Метроном

Телефон жёг карман. На экране висело смс от Марка. Короткое, сухое: *«Вы были круты. Передай Антону, что я сожалею. И да, я любил Диму. Правда»*. Я перечитал это раз десять, стоя в темном коридоре нашей квартиры. Злость, которая душила меня последние недели, медленно вытекала. Оставалась только тихая, тягучая грусть. И пустота. Диму это не вернет. Я засунул руки в карманы. Пальцы наткнулись на холодный корпус Диминого телефона, который я два года прятал как святыню. Хватит. Я подошел к двери материной комнаты и тихо постучал. Ответа не было, но я знал, что она там. Я толкнул дверь. Мать сидела в кресле у окна. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря падал на ее лицо. Она не обернулась. Глаза красные, опухшие — она плакала? Алина Воронцова позволяла себе слезы только наедине. — Мам, — позвал я тихо. Она вздрогнула, поправила складку на платье. Снова эта безупречная броня. — Антон? Ты поздно. Опять был у этого... — осеклась. Я не стал ничего объяснять. Просто подошел и молча протянул ей телефон с открытым сообщением. Она посмотрела с недоумением, но взяла. Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Слышно было только, как ветер шуршит по карнизу. Мать читала долго. Казалось, целую вечность. Потом ее рука медленно опустилась. — Ты... ты знал? — голос прозвучал так тихо, что я едва разобрал. — Про Диму? Про это все? — Нет, — честно ответил я. — Узнал только сейчас. Она отвернулась к стеклу, сжав губы так, что они превратились в тонкую нить. — А я думала, это из-за музыки, — прошептала она, и в голосе я впервые услышал надлом. — Из-за того, что требовала слишком много. А оно вон что... — Марк говорит, что это он виноват, — сказал я, глядя на ее сгорбленные плечи. — Что струсил тогда. — Марк, — горько повторила она. — Я даже не знала, что он существует. Дима ничего не рассказывал. Он вообще перестал со мной разговаривать за полгода до... Она замолчала, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. Я смотрел на нее и понимал странную вещь. Она ведь все это время жила в своем аду, не меньшем, чем мой. Она обвиняла себя в том, что ее сын не выдержал темпа. А оказалось, что Дима просто жил свою жизнь — сложную, скрытую. И она, как и я, ничего об этом не знала. Впервые в жизни она говорила не о «фамилии» и не о «технике Рахманинова». Она говорила о сыне. О живом человеке, которого мы оба так и не успели узнать. Я сел рядом на банкетку. Просто сел, не спрашивая разрешения. Между нами оставался метр, но для нас это было почти объятием. — Мы оба виноваты, мам, — сказал я, глядя на свои руки. Пальцы больше не дрожали. Странно. Столько лет этого метронома внутри, и вдруг — тишина. — Ты — потому что хотела сделать из него проект. Я — потому что молчал. Но вина не спасает. Она просто жрет изнутри. Она ничего не ответила. Просто протянула руку и на мгновение коснулась моей ладони. Короткий, почти судорожный жест. В нашем доме так не было принято. Но это был первый шаг. Мы просидели так с полчаса. В тишине. Она смотрела в окно, я смотрел на старый паркет, по которому мы с Димой в детстве гоняли в войнушку. Где-то за стеной заиграла музыка — старую забытую песню. Потом мать встала. Подошла к столу, достала ключ, висевший на шее, открыла ящик. Вынула небольшую коробку, перевязанную бечевкой, и протянула мне. — Это его вещи, — голос был ровным, но я видел, как дрожат губы. — Из машины. Я забрала тогда... и не смогла смотреть. Два года пролежало. Может, тебе это нужно больше, чем мне. Я взял коробку. Легкая. Внутри что-то перекатывалось. — Спасибо, мам. Она кивнула и снова села в кресло, отвернувшись к окну. Разговор был окончен. Но это был не холодный обрыв. Это была усталость. И, кажется, первое за много лет понимание. Я вышел, прижимая коробку к груди. В коридоре глубоко вдохнул. Пахло пылью и старыми книгами, но теперь этот запах не душил. Зашел в свою комнату, поставил коробку на стол. Долго смотрел, не решаясь открыть. Потом развязал бечевку. Внутри лежали вещи, которые помнят прикосновения брата. Старый кожаный браслет, который он никогда не снимал. Помятая пачка сигарет «Парламент». Сломанные часы — стрелки остановились на половине двенадцатого. И стопка фотографий. Я достал фото. На них был Дима. Живой. Вот он на набережной, ветер треплет волосы, он смеется. Вот он с гитарой, в какой-то квартире с высокими потолками и облупившейся краской. Вот он с Марком — они сидят на подоконнике, Марк что-то говорит, а Дима слушает, и лицо у него такое... спокойное. Счастливое. Я никогда не видел у него такого лица дома. Я вытер лицо рукавом и набрал номер Влада. — Влад, — сказал я, когда он снял трубку. — Есть планы на завтра? — Антон? — голос хриплый, сонный. — Случилось чего? — Ничего, — я подошел к окну, прижался лбом к стеклу. — Все закончилось. Завтра приду на репетицию. Свою музыку принесу. — Ну ни хера себе, — выдохнул Влад. — Неужели разродился? А как же мать? Конкурс? — Мать... — я помедлил. — Мать, кажется, впервые за двадцать лет меня услышала. Конкурса не будет. — Охренеть, — в голосе прорезалась гордость. — Воронцов, ты растешь. Ладно, ждем. Глеб с Катькой офигеют. — Переварят. — Ну, это ты загнул. Ладно, Профессор, давай. Завтра увидимся. И... Антон? — М? — Я горжусь тобой. Правда. Я положил трубку. За окном Питер просыпался. Небо из свинцового становилось жемчужно-серым. Морось прекратилась. Я не знал, что будет дальше. Может, провалюсь. Может, мать так и не простит этот бунт до конца. Может, Влад однажды поймет, что со мной слишком сложно. Но впервые за двадцать лет я не чувствовал себя манекеном. Не эхом Димы. Не проектом. Я был просто Антоном. Живым. Со страхами, с дурацкой дрожью в пальцах, с любовью к парню из коммуналки и с музыкой внутри, которая наконец зазвучала по-настоящему. И этого, черт возьми, хватало.