Метроном

Неделя после того разговора с Марком пролетела как один долгий, бесконечный день в режиме перемотки. Марк после той разборки просто исчез с радаров. Сказал, что в гробу он видал эту группу, и свалил в туман. На базе на Ваське стало тихо, как в склепе. Глеб первое время ходил злой, пинал бас так, что бедный инструмент звенел от обиды. Катя вообще молчала дня два, только шмыгала носом и делала вид, что настраивает скрипку, хотя та была настроена идеально, до визга. Еще бы, ее кумир оказался не просто мрачным гением, а человеком с таким скелетом в шкафу. Я смотрел на них и думал: ну пиздец, допрыгались. А потом я сказал: «Так, хорош ныть. Группа-то осталась. И песни остались. Кто тут теперь главный? Правильно, я. Значит, будем рубить сами». И как-то само собой закрутилось. Мы начали репетировать. Сначала было стрёмно, пальцы не слушались, звук плыл, но постепенно из этого хаоса начало вырисовываться что-то новое. Наше. Живое, грязное, но честное. Самое главное — Антон. После того скандала с матерью на следующий день пришел. Приполз весь бледный, с глазами как у побитого пса. Баба Шура, как увидела его на пороге, сразу заохала: «Батюшки, Антоша, проходи, милый, сейчас я тебя откормлю! А ты, Владушка, чего стоишь? Неси одеяло, он же легкий совсем». И вот так он у нас и прописался на три дня. Баба Шура носилась с ним как со стеклянным. Антон сначала стеснялся, сидел в углу на кухне, вжимал голову в плечи, когда мимо соседи шли. Но баба Шура — она ж как танк, только добрый. «Не боись, — говорит, — тут свои люди. Ешь давай! Вон у Влада морда вон какая круглая, а ты... тьфу, смотреть больно». Я смотрел, как он потихоньку оттаивает. Как впервые за эти дни улыбнулся, когда баба Шура рассказала историю про то, как она в молодости чуть не уехала с каким-то моряком в Одессу. Как пил чай из моей любимой кружки с отбитой ручкой и слушал. Он был здесь, в этой обшарпанной коммуналке, более живым, чем в своей стерильной квартире. Я смотрел на него и думал: бля, вот оно, счастье-то, оказывается, не в конкурсах Чайковского, а в том, чтоб сидеть на кухне и смотреть, как твой человек перестает бояться. На репетициях тоже потихоньку налаживалось. Катя с Глебом... Ну, вы бы видели. Глеб, наш вечный клоун, вдруг превратился в саму заботу. То он Кате стул подвинет, то воды принесет, то на басе ей подыгрывает так осторожно, будто она хрустальная. А она сначала нос воротила, но потом начала на его шутки улыбаться. А вчера, после репы, я их застукал в углу — они шептались, и Глеб держал ее за руку. Не по-дружески, а так... по-особенному. Катя, заметив меня, покраснела, а Глеб только подмигнул. Ну, дай бог, хоть у кого-то любовь без скелетов. С Антоном они тоже потихоньку нашли общий язык. Глеб, конечно, не удержался от пары подколов — привычка. Но Антон уже не шарахался, а просто отшучивался. А Катя с Антоном вообще спелись. Она рассказывала ему про консерваторские сплетни, про преподов-идиотов. А он слушал, и на лице появлялось такое удивленное выражение: оказывается, у нормальных студентов тоже бывают проблемы, и они могут об этом говорить, не боясь, что их начнут пилить. В перерыве между прогонами, пока Глеб куда-то умотал, мы с Катей остались наедине. Антон сидел за клавишами и тихонько перебирал что-то свое, уйдя в себя. Катя подсела ко мне на продавленный диван и зашептала, кивая в его сторону: — Слушай, Горелов, а он ничего, твой Воронцов. Нормальный пацан, только зашуганный сильно. — Она помолчала, покрутила в руках смычок. — Влад... А это вообще серьезно? Ну, между вами? Я скосил на нее глаза. Катька смотрела без обычной иронии, просто с любопытством. Она единственная, кто знала, еще с того вечера, когда накрыло по-полному. — Серьезнее некуда, Катюх, — выдохнул я, откидываясь на спинку. — Сам в ахуе, если честно. Всегда думал, что вся эта херня про половинки — для лохов. А тут... бац, и приехали. Катя кивнула, покосилась на Антона и спросила тихо: — А он как? Справится? Я имею в виду, с мамашей его, со всем этим? — Справится, — сказал я, и сам удивился, насколько твердо это прозвучало. — Он сильный, Кать. Просто сам об этом еще не знает. — Ну смотри, — она толкнула меня плечом. Я улыбнулся, глядя, как Антон, словно почувствовав мой взгляд, поднял голову от клавиш и посмотрел в нашу сторону. Краска медленно залила его щеки. Катя хмыкнула и пихнула меня кулаком в плечо. — Ладно, Горелов, рада за вас. Правда. Ты только не зазнавайся. — Ага, — фыркнул я. — Кстати, о птичках... Вы-то с ним когда уже официально? Я смотрю, он вокруг тебя круги наворачивает. Катя покраснела, но довольно. — А тебе что за дело? Разберемся. Ты лучше за своим смотри. В общем, готовились мы к концерту в «Тоннеле» как к последнему бою. И когда этот день настал, я понял: или сейчас выстрелим, или можно забирать инструменты и идти играть по переходам. Клуб «Тоннель» — место, где пахнет пролитым пивом, надеждой и разбитыми мечтами. В этот раз там было особенно тесно. Я протолкался сквозь толпу к гримерке, таща за собой Антона, который смотрел на все это с ужасом ребенка, впервые попавшего в цирк. — Влад, а тут всегда так... много людей? — спросил он, озираясь. — Не, Профессор, сегодня аншлаг. Расслабься, это наши люди. Не дристань, все пучком будет. В гримерке уже было не протолкнуться. Глеб настраивал бас и параллельно подкатывал к Кате, которая в своем синем платье выглядела так, что у любого бы снесло крышу. Рядом с ними топтались пацаны, с которыми я в футбол гоняю. Колян, Серега, Руслан — все при параде, с банками пива и с таким видом, будто на футбол пришли. — О, Горелов! — заорал Колян. — А мы это... поддержать пришли! А это кто с тобой? — Он уставился на Антона. — Это Антон, наш клавишник, — представил я, хлопнув Антона по плечу, отчего тот пошатнулся. — Студент консерватории. Так что ведите себя прилично. — Ого, консерватория! — присвистнул Руслан. Антон смущенно улыбнулся, но я видел, что ему приятно. Пацаны быстро его окружили, начали расспрашивать, Колян выдал: «Фортепиано — это которое с большими ящиками, да? У нас в ДК бабка на нем вальсы играет, аж стены дрожат». Антон рассмеялся — впервые за последние дни так, по-настоящему. И у меня аж на душе потеплело. Катя, увидев эту компанию, тоже оживилась. Глеб крутился рядом. — Кать, ты не переживай, — говорил он, заглядывая ей в глаза. — Все будет пучком. Если кто тронет — я ему бас в голову засуну. — Глеб, отстань, — отмахнулась она, но беззлобно. — Я не переживаю, я просто волнуюсь. — А чего волноваться? Выходи и играй. Катя фыркнула, но улыбнулась. Они стояли так близко, что ясно было — дело движется. — Так, народ! — я хлопнул в ладоши. — Через десять минут выход! Глеб, проверь бас! Катя, скрипку! Антох, ты как? Пальцы на месте? Антон посмотрел на меня. В глазах был страх, но не тот, панический, а нормальный, сценический мандраж. Он сглотнул, сжал кулаки, прогоняя дрожь. — Нормально, Влад. Надеюсь, что готов. — Погнали. Покажем этому городу. Мы вышли на сцену. Свет ударил в глаза, толпа заорала так, что заложило уши. Я встал к микрофону, гитара в руках была как продолжение тела. Мы начали с пары старых вещей Марка, чтобы народ не испугался резкой смены курса. Глеб качал ритм, бас вибрировал так, что в штанах зачесалось. Катя вплетала скрипку в этот гул, и это звучало мощно, мурашки по коже. А потом я решился. Подошел к микрофону, выдохнул, чувствуя, как сердце колотится в горле. — Спасибо, народ! А сейчас будет кое-что новое. Песня, которую я написал два года назад. Про то, как важно не опоздать. Про метроном, который тикает у каждого в башке. Называется... «Метроном». Я посмотрел на Антона. Он сидел за клавишами, бледный, и я видел, как дрожат его пальцы. Но когда он начал играть вступление, страх ушел. Он выдал такое чистое, пронзительное вступление, что у меня ком в горле застрял. Это был не Рахманинов. Это была боль, его боль, моя боль, выплеснутая в музыку. *«Я не хотел входить в ту дверь,* *Я не хотел гореть в огне...»* Я орал эти слова, и казалось, стены клуба сейчас рухнут. Глеб врубил бас так, что пол задрожал, Катя на скрипке выдавала такие запилы, что сердце заходилось. Мы играли не для толпы — мы играли для себя, для тех, кого потеряли. *«Я не вернусь оттуда,* *Где гаснет силуэт...»* Последний аккорд повис в воздухе. На секунду наступила абсолютная, мертвая тишина. Я слышал, как гудит лампочка над баром. А потом — взрыв. Толпа заорала, засвистела, затопала так, что, казалось, потолок обрушится. Мы стояли на сцене, мокрые, потные, счастливые. Катя повисла на Глебе, он ее обнимал, она смеялась и плакала одновременно. Пацаны из первого ряда орали громче всех, размахивая пивными банками. — ГОРЕЛОВ! КРАСАВА! ЭТО ПИЗДЕЦ КАК КРУТО! Я спустился со сцены, меня тут же облапили, хлопали по спине. — Владос, ты гений! — Колян хлопал так, что я чуть не сложился. — А этот пианист — вообще зверь! Слушай, а давай после концерта к нам? Пива купим, отметим! — Коль, давай позже, — отмахнулся я. — Тут еще дела. Но спасибо, пацаны, что пришли. Я оглядывал зал в поисках одного лица. Мать. Я ее позвал, честно. Она вздохнула в трубку: «Влад, у меня ночная смена». И ушла на работу. Я не обиделся. Привык. Но в глубине души кольнуло. И тут, прямо в толпе, я заметил ее. Лерку. Стояла у барной стойки, смотрела на меня. В глазах — надежда, обида, злость, все вместе. Та самая девушка, которую я грубо отшил тогда во дворе. Внутри все перевернулось. Вспомнил, как на нее наорал. Стыдно стало. Сильно, аж зубы свело. Я подошел к ней. — Привет, — сказал я. Голос звучал хрипло. — Привет, Влад, — она улыбнулась, но улыбка была грустная. — Классно выступил. Песня... сильная. — Спасибо, Лер. Слушай... я это... — я запнулся. — Я тогда накосячил. Наорал ни за что. Прости. Она смотрела на меня, и в глазах затеплилась надежда. Та самая, от которой у меня всегда холодело внутри. — Все нормально, Влад. Я понимаю. Может, мы... попробуем еще раз? Сходим куда-нибудь? Я вздохнул. Надо было сразу рубить. — Лер, ты классная. Правда. Ты заслуживаешь хорошего парня. Только... это не я. Она замерла. — В смысле? — Я встретил человека, Лер. И дело не в тебе. Ты тут ни при чем. — Ты с кем-то встречаешься? — она непонимающе хлопала глазами. — Но... я думала... — Я знаю, что ты думала. Прости. Я не умею красиво врать. — С кем? — спросила она, и голос дрогнул. — Я ее знаю? — Не важно, Лер. Главное, что ты не расстраивайся. Ты найдешь нормального парня. А я... не тот. Она чмокнула меня в щеку быстро и ушла, растворившись в толпе. На душе стало легче, но горьковато. Эх, Лерка, прости. Я вернулся к своим. Глеб с Катей уже вовсю целовались в углу. Антон стоял у стены, прижимая к себе руки, и озирался, но уже не испуганно, а удивленно. — Эй, Профессор, — я подошел к нему, взял за локоть. — Ты как? Живой? — Влад, это было... — он запнулся. — Я никогда так не играл. Никогда. Спасибо тебе. — Да не за что, — я улыбнулся. — Ты сам молодец. Только руки убери от груди, а то затекут. Расслабься, концерт кончился. Мы сделали это. Он улыбнулся и убрал руки. В этот момент в кармане завибрировал телефон. Смс. Я глянул на экран и замер. От Марка. *«Вы были круты. Я знаю, что я виноват. Передай Антону, что я сожалею о своих словах. И да, я любил Диму. Правда».* Я перечитал раза два. Вот же ж... Марк, который всегда казался бесчувственным чурбаном, оказывается, умеет чувствовать. И он был здесь. Все это время. Смотрел на нас. Горькая ирония кольнула под ребрами. Воронцовы эти... Чисто вампиры, только не кровь пьют, а души вынимают. — На, глянь, — я протянул телефон Антону. Антон взял телефон. Глаза забегали по строчкам. Раз, другой, третий. Потом он просто замер. — Он... он был здесь? — прошептал он. — Похоже, да. — И он... он пишет, что любил его, — Антон поднял на меня глаза. В них было столько всего — и шок, и печаль, и облегчение. — Похоже, да, Тох. Антон смотрел на меня, и я видел, как в глазах проступают слезы. Не от горя. От странного облегчения. Словно кусочек пазла наконец встал на место. — Влад, — он схватил меня за руку, сжал пальцы так, что мне стало больно. — Поехали к тебе. Я не хочу сегодня домой. — Да без базара. Я обернулся к Глебу и Кате. Те стояли обнявшись и смотрели на нас. — Вы как? — крикнул я. — Мы сами, Горелов, — ответил Глеб. — Не боись. Мы с Антоном вышли на улицу. Мне было тепло. Рядом шел мой Профессор, живой, настоящий, с глазами, в которых больше не было того липкого ужаса. Внутри отпустило. Впервые за все время — отпустило. — Слышь, Воронцов, — сказал я, когда мы садились в такси. — А ты молодец сегодня. Серьезно. Я тобой горжусь. — Спасибо, — ответил он. От него пахло потом, клубом, свободой и чем-то родным. — Я тоже тобой горжусь.