Просто секс

— Я бы съездил с тобой в Шотландию. Фраза возвращает в реальность. Напоминает о существовании времени, пространства и долга. Двадцать шестое октября две тысячи двадцать второго. Десять сорок пять. Лондон за окном. Двести пятьдесят фунтов за сутки. Последние четыре из семи оплаченных они здесь не проведут. Одежда — на полу, на стуле, где придётся. Он должен идти. — Это лишнее, Джонни. — Я же приехал к тебе сюда. Будет справедливо, если ты ответишь мне взаимностью. — Мир несправедлив, смирись. — И ты не хочешь сделать его чуточку лучше? — Я делаю. — Конечно, Эл.Ти. Но я сейчас спрашивал Саймона. Его здесь нет. Видишь? Маска уже на месте. Разумеется, Соуп видит. Он вообще наблюдательный, иначе бы не дожил до сегодняшнего дня. В их работе невнимательность — билет в один конец. Разгерметизация на двенадцати тысячах, кислородные маски отсутствуют. Глупая смерть. — Передам ему твоё предложение, когда встречу. — Я серьёзно. И упрямый. Цепкий. Чертополох прямиком с их эмблемы. Extrema ratio col moschin — профиль клинка танто, серрейторная заточка на треть лезвия, покрытие из нитрида циркония. Джонни любит итальянскую кухню. Отставить, лейтенант. Так точно, сэр. Исколотый щетиной подбородок чешется под маской. Шов джинсов трётся об укус на внутренней стороне бедра. — Джонни. — Предупредительный взгляд в подушку. — Два года как. Будешь и дальше говорить, что это просто секс? — Это просто секс, — спокойно повторяет Гоуст. Смотрит в глаза. Строго в них и ни дюймом ниже. На периферии зрения капли пота стекают по следам его пальцев. Влажная разгорячённая кожа блестит под лампой. Правая рука закинута за голову. Левая растирает сперму по животу. Одна нога расслаблена, вторая согнута в колене и призывно отставлена в сторону, а между ними ещё больше влаги и жара, и вместо крепкого захвата первого проникновения ощущалась бы податливая мягкость растянутых мышц… Не смотреть на такого Джонни — военное преступление. Гоусту не впервой переступать. Но с Джонни это ощущается иначе. Неправильно. Словно какая-то его часть не хочет приближаться к двери и по привычке смещаться чуть в сторону, прежде чем открыть. Не желает уходить с линии возможного огня. Уходить. Саймон «Гоуст» Райли застрелен в упор в номере отеля. Нелепая смерть. Есть ещё пять минут в запасе. На прощальный поцелуй хватит. Засосаться на прощание? Теряешь хватку, лейтенант. Если бы за тонкой фанерой его действительно поджидал убийца, Гоуст был бы уже трижды мёртв. Не сильно бы это что-то поменяло, да, Саймон? Много ли в тебе живого? Примерно пятьсот миллионов сперматозоидов Джонни в желудке. Это считается? Они уже сдохли. Разумеется. Все, кто оказываются рядом со мной, рано или поздно подыхают. Несомненный плюс, когда речь идёт о противниках. И очень неприятная особенность, если думать о Джонни. Гоуст должен был уже уйти. Но Саймон стоит, пялится на дверь и думает. Смена дислокации, сэр. Первый этаж чист. Ни тяжёлого запаха пота и удовольствия, ни требовательного взгляда в спину. Но пуля промеж глаз вполне может там быть. Ты параноик, Гоуст. А ты ёбнутый, если решил, что можешь задержаться ради на этот раз точно последнего, ничего как всегда не значащего, абсолютно тебе не нужного траха. Ещё скажи, что задумался — на одну секунду, пока ладонь Джонни лениво гладила твою грудь, — задумался о чёртовом отпуске в блядской Шотландии. С ним. Чёрт, заткнись. — Я скину тебе варианты. Вдали от людей, только ты, я и природа. Посмотришь на досуге, — говорит Джонни, когда молчание затягивается. И призраки в голове затыкают рты. — Не стоит. — В ближайшее время будешь сильно занят? — И в любое другое — тоже. — Мы всё ещё говорим о Шотландии? Гоуст медленно качает головой. МакТавиш заходится хриплым смехом. Гласные становятся короче, раскатистое «р» твёрже: — Гоуст, ты не умеешь бросать. Крохотный вздох. Почти нежное: — Ну что ты, Джонни. Как раз это я делать умею. Дуэль взглядов. Долгая — они оба одинаково упёртые. Одновременно отворачиваются. Ничья. — Ясно. Сбегаешь от меня. — Сухая констатация факта, не окрашенная эмоцией. — Но не из собственного же номера. Подожди, я оденусь, соберу вещи и свалю сам. Все вещи Гоуста — в неразобранном рюкзаке у выхода. Холод металла у лодыжки, второй любимый нож — во внутреннем кармане. Не надо. Не торопись. Не смывай водой, не вытирай полотенцем, не накрывай футболкой. Дай ей впитаться полностью. Бесцветное: — Я жил в нём уже три дня. Что может быть хуже Ближнего Востока? Мексика, compañero. Точно. Но сегодня его ждёт Аль-Мазра. Самолёт, под завязку набитый морпехами. И сержант, с которым он будет возглавлять операцию. — Сержант? — уточняет Гоуст. Ответ Шепарда проходит мимо сознания — шагающий навстречу Джон «Соуп» МакТавиш в представлении не нуждается. Гоусту он прекрасно знаком. Во всех позах, со всех ракурсов, от шрама на подбородке до того, который красуется на правой ягодице. Ценная информация, сэр. Продолжайте наблюдение. Он и продолжает — что ему остаётся? Лишь наблюдать и рассчитывать риски. Роли распределены, участники операции назначены, вылет через четыре минуты. А кого он, собственно, ждал? Можно выкинуть Джонни из подобия личной жизни, но нельзя перестать работать с Соупом. — Как насчёт победы, Эл.Ти.? Соуп подходит ближе, сопровождает слова лёгким тычком в плечо. Очень естественный, очень его, Джонни — я вижу тебя в первый раз, но ты отличный парень, давай стукнемся кулаками на удачу, а если ты не умрёшь в первой же перестрелке, то заслужишь от меня похлопывание по плечу — жест. Но за ним скрывается давно полученное разрешение прикасаться без ограничений и условий. Очевидно, что это право на прикосновения было отозвано в среду в гостиничном номере. Очевидно для всех, кроме Соупа. Потому что Соуп — не «все». Большинство предпочли бы Гоуста не трогать. Никто не захотел бы, чтобы он в ответ потрогал их. А Джонни хотел. Упрашивал. Утверждал, что он уже не может. Он — cannae. Выдох на первом слоге его имени и судорожный всхлип вместо второго. Он… Особенный, да? Никак нет. — Займу вам место, сэр. У Соупа отлично получается делать вид, что меньше двух суток назад он не сжимался на члене в такт коротким быстрым толчкам. У Гоуста выходит хуже притворяться, что это был не его член. Продолжаю наблюдение: объект удаляется. Секундная оценка ситуации: насколько сложно мне будет в связке с ним? Теперь. Известный заранее вердикт: Сложно, Саймон. Не потому что Соуп недостаточно хороший солдат, а потому что Джонни — слишком хороший любовник. И тебе непременно захочется ещё раз в этом убедиться. Проверить, все ли чувствительные места на его теле ты нашёл. Послушать, как сбивается дыхание и речь становится совсем уж неразборчивой. Вмять пальцы в твёрдые мышцы, прикусить кожу над лихорадочно бьющейся веной, провести языком по отпечатку зубов… — Твою ж мать… Смотреть, но не трогать, лейтенант. Это приказ. — Гоуст, на связи? — Да, сэр. — Есть проблемы? — Никак нет, сэр. Отбой. Приятно, что и у Соупа их тоже нет. — Ладно, парни, вопрос на засыпку: какая главная миссия морпехов? Гоуст занимает свободное место напротив. Сбоку слышится: — Просветите, сержант. Соуп ухмыляется. За обманчивой расслабленностью позы скрывается готовность проливать кровь. Если не повезёт, то и свою. МакТавиш сейчас — обратный отсчёт до срабатывания детонатора. — Не дать армии замочить ноги. Сдержанные смешки глохнут в шуме запуска двигателей. Гоуст закрывает глаза. Лондон. Две тысячи двадцать второй. Двадцать четвёртое. Джонни вытряхивает из сумки зарядку, блокнот, запасную одежду, бумажник, дезодорант, флакон лубриканта… — О, нашлась. Кто первым в душ? — Тебе объективно нужнее. — Эй, хочешь сказать, от меня воняет? — Хочу сказать, что уже вымыт, растянут и смазан. Джонни — жажда и голод, раздувшиеся ноздри, сузившиеся глаза. Образцовая охотничья стойка. — Нечестный приём, Саймон. Как мне теперь принимать душ после такой информации? — Ты чистый и так. И команда «взять» уже отдана. Одной рукой Джонни расправляется с его штанами, второй — сражается со своей ширинкой. Кровать ближе, но он подталкивает к комоду, уверенно подхватывает под бёдра… И всё лишнее, кусачее, тёмное вылетает из головы при первом же беспощадном толчке. Боль от копчика до основания черепа. Растянут, верно. Но член Джонни — не то, что собственные пальцы. Ритм сразу жёсткий, рваный, не оставляющий шанса привыкнуть и подстроиться. Опора на руки, но лакированная поверхность гладкая. Ногами обхватить талию, провалив попытку закинуть одну на плечо. Поза откровенно неудобная. А взгляд напротив — откровенно блядский. Синее отступило под натиском чёрного. Hollow Point — с экспансивной полостью, наносящие обширные внутренние повреждения, не пролетающие насквозь, застревающие в теле. Я назову это смертью от… Член Джонни — горячий, твёрдый, заполняющий полностью, разрывающий на двое-трое-четверо, собирающий заново. Совершеннейший из стволов, что я когда-либо держал в руках. И единственный, который принимал в себя. Потом назову. Комод под нами точно развалится. Шатается, скрипит, а Джонни вбивается снова и снова, цепляется за волосы, вгрызается в шею, впивается пальцами в разведённые бёдра. Трахает, будто это первый или последнее. Мне настолько хреново, и больно, и много, и слишком, и хватит, и что б тебя, Джонни… что я не выдерживаю и хрипло прошу: — Ещё. Это не секс. Это ёбаное безумие. Животная случка. Полнейшее блядство. Если тебя когда-нибудь отлучат от церкви, то не за пролитие крови, а за эти сумасшедшие фрикции. За то, как внутренности горят, искрят и плавятся, и затылок врезается в стену на каждый твой хлёсткий толчок. — Yer sae guid… — исступлённо шепчешь. Целишься в губы и промахиваешься. Влажным поцелуем по скуле, рывком на себя, очередным столкновением… Ты здесь, у лица– сгусток шотландского, нежности и стремления растянуть удовольствие чуточку дольше. Ты там — с каждой секундой объёмнее и твёрже. — Кончай уже. Спустя пару минут лихорадочно бьющегося сердца у солнечного сплетения Джонни отстраняется. Виновато отводит взгляд от, несомненно, засоса. Стирает пальцем вытекшую каплю. Я жмурюсь — по краям жжётся, внутри ноет. — Чёрт, извини… Перебор?.. — и имя. Моё имя, произнесённое его голосом. Низко, на выдохе. Словно не проступают отчётливо на порозовевшей коже белые отметины шрамов. Будто правда решил, что сотворил со мной что-то непоправимо страшное. Точно не я ему разрешил как угодно и что пожелает. Я шевелюсь, убеждаюсь, что нижняя часть тела функционирует нормально и только теперь, когда Джонни задирает футболку, намереваясь раздеть меня полностью, вспоминаю, что у меня тоже есть член. Налитый кровью, напряжённый, шлёпающий влажной головкой по животу. — Нет, хорошо. Джонни… Тебя не нужно просить дважды. Ты наклоняешься, вбираешь насколько можешь глубоко, помогая себе рукой. Знаешь, когда нужно остановиться, запрокинуть голову, подставиться под густое вязкое семя. И как облизать мои пальцы после того, как я вытру ими твоё лицо. А вот теперь уже можно и целоваться. Помыться — обоим. Не успеть выйти из ванной… — Второй раунд, Саймон? Смена позиций? — Смазка в комнате. — Ну и наплевать на неё. Глаза Гоуста открываются. Самое то воспоминание перед ответственной миссией, да, лейтенант Райли? А комод всё же выдержал. Поставь им пять звёздочек. — Давай, Соуп. И мир сужается до прицела. Бьёт отдачей от выстрелов. Звучит взрывами, арабской речью, шумом помех в наушнике, тишиной в голове. Пахнет смертью. Простой и понятный, так горячо мной любимый мир. Ранен свой — плохо. Убит чужой — хорошо. Приготовиться. Зачищаем. Сначала цель. Подсчёт потерь — потом. Соуп, будь рядом. Огонь. В укрытие. Всё чисто, но это ненадолго. Ещё минус один, который «плохо». Ты в порядке, Соуп? Отличный выстрел. Прикрывай нас. У всякого выбора есть последствия. К некоторым я не готов. Соуп сидит напротив. Ему некого хлопать по плечу. — Немного не вышло, да, Эл.Ти.? — Немного. Сегодня обошлось без последствий. Сегодня. Обошлось. В глаза будто щедро сыпанули песка. Может быть, и правда сыпанули. На амуниции подсохшая кровь. Болит голова. Чёртов джетлаг. Постоянная смена часовых поясов — вот что однажды тебя прикончит. Забавная будет смерть. Ну, а его? Сидящего напротив, тоже уставшего, сейчас молчащего… Поэтому, Саймон, мы здесь. …что прикончит его? Призраки возвращаются. Мир усложняется. Под пятнами крови, тактическими креплениями и камуфляжными штанами чешется чёртов укус.