Сотый взгляд

Я бежал так, как не бегал никогда. Ветер свистел в ушах, легкие горели огнем, ноги подкашивались, но я не останавливался. Не мог остановиться. В груди горело что-то огромное, что не помещалось внутри и рвалось наружу. Парк встретил меня тишиной и золотом листвы. Старые клены, знакомая скамейка у пруда — я не помнил этого места, но тело почему-то знало дорогу. Ноги сами привели меня сюда. И он сидел на этой скамейке. Сынчоль. Он смотрел на воду, задумчивый и такой красивый, что у меня перехватило дыхание. В свете заходящего солнца его профиль казался высеченным из мрамора. — Сынчоль! — крикнул я, задыхаясь. Он обернулся. Вскочил. В его глазах читалось такое неверие, такая надежда, что мне стало больно. — Джонхан? Я подбежал и остановился в шаге от него. Мы смотрели друг на друга, и время текло мимо, не касаясь нас. Вокруг падали листья, где-то вдалеке лаяли собаки, смеялись дети, но для нас существовал только этот миг. — Послушай, — выпалил я. Голос срывался, слова путались. — Я ничего о тебе не помню. Совсем ничего. Ни нашей первой встречи в школе, ни того, как мы пили кофе в универе, ни как ты пел мне в баре. Я не помню ни одного твоего прикосновения, ни одного слова. Я даже не знаю, как мы познакомились. У меня перехватило горло. Слезы жгли глаза. — Но все эти годы... все эти годы, когда я просыпался пустым, ты был там. В моем дневнике. В моих снах, которые я не мог вспомнить. В моем сердце. Я находил твои фотографии и не понимал, почему у меня щемит в груди. Я видел тебя во сне и просыпался с мокрыми щеками. Я не знаю, кем ты был для меня, но я знаю, что все эти годы ты мне нравился. Подсознательно. Где-то там, глубоко. Я... — я всхлипнул. — Я люблю тебя. Я не помню, но я люблю. Это единственное, что осталось. Сынчоль стоял неподвижно. По его щеке текла слеза. Потом еще одна. Он не вытирал их, просто смотрел на меня и плакал. — Что ты говоришь? — прошептал он. — Я говорю, что устал забывать тебя, — я сделал шаг вперед, сокращая расстояние между нами до нескольких сантиметров. — Я не хочу больше вклеивать твои фото с подписью «незнакомец». Я хочу знать. Я хочу помнить. Пусть не умом, пусть не фактами, пусть только здесь, — я прижал его ладонь к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Но я хочу помнить тебя здесь. Начнем сначала? Пожалуйста. Сынчоль смотрел на меня долгую, бесконечную секунду. А потом улыбнулся. Той самой улыбкой, которая была на всех фотографиях. Светлой, лучистой, бесконечно родной. Улыбкой, от которой мир вокруг становился ярче. — Глупый, — выдохнул он и притянул меня в объятия так крепко, что я чуть не задохнулся. — Мы уже начинали сначала раз сто. И я готов начинать снова и снова. Я зарылся лицом в его плечо, вдыхая запах, который мое тело, кажется, помнило всегда. Свежий ветер, легкий парфюм, что-то теплое и родное. Слезы текли по щекам, и я даже не пытался их остановить. — Ты не устал? — спросил я глухо, уткнувшись в его куртку. — За эти годы я понял одну вещь, — его голос звучал надо мной, теплый и надежный, как крыша над головой в дождь. — Ты можешь забыть меня сотню раз. А я буду знакомиться с тобой сотню первый. И каждый раз влюблять тебя в себя заново. Потому что даже если твоя память — это чистый лист каждое четвертое октября, мое сердце будет диктовать тебе: «Этот человек — твой дом». Я поднял голову и посмотрел в его глаза. В них плескалась целая вечность, которую я не помнил, но чувствовал каждой клеткой. Глубокие, теплые, бесконечно любимые глаза. — Расскажи мне, — попросил я. — Все. С самого начала. Сынчоль улыбнулся, убрал прядь волос с моего лба и кивнул на скамейку. — Садись. История долгая. Мы сели рядом, так близко, как только возможно. Он взял мою руку в свою, переплел пальцы, и это было так естественно, будто мы делали так тысячу раз. — В первый раз я увидел тебя в школе, — начал он. — Ты сидел на этой самой скамейке и чуть не плакал, потому что потерял ключи. Ты был такой маленький, такой потерянный... Я не мог пройти мимо. Я слушал, затаив дыхание. Он рассказывал о том, как мы искали ключи, как я улыбнулся, когда мы их нашли, как он проводил меня до дома. О том, как искал меня потом, но так и не нашел — пока не столкнулся в университете с кофе. — Ты даже не помнил меня, — усмехнулся он. — Но когда спросил, не знакомы ли мы... я подумал, что ты шутишь. А потом понял — не шутишь. — Прости, — прошептал я. — Не извиняйся, — он сжал мою руку. — Это не твоя вина. Никогда не было. Он рассказал о гонках, о баре, о каждой нашей встрече, о каждой фотографии, которую я вклеивал в дневник. О том, как Докем рассказал ему правду, и как он попросил Джошуа ничего мне не говорить. — Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя обязанным, — объяснил он. — Чтобы ты думал, что должен меня помнить. Я просто хотел быть рядом. Хоть как-то. — Сынчоль... — я повернулся к нему, взял его лицо в ладони. — Ты идиот. Он рассмеялся. Светло и счастливо. — Знаю. — Ты самый прекрасный идиот на свете, — я провел большим пальцем по его скуле. — И я тебя люблю. Не помню, но люблю. И хочу узнавать тебя снова. Каждый год. Каждое четвертое октября. Если ты готов. Он посмотрел на меня с такой нежностью, что у меня сердце остановилось. — Я готов, — сказал он просто. — Я всегда был готов. Мы сидели в парке, пока не стемнело. Он рассказывал, я слушал. Он смеялся, я смеялся вместе с ним. Он плакал, вспоминая что-то особенно трогательное, и я вытирал его слезы. А потом, когда луна поднялась высоко, а фонари зажглись золотым светом, я повернулся к нему и сказал: — Знаешь, я хочу кое-что попробовать. — Что? — Поцеловать тебя. В первый раз. Он улыбнулся той самой улыбкой. — Это будет не первый. — Знаю. Но для меня — первый. Я поцеловал его. Осторожно, нежно, пробуя на вкус его губы, его тепло, его любовь. И в этот момент я понял: некоторые вещи не нужно помнить. Их нужно чувствовать. --- Часть четвертая. Каждый день Мы стали встречаться. Это звучало смешно — «встречаться» с человеком, которого я не помнил. Но Сынчоль относился к этому с удивительным терпением и юмором. Каждое утро я просыпался и находил на тумбочке записку его рукой: «Доброе утро, любимый. Ты меня не помнишь, но я тебя люблю. Позвони, когда проснешься. Твой Сынчоль». Я звонил. Он приезжал. Мы пили кофе, и он рассказывал мне о нас. О том, как мы гуляли в этом парке, как смотрели те фильмы, как спорили о музыке. Я слушал и влюблялся заново. Каждый раз. Он научился не обижаться, когда я забывал важные даты. Вместо этого он просто напоминал: — Сегодня ровно месяц, как ты сказал, что любишь меня. — Правда? — я чувствовал вину, хотя знал, что не должен. — Правда. Но ничего страшного. Скажи это снова. И я говорил. Снова и снова. Каждый раз, когда он просил. Мы создали свою систему. В моем телефоне был специальный альбом с нашими фотографиями и подписями: «Это мы на пикнике», «Это мы в кино», «Это ты украл мою шапку и смеешься». Я пересматривал их каждое утро, пытаясь запомнить хотя бы взглядом. Джошуа и Докем наблюдали за нами с умилением и легкой грустью. — Он сумасшедший, — сказал как-то Докем, глядя, как Сынчоль терпеливо объясняет мне, кто он такой. — Полностью, абсолютно сумасшедший. — Знаю, — ответил я. — Мне повезло. А потом наступило четвертое октября. Я проснулся утром и не узнал комнату. Не узнал свою руку, лежащую на подушке. Не узнал запах. На тумбочке лежал дневник. Черная обложка, потертая по углам. Рядом — фотография в рамке. Двое парней обнимаются в парке, падают листья, и они смеются. Я открыл дневник. На первой странице моим почерком: «Юн Джонхан, если ты это читаешь — ты снова все забыл. Не бойся. Рядом друг. Его зовут Джошуа. И еще один человек. Самый важный. Его зовут Чхве Сынчоль. Он любит тебя. Доверься ему». Я перевернул страницу. Там была вклеена та самая фотография из парка. И подпись: «Это мы. Это наша любовь. Она сильнее твоей памяти». А ниже, другим почерком — крупным, уверенным: «Джонхан. Я ушел за кофе. Вернусь через десять минут. Не волнуйся. Я всегда возвращаюсь. Твой Сынчоль». Я сидел на кровати, сжимая дневник в руках, и пытался понять, почему от этих слов у меня щемит в груди. Когда дверь открылась и вошел высокий парень с двумя стаканами кофе, я посмотрел на него и почувствовал то, что не мог объяснить словами. — Привет, — сказал он, ставя кофе на тумбочку. — Я Сынчоль. Я смотрел на него. На его глаза, в которых плескалось столько любви, что можно было утонуть. На его улыбку, такую родную, хотя я видел ее впервые. — Привет, — ответил я. И добавил, прежде чем успел подумать: — А мы раньше не встречались? Он улыбнулся. Широко, счастливо, с влажными глазами. — Встречались, — сказал он. — Несколько сотен раз. И каждый раз я влюбляюсь в тебя заново. Он сел рядом и протянул мне кофе. — Давай знакомиться? Я взял кофе. Посмотрел на него. И вдруг, без всякой причины, улыбнулся. — Давай.