Метроном

Последние несколько дней я чувствовал себя так, будто сожрал какую-то батарейку, которая фигачит током прямо в сердце. И это, блядь, было странно, но офигенно. Типа, я всегда думал, что вся эта херня про «бабочек в животе» — это для девчонок, которые перечитали пабликов с цитатками, но тут меня накрыло так, что мама не горюй. Город, который обычно встречал меня серой харей и ледяным ветром, сегодня звучал иначе. Мокрые шины по асфальту — как шёпот, запах мокрого металла от перил — почти родной. Даже облезлые стены моей коммуналки перестали бесить. Я шел по улице, лыбился как дебил, и мне было абсолютно похеру, что на меня смотрят как на умалишенного. Бабки у парадной, которые обычно провожали меня взглядом «алкаш молодой», сегодня, казалось, одобрительно кивали. Или мне просто казалось от переизбытка гормонов в крови. А всё из-за него. Из-за моего «профессора». Мы с Антоном теперь типа «официально» вместе. Ну, насколько это вообще возможно в наших обстоятельствах. Понятное дело, что мы не бегаем по Невскому, взявшись за руки, и не клеим общие фотки в инсту с сердечками. Мы шифруемся. И, если честно, в этом был свой особый кайф. Тайное общество на двоих. Наша личная движуха, о которой никто не знает. Сидишь, бывало, в общей компании, смотришь на него, а он на тебя, и вы оба знаете такое, чего никто вокруг не знает. Это пьянит похлеще любого пива. Почти всё свободное время мы проводили вместе. То у него, пока его «маман» изображала великую пианистку где-нибудь на выезде (у неё вечно эти заседания кафедры, конференции — короче, движуха для избранных), то у меня в комнате, где баба Шура периодически тактично стучала в дверь, мол, «Владушка, я тут пирожков испекла, угости друга-то». Ага, друга. Если бы она знала, чем этот «друг» занимался десять минут назад на моем скрипучем диване, у нее бы, наверное, челюсть вставная выпала. Антоха, конечно, всё еще периодически включал своего внутреннего интеллигента и начинал загоняться, но я быстро научился его «выключать». Пара правильных слов, пара касаний — и всё, профессор плывет. Мне безумно нравилось на него смотреть, когда он расслаблен. Когда не ждет удара, не ждет укора матери, а просто дышит со мной в унисон. Иногда я ловил себя на мысли, что готов смотреть на него вечно. Особенно когда он спит — перестает быть этим своим вечно натянутым Воронцовым и становится просто Антоном. Уставшим, красивым, моим. Сегодня день был кайф. Пока не настало время репетиции. На точку я приперся первым. Настроение было — горы свернуть, хотя я знал, что Марк в последнее время ведет себя как последний мудак. После того разговора с Антоном про Диму его будто подменили. Ну, то есть, он и раньше не был душой компании, но сейчас от него веяло таким холодом, что можно было пиво охлаждать без холодильника. Я настраивал гитару, лениво перебирая струны, когда дверь скрипнула и ввалилась Катя. За ней, как всегда, чуть заторможенно, шел Антон. Я мельком глянул на него, и внутри сразу всё отпустило. Он был в своем этом дурацком сером свитере, который я уже ненавидел и обожал одновременно — потому что под ним были его ключицы, которые я так любил целовать. Причесанный, правильный — чисто отличник с первой парты. Но я-то знал, как этот отличник умеет кусать губы и как у него волосы встают дыбом, когда я… когда я делаю с ним кое-что, что в консерватории не преподают. Так, Влад, тормози, а то сейчас на репетиции будет конфуз в штанах. Я перевел взгляд на гитару, сделал глубокий вдох. — Привет, народ, — бросил я, стараясь, чтобы голос звучал обычно. Катя выглядела как-то странно. Пришибленно, что ли. Не было в ней обычной ее бойкости, этой вечной готовности пошутить или влезть с расспросами про Марка. Она помялась у порога, теребя лямку рюкзака, а потом вдруг выдала: — Влад… Слушай. И Антон. Я это… извиниться хотела. Я приподнял бровь. Обычно Катя извинялась только в крайних случаях, когда реально понимала, что накосячила. — За что? За то, что Глеб вчера твой йогурт сожрал? А хотя нет, Глеб здесь, вон он, цел. — Да нет, — она покраснела. Так искренне, по-детски. — За то, что я тогда… приревновала вашу дружбу, глупостей надумала. Просто вы так резко сблизились, я подумала, что я лишняя, или что вы что-то скрываете… Короче, сорри. Я была не права. Вы классные друзья, и я рада, что вы так ладите. Я едва сдержался, чтобы не заржать в голос. Классные друзья, ага. Чисто броманс года. Особенно когда этот броманс происходит в интересной позе. Я покосился на Антона. Тот стоял красный как рак, разглядывая свои ботинки так внимательно, будто там была написана вся партитура Рахманинова. Уши у него горели так, что, наверное, можно было прикуривать. — Забей, Кать, — я махнул рукой, усмехаясь. — Бывает. Мы вообще не обиделись. Да, Антох? Мы же просто… очень хорошо спелись. Чисто профессиональный интерес и крепкое мужское плечо. Поддержка, так сказать, в трудную минуту. Антон наконец поднял глаза и зыркнул на меня так, что если бы взглядом можно было убить, я бы уже лежал в гробу и баба Шура читала надо мной отходную. Но в глубине его глаз я увидел ту самую искру, тот самый смех, который он так старательно прятал. И от этого по коже побежали мурашки. — Да, Катя, всё нормально, — выдавил он. — Правда. — Ну и отлично! — Катя заметно расслабилась, выдохнула с облегчением. — Слушайте, а давайте после репы в кафе сходим? Все вместе. Посидим, поболтаем нормально. А то последнее время все какие-то дерганые, как будто не музыку играем, а на минном поле танцуем. — Я только «за», если наш лидер не решит нас тут до полуночи мариновать, — ответил я, косясь на дверь, в которую как раз входил Глеб. Глеб был сегодня подозрительно тихим. Обычно он вваливался с какой-нибудь тупой шуткой про сиськи или политику, с порога начинал травить байки и приставать ко всем с дурацкими вопросами. А тут — молчок. Вошел, аккуратно поставил бас в стойку, снял кепку. Посмотрел на Катю, потом подошел к ней. Не с обычной своей походкой вразвалочку, а как-то… осторожно, что ли. — Кать, привет, — сказал он. И, блядь, это было непривычно. Без его вечного подмигивания, без этого масляного голоса, без привычного «Катюха, зацени прикол». Просто… серьезно. — Ты как? Не замерзла? Там на улице ветер с залива, аж кости крутит. Катя явно прифигела от такого захода. У нее даже глаза округлились. — Э-э… Привет, Глеб. Нет, не замерзла, спасибо. Я от метро бегом, согрелась. — Если что, у меня в сумке термос с чаем есть. Травяной, мать дала. Могу налить, — Глеб продолжал гнуть свою линию «заботливого парня», и это смотрелось настолько дико, что я залип. — Травяной? — переспросила Катя с таким удивлением, будто Глеб предложил ей кокаин. — С каких это пор ты травяной чай пьешь? — Ну, организм уже не тот, — буркнул Глеб и, кажется, смутился. Пошел подключать бас, на ходу пробормотав: — Да и вообще, полезно. Катя усмехнулась, но как-то по-доброму, без своего обычного «отвали, придурок». Она посмотрела на его спину, и в ее взгляде мелькнуло что-то новое. Любопытство? Интерес? — Ого, Глеб, ты ли это? — тихо сказала она, но так, чтобы он слышал. — Где шутки про мой «холодный темперамент»? — В отпуске, — донеслось из угла, и я готов был поклясться, что у Глеба уши покраснели. Я замер, наблюдая за этой сценой. Нифига себе повороты. Глеб реально решил взяться за ум? Ну, удачи ему, Катюха — девка золотая, хотя и со своими тараканами. Если он перестанет кривляться и будет просто человеком, у него есть шанс. А Кате, после всех её страданий по Марку, нормальный человек совсем не помешает. — Так, все в сборе? — раздался голос Марка, и атмосфера в комнате мгновенно схлопнулась, как проколотый воздушный шарик. Он прошел к центру комнаты, даже не поздоровавшись. Вид у него был такой, будто он неделю не спал и всё это время пил чистый уксус. Темные круги под глазами, губы сжаты в узкую полоску, скулы заострились еще больше. Воздух в комнате сразу стал тяжелым, как мокрый бетон. Я прямо физически ощутил, как Антон рядом со мной напрягся, как будто внутри у него что-то сжалось в тугой узел. Марк две недели назад сдался от Катькиного напора и разрешил ей играть. Катюха была на седьмом небе от счастья, что Марк обратил таки на неё внимание. С Антоном еще непонятнее. Пригласил его за клавиши. Сам. На следующий день после их разговора. Меня до сих пор не покидает мысль, что он сделал это, чтобы следить, как бы Антон не рассказал ничего про брата и Марка. Мудак. — Начинаем с третьей песни. С середины, — скомандовал Марк, даже не глядя ни на кого. — Антон, ты вступаешь там, где я показывал. И постарайся не лажать, у меня сегодня нет настроения на твои академические сопли. Мы тут не в филармонии. Антон заметно напрягся. Я видел, как его пальцы, которые только что спокойно лежали на коленях, сжались в кулаки, потом медленно разжались и легли на клавиши. Сука, как же мне хотелось подойти и дать Марку в зубы за такой тон. Какого хрена он срывается на нем? Мало того, что он сам виноват в половине своих проблем, так еще и на Антоне отыгрывается. Но я знал, что сейчас нельзя. Лишние подозрения нам ни к чему. Мы и так на тонком льду. — Спокойно, профессор, — негромко сказал я, делая вид, что проверяю свой комбик, кручу ручки туда-сюда, но на самом деле глядя прямо на Антона. — Просто делай свою работу. Ритм — это главное. Помнишь, как мы вчера… ритм отрабатывали? Главное — не сбиваться. Я подмигнул ему, вложив в это «вчера» столько подтекста, сколько мог вместить один взгляд. Про то, как мы «отрабатывали» ритм в моей комнате, пока баба Шура смотрела свой сериал. Антон мгновенно вспыхнул. Его уши, и без того розовые, стали пунцовыми, румянец залил щеки. Он быстро глянул на Марка — не заметил ли тот? Но Марк был занят своими демонами, ковырялся в проводах. — Я помню, Влад, — выдохнул Антон, и я увидел, как он сглотнул, как дернулся кадык. — Вот и молодец. Пальцы-то не ватные? А то вчера они у тебя очень… активно двигались, — я продолжал подливать масло в огонь, наслаждаясь тем, как его выбивает из колеи моя наглость. Это было жестоко, но безумно заводило — видеть, как этот правильный мальчик плавится от моих слов. — Влад, блядь, прекрати, — одними губами ответил он, но в его глазах плескался не гнев, а какое-то тягучее, сладкое смущение. И желание. То самое, которое я видел у него ночью. Боже, какой же он милый, когда пытается быть серьезным, а я его троллю. Мне хотелось прямо сейчас бросить гитару, подойти к нему, зажать в углу за синтезатором, прямо там, где пахнет пылью и старыми проводами, и доказать, что его «академические сопли» — это самое прекрасное, что я в жизни пробовал. Но я сдержался. Пока. — Поехали! — гаркнул Марк, и мы начали. Репетиция шла туго. Марк придирался к каждой мелочи. То к Глебу не нравилось, как он вступает, хотя Глеб играл идеально, то к Кате, что она не туда смотрит, то ко мне, что я слишком давлю на струны. Но основным объектом для наездов был, конечно, Антон. Марк просто вцепился в него. — Стоп! Стоп! Стоп! — орал Марк после каждого второго такта. — Воронцов, ты где? Там должно быть пиано, а у тебя форте! Ты оглох? Ты что, не слышишь, что Глеб играет? Вы в разных вселенных! Антон молча кивал, стискивал зубы и играл дальше. Но я видел, что у него перехватило дыхание. Не та прерывистая дрожь, а что-то другое — он будто забывал выдохнуть, застывал на мгновение после каждой фразы Марка. От злости у меня в глазах потемнело. Глеб играл чисто, но как-то без огонька, постоянно косясь на Катю. Катя старалась, но было видно, что ее напрягает общее состояние группы. Она то и дело бросала взгляды то на Марка (с болью), то на Антона (с сочувствием), то на меня (с вопросом «что делать?»). Я старался держать драйв, но мои мысли постоянно соскальзывали к Антону. Он играл божественно. Даже в этой грязной, сырой песне Марка он находил такие нотки, такие оттенки, что у меня внутри всё переворачивалось. Он не просто отбивал клавиши, он дышал музыкой. Его пальцы летали по клавишам, и я не мог не думать о том, что эти же пальцы делали со мной ночью. Как они касались моей спины, моего лица, как зарывались в мои волосы. От этих мыслей у самого внутри всё начинало звенеть, и я сбивался с ритма, но, слава богу, Марк этого не замечал — он был слишком занят Антоном. В какой-то момент, во время долгого проигрыша, когда Марк отвернулся к пульту, а Глеб с Катей шептались в углу, я поймал взгляд Антона. Он смотрел на меня. Не на клавиши, не на Марка, а на меня. В этом взгляде было столько всего — и страх перед Марком, и нежность, и то самое «хочу тебя прямо сейчас», которое я чувствовал кожей. И еще там была мольба. «Помоги мне не сломаться». Я ответил ему наглой ухмылкой и чуть подался вперед, имитируя движение бедрами, которое было понятно только нам двоим. Типа, «держитесь, профессор, скоро мы оторвемся по полной». Антон сбился. Всего на секунду, на одну ноту, но этого хватило. Его палец соскользнул, и вместо чистого звука вышло какое-то грязное, дребезжащее недоразумение. — Стоп! — заорал Марк, ударив по струнам своей гитары так, что они жалобно зазвенели. — Воронцов, ты что, оглох? Куда ты лезешь? Там была ми-бемоль! Ми-бемоль, мать твою! Ты что, вчера в консерватории вместо занятий кокаин нюхал? Антон замер, опустив голову. Я видел, как его плечи поднялись и опустились — глубокий вздох, попытка успокоиться. — Извини, Марк. Я… я отвлекся. — Отвлекся он! — Марк уже не орал, он шипел, и это было страшнее. — Мы тут музыку делаем или в бирюльки играем? Если ты не можешь сосредоточиться, нахер ты тут нужен? Иди к мамочке, играй свои гаммы, там никто не требует от тебя живых эмоций! — Слышь, Марк, остынь, — не выдержал я. Голос у меня, наверное, прозвучал резче, чем стоило. — Ошибся пацан, с кем не бывает. Ты сам сегодня как с цепи сорвался. Хватит на людей кидаться. Марк повернулся ко мне. Глаза у него были бешеные, зрачки расширены так, что почти не осталось радужки. Он сделал шаг ко мне. — А ты, Горелов, его адвокатом нанялся? Или, может, вы реально слишком много времени вместе проводите, что он играть разучился? Я смотрю, вы не разлей вода стали в последнее время. Прям сиамские близнецы. В помещении повисла тишина. У меня сердце на мгновение пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Неужели просек? Неужели он что-то заметил? Но Марк, видимо, ляпнул это просто от злости, наугад, не вкладывая того смысла, которого я боялся. Просто хотел задеть побольнее. — Мы работаем над партией, — холодно ответил я, глядя ему прямо в глаза. Стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Если хочешь результат — не ори, а объясняй нормально. Может, сам попробуешь сыграть его партию, раз ты такой гениальный? Марк тяжело задышал. Я видел, как у него желваки ходят под кожей. Он сжал кулаки, разжал, снова сжал. На секунду мне показалось, что он сейчас кинется на меня. Но он только махнул рукой, резко, будто отрезал. — Хрен с вами. Перерыв десять минут. Курить хочу. — Он швырнул гитару на диван, даже не глядя, куда она падает, и вылетел из комнаты, хлопнув тяжелой железной дверью так, что штукатурка мелкой крошкой посыпалась с потолка. Звук эхом прокатился по пустому коридору. Катя вздохнула так, будто весь день мешки таскала, и подошла к Антону. — Тош, не слушай его, — сказала она тихо, кладя руку ему на плечо. — Он сейчас не в себе. У него… проблемы. Сам не знает, на ком сорваться. — Я знаю, — так же тихо ответил Антон. Он выглядел выжатым, как лимон. Бледный, под глазами тени, губы сжаты. Мне захотелось подойти и обнять его прямо при всех, послать всё к чертям. Но нельзя. Я подошел к нему с другой стороны, якобы чтобы поправить провод, который и так был в порядке. Встал близко, почти касаясь плечом. — Эй, профессор, — шепнул я, коснувшись его локтя. Совсем легко, кончиками пальцев. — Выдохни. Марк — мудак, это мы и так знали. У него своих тараканов полный чердак. Зато ты сегодня… очень выразительно играл. Прям за душу берет. Особенно когда на меня смотришь. Я аж сбился от такого вдохновения. Антон поднял на меня взгляд, и в нем промелькнула слабая, едва заметная улыбка. Та самая, ради которой я готов был терпеть Марка хоть каждый день. — Ты невозможен, Влад. Ты меня специально провоцируешь. Ты же знаешь, что он бесится из-за своего, а ты подливаешь масло в огонь. — А то, — я подмигнул, чувствуя, как от его близости по телу разливается тепло. — Обожаю смотреть, как ты краснеешь. Это мой личный вид допинга. Лучше любого энергетика. Скорее бы всё это закончилось, я уже придумал, чем мы займемся у меня. И поверь, там не будет никаких ми-бемолей. Только сплошные диезы. — Влад! — он снова смутился, оглядываясь на Катю и Глеба, которые были заняты своим и, кажется, нас не слышали. Но на всякий случай он отодвинулся на полшага. — Хватит, увидят же. — Пусть видят, — пожал я плечами, но отошел. Достал пачку, покрутил в пальцах сигарету, но закурить не решился — Марк и так бесится, не хватало еще дымом всю студию провонять. А в углу тем временем разворачивалось отдельное кино. Глеб опять что-то втирал Кате, и на этот раз она не отмахивалась, а слушала. Даже смеялась. По-настоящему, а не через силу. — Глеб, ну серьезно, ты и йога? — Катя давилась смехом, закрывая рот ладонью. — Не смеши мои смычки! Ты хоть раз в жизни в позу лотоса садился? У тебя ж колени в разные стороны торчат, как у новогодней елки ветки! — Да я тебе говорю, Катюх, я могу в позу лотоса сесть и не крякнуть! — Глеб, вдохновленный тем, что его слушают, уже не стеснялся. — Хочешь, прямо сейчас покажу? Вот здесь, на этом грязном полу, перед всеми докажу, что я — человек-йог! У меня гибкость, как у кота, просто я это скрываю, чтоб не сглазили. — Ой, давай, покажи, — Катя сложила руки на груди, скептически приподняв бровь. — Только если штаны порвешь, сам зашивать будешь. Я не помощник. Глеб реально начал стаскивать кеды, явно намереваясь доказать свою крутизну. Это было так странно и так мило, что даже мой внутренний циник, который обычно ржал над такими выходками, заткнулся и просто наблюдал. Глеб, который всегда был шутом, вдруг стал человеком. Ради Кати. — Ладно, Глеб, не позорься, — Катя махнула рукой, но улыбалась. — В другой раз. Лучше расскажи, что за чай у тебя там. Правда травяной? Дашь попробовать? — Конечно! — Глеб аж подпрыгнул, мигом забыв про йогу, и полез в свою необъятную сумку, из которой вечно торчали провода, запасные струны и бог знает что еще. Я смотрел на всё это — на злого Марка, который курит где-то в коридоре, выпуская дым в потрескавшийся потолок и, наверное, думает о Диме; на Глеба, который вдруг решил стать человеком и отказался от своей вечной маски клоуна; на Катю, которая нас простила и, кажется, начала замечать, что Глеб — это не просто рыжий придурок с пошлыми шутками. И на Антона. Который стоял рядом, поправлял свои ноты, но я видел, как он успокаивается. Как дыхание выравнивается, как плечи опускаются. Он поймал мой взгляд и чуть заметно кивнул. «Я в порядке. Спасибо». И я понял: плевать на Марка, плевать на Питер с его бесконечной моросью, на коммуналку, на вечное безденежье. У меня есть эта сумасшедшая влюбленность, от которой хочется петь, даже если голоса нет ни хрена. Это чувство, когда ты готов горы свернуть, лишь бы этот человек улыбнулся. И я сделаю всё, чтобы этот «профессорский сынок» чувствовал себя самым счастливым на свете. Даже если для этого придется пережить еще сотню таких репетиций и выслушать еще тысячу оскорблений от Марка. — Короче, народ! — крикнул я, привлекая внимание. Голос прозвучал бодро, может, даже слишком. — После репы — в кафе. И чур, Марка не звать, если он не сменит пластинку. А сейчас — давайте еще раз прогоним финал, пока я не забыл, как на гитаре играть от всех этих ваших телячьих нежностей! Глеб, кончай там флиртовать, бери бас! Катя, настраивайся, сейчас покажем этому мрачному типу, что мы без него справимся! Антон засмеялся. По-настоящему. Откинул голову назад, и этот смех разлетелся по студии, разгоняя тяжелую атмосферу. Глеб подхватил, Катя улыбнулась. Даже когда Марк вернулся через пять минут, мрачный, но уже не такой агрессивный, мы все чувствовали — что-то изменилось. Мы стали командой. А Марк… Марк остался один со своими призраками. Мы доиграли репетицию. Криво, но с душой. Марк молчал, только в конце буркнул: «Ладно, сойдет». Для него это было высшей похвалой. Когда мы вышли на улицу, воздух был сырой и тяжелый, мокрые ресницы слипались, но мне было тепло. Антон стоял рядом, натянув капюшон почти на глаза, но я видел его улыбку. — Ну что, народ, в «Кружку»? — спросила Катя, заматываясь в свой бесконечный шарф. — Ага, — кивнул Глеб. — Я сегодня угощаю. Чай, конечно, не травяной, но нормальный, цейлонский. И пирожные там есть, с вишней. — Глеб, ты меня пугаешь, — Катя засмеялась. — Ты под кайфом что ли? — Под тобой, Катюх, — ляпнул Глеб и сам смутился. Мы пошли в сторону кафе, и я поймал себя на мысли, что держусь ближе к Антону. Не касаюсь, нет — просто иду рядом, плечом к плечу. Иногда наши руки случайно соприкасались, и от этих касаний по коже бежали мурашки. В кафе было тепло и людно. Пахло кофе и сдобой. Мы заняли большой стол в углу. Глеб, как и обещал, притащил чайник чая и тарелку с пирожными. Катя рассказывала какую-то историю про своего препода, который уснул на ее зачете. Глеб вставлял дурацкие комментарии, но без обычной пошлости, а как-то… по-доброму. Антон слушал и улыбался, и я видел, как он расслабляется, как уходит это вечное напряжение с его лица. Я сидел и смотрел на него. На то, как он пьет чай, как откусывает пирожное, как поправляет челку. И думал о том, что сегодня вечером, когда мы закроемся в моей комнате и я выключу свет, мир вокруг перестанет существовать. Останется только его дыхание, его кожа под моими пальцами, его тихие стоны, которые он пытается сдерживать, чтобы баба Шура и моя мать за стенами ничего не услышали. Останется только этот ритм — ритм его сердца.