ был написан у него на лице. Мама, куда ж без неё. Эта тетка, судя по всему, даже из рая сделала бы филиал ада, если б могла. — Слушай, Антох, — я развернул его к себе, заглянул в глаза. — Ты реально думаешь, что великие не ошибались? Рахманинов твой, может, по пьяни такие кульбиты выдавал, что цензоры бы в обморок попадали. Ты человек. Имеешь право лажать. Тем более когда в башке бардак. — Какой бардак? — спросил он глухо, но я видел, что понимает, о чем я. — Такой, — я улыбнулся и легонько щелкнул его по носу. — Про который мы оба знаем. Он покраснел. Реально, щеки залились румянцем, как у девочки. И отвернулся. Быстро, резко. Я сдерживал улыбку, глядя на его затылок. — Давай заниматься, — буркнул он в ноты. — Давай, — согласился я. — Но чур, я сегодня главный. Он поднял бровь, удивленно. — В смысле? — В смысле, — я развалился на банкетке, закинув ногу на ногу. — Мы сегодня будем играть не по правилам. Хотя бы полчаса. — Влад, это бессмысленно. Ты пришел учиться, а не... — А не получать удовольствие? — перебил я. — Антох, музыка — это не только работа. Это кайф. Ты когда последний раз просто играл в кайф? Не для матери, не для экзамена, не для конкурса, а чтоб внутри отпустило? Он задумался. И в этой паузе было столько всего, что мне вдруг стало его до ужаса жалко. Он, кажется, вообще никогда не играл «просто так». У него с детства всё было «надо» и «должен». Как же это, наверное, выматывает. — Ладно, — выдохнул он неожиданно. — Что ты предлагаешь? — Давай сыграем что-нибудь вместе, — предложил я. — Я на гитаре, ты на своем. Что-нибудь простое. Ну, например… «Кукушку»? Он скривился. — Я не знаю «Кукушку». — Не знаешь «Кукушку»?! — я аж подпрыгнул. — Ты серьезно? Это ж классика! Цой! Легенда! Ты вообще русский человек? — Я классический музыкант, — сухо ответил он, но в глазах мелькнула усмешка. Живая, настоящая. За это я в него и вцепился, наверное. — Ну тогда я тебя научу, — я подхватил гитару, быстро подстроил. — Слушай сюда. Аккорды простые, как валенок. Лови ритм. Я начал играть. Просто, в размер, без выкрутасов. Антон сначала сидел с каменным лицом, слушал. А потом, когда я запел, вдруг неуверенно положил руки на клавиши. И начал подбирать. Медленно, коряво, но — подбирать. По слуху. Без нот. Просто слушая, что я делаю, и пытаясь вписаться. У меня аж дыхание перехватило. Он же реально гений. Не в смысле «технично», а в смысле — слышит. Чувствует. Я чуть ритм не сбил, глядя на него. Мы сыграли так один куплет, потом второй. Криво, конечно, но это было… хорошо. Антон в конце даже выдохнул и, кажется, улыбнулся. Едва заметно, но я засек. — Ну как? — спросил я, откладывая гитару. — Странно, — честно признался он. — Но… интересно. — Ага. Потому что это не по правилам. Это как дышать, когда никто не командует, когда вдыхать, а когда выдыхать. Он посмотрел на меня. Долго, внимательно. И в этом взгляде было что-то такое… теплое. Без защиты, без этой его брони «профессорский сынок». Просто он. Антон. — Влад, — начал он и замолчал. Потом снова: — Влад, я… — Чего? — я подался вперед. — Ну давай, не томи. Хуже уже не будет. — Я не знаю, что со мной, — выпалил он. — Я никогда… я не знаю, что это. Мне страшно. Я боюсь, что это неправильно. Что мать права, что это… ну, грязь какая-то. А с другой стороны, когда ты рядом, мне… мне хорошо. И это пугает еще больше. Он говорил быстро, сбивчиво, слова натыкались друг на друга. Видно было, что он сам не понимает, что говорит, просто выплескивает наружу то, что накопилось за эти три дня. И в каждом слове была такая боль, что у меня самого внутри всё перевернулось. Я слушал молча. Потом взял его за руку. Он вздрогнул, но не убрал. — Слушай, Антох, — сказал я тихо, серьезно, без обычных своих подколов. — Ты не бери в голову эту херню. От того, что мы поцеловались, мир не рухнул. Трамваи ходят, баба Шура пирожки печет, Питер всё так же топит в своей серости. Ничего не изменилось, кроме одного — мы теперь знаем, что между нами что-то есть. Он смотрел на меня. Глаза большие, влажные. Красивый, до невозможности. И такой потерянный, что хотелось загородить его собой от всего этого долбаного мира, который с детства вбивал ему в голову, что он должен быть идеальным. — А что, если я не такой? — прошептал он. — Что, если я вообще не знаю, кто я? — А кто знает? — я пожал плечами. — Я вот тоже до недавнего времени думал, что я просто бабник и пофигист. А теперь сижу тут, с тобой, и понимаю, что мне плевать на всех баб в мире, если ты рядом. Странно, да? Но это жизнь, братан. Она вообще штука непредсказуемая. Он молчал, переваривал. Пальцы его под моей ладонью перестали каменеть, расслабились. Чуть-чуть сжали мои в ответ. Едва заметно, но я это почувствовал, и у меня аж сердце пропустило удар. — И вот еще что, — я решил добить его окончательно, пока он в таком состоянии, пока стены рушатся и можно зайти внутрь. — Ты говоришь «грязь», «неправильно». А посмотри на Марка. — При чем тут Марк? — он удивился. Искренне, без дураков. — При том, — я хмыкнул. — Он парней любит. И чё? Живой, талантливый, группу собрал, музыку пишет. Он не афиширует, конечно, потому что у нас страна такая — чуть что не так, сразу клеймят. Но он есть. И он не считает себя грязью. Просто он такой. Имеет право. Антон смотрел на меня так, будто у меня из ушей дым пошел. Шок на его лице был таким искренним, таким детским, что я едва сдержал улыбку. Для него это был какой-то взрыв мозга. Я даже представил, как у него там в голове все схемы ломаются, которые мать вбивала. — Марк? — переспросил он. — Ну да. А ты думал, он от Катьки бегает, потому что она ему не нравится? Он когда на парней смотрит, у него взгляд теплеет. Я ж говорю, наблюдаю. Он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде было уже не просто удивление, а что-то похожее на надежду. Как будто я только что дал ему разрешение быть собой. Я вздохнул. Ну вот, приехали. Ладно, сам напросился. — Слушай, — сказал я, почесав затылок. — Я не загоняюсь с этим. Было и с девчонками, было и с парнями. Мне, если честно, без разницы. Если с человеком хорошо — значит, хорошо. Я ж не ярлыки вешаю. Это как… ну, не знаю. Как еда. Иногда борща хочется, иногда пельменей. И то, и то нормально, главное, чтоб вкусно. И чтоб не одному жрать. — С парнями было? — переспросил он, и в голосе столько удивления, будто я сказал, что летал на Луну. — Ну было пару раз, — я пожал плечами. — В тусовке, после концертов, сам знаешь, как бывает. Не, чтоб я прям влюблялся или типа того. Так, совпало. Но ничего страшного в этом нет. Главное, чтоб кайфово было. Он смотрел на меня и, кажется, пытался переварить информацию. У него в глазах был такой сложный когнитивный диссонанс, что мне даже интересно стало, чем он разрешится. — И тебе не было… противно? — спросил он тихо. — Блин, Антох, — я усмехнулся. — Если б было противно, я б не делал. Я ж не мазохист. Я тебе про борщ с пельменями для примера, а ты всё в клинику какую-то уводишь. Он вдруг улыбнулся. Коротко, но я заметил. — Борщ и пельмени, — повторил он. — Хорошая аналогия. — Ага. Только моя мать говорит, что я и то, и то в переходе зарабатываю, — я заржал. — Ладно, Воронцов, не парься. От того, что мы с тобой поцеловались, ты геем не стал. Или стал, я хрен его знает, как это работает. Ты просто понял, что тебе человек нравится. А человек этот случайно оказался мужиком. Бывает. — А ты… — он запнулся, но потом собрался. — Ты поэтому… ко мне? Я посмотрел на него. На этого тощего, затурканного гения, который сейчас сидел передо мной и впервые в жизни, кажется, пытался разобраться в себе, а не в нотной грамоте. — Нет, Антох, — сказал я честно. — Не поэтому. Ты мне сам по себе нравишься. Со всей своей дурью, с мамашей твоей, с Рахманиновым этим занудным. Просто ты. Понял? Не потому, что ты мальчик или девочка. А потому что ты — это ты. Он кивнул, соглашаясь. Глаза у него были уставшие, но уже не такие загнанные, как в начале. В них появился какой-то свет. Робкий, маленький, но свет. — Можно я тебя обниму? — спросил я. — Просто обниму, без всякого там. Он подумал секунду, потом кивнул. Я притянул его к себе. Обнял крепко, как маленького, хотя он почти одного роста со мной. Уткнулся носом в его макушку, вдохнул запах шампуня — что-то свежее, цитрусовое, очень чистое. И его самого. Тёплого, живого, моего. Он сначала замер, как статуя, а потом вдруг расслабился. Прямо обмяк в моих руках, уткнулся лицом мне в плечо и замер. Кажется, даже дышать перестал. Я гладил его по спине, чувствуя, как под рубашкой перекатываются мышцы, позвонки. Худой он, конечно. Надо будет бабу Шуру попросить, чтоб пирожков ему собрала, а то ветром сдует. Мы сидели так, наверное, минут пять. В классе было тихо, только за окном шумел Питер — машины, ветер, редкие голоса. Где-то далеко хлопнула дверь, кто-то пробежал по коридору. Обычная жизнь шла своим чередом. А у нас тут, в этом маленьком закутке, происходило что-то очень важное. Антон отстранился первым. Посмотрел на меня. Глаза уже сухие, но красные немного. И улыбнулся. Нет, не улыбнулся — так, уголки губ чуть приподнялись. Но для него это был просто космос. Я понял, что такой улыбки я у него еще не видел. Без защиты, без страха. Просто тёплая, усталая, но настоящая. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что не сбежал. И за то, что не даешь сбежать мне. Я хмыкнул и легонько стукнул его кулаком в плечо. — Бывай. Ты это… давай, собирайся. А то сейчас мать твоя нагрянет, устроит нам темную. Он вздохнул, но без прежней обреченности. Скорее, как о неизбежном, но не самом главном. — Да, наверное. Мы начали собираться. Я убирал гитару, он складывал ноты в папку. Движения у него были уже не такие дерганые, как в начале. Спокойнее. Увереннее. — В четверг в то же время? — спросил я, уже стоя в дверях. — Да, — кивнул он. — Я буду. Я улыбнулся ему напоследок и вышел в коридор. Внутри было тепло и как-то… правильно. Не знаю, как объяснить. Обычно после таких разговоров хочется забить это пивом или новой тусовкой. А сейчас хотелось просто идти и слушать тишину. В кармане завибрировал телефон. Я достал — Глеб. «Горелов! Ты чего на репу не пришел? Марк рвал и метал, чуть стены не обрушил». Я набрал ответ, насвистывая мотивчик из «Кукушки». «Занят был, Глебыч. Дела». «Дела у него, — прилетело почти мгновенно. — А это случайно не класс твоего пианиста? Неужто любовь?» Я усмехнулся. Глеб, конечно, тот еще экстрасенс. «Иди ты. Учимся мы, понял? Искусству». «Ага, искусству, — ответил он. — Ну-ну. Ты это, Горелов, смотри, не заиграйся. А то у нас группа без нового солиста останется». «Не боись, не останется. Завтра буду. Передай Марку, чтоб не дымил». «Ладно, передам. Эй, Владос! А может, пивка сегодня? А то у меня кот с утра накосячил, надо стресс снять». «Занят я!» — напечатал я и убрал телефон. И правда занят. Мыслями, чувствами, этим дурацким теплом в груди. Надо будет завтра зайти к бабе Шуре, попросить пирожков для одного тощего пианиста. Пусть ест и не дрыгается. А то совсем исчезнет, этот мой Воронцов. А я, кажется, начинаю привыкать, что он есть. Я вышел на улицу, натянул капюшон, закурил и пошел к метро, насвистывая всё тот же мотивчик. Внутри было устало и чисто. И даже серая питерская хмарь не давила. Потому что где-то там, в консерваторском классе, остался он. Мой странный, дерганый, гениальный пианист.