Право на ошибку: Зона турбулентности

— Может, ты мог бы хотя бы немножко его убить? — предлагает Эван Дайкстра, морщась, пока пытается наклониться и выудить носки из ботинок, куда запихнул их после тренировки. — Для морального духа команды. Он здоровенный парень, созданный для коротких вспышек сокрушительной жестокости, а не для долгого изнурения, и у него нет никакого права выглядеть таким открытым и обиженным, когда он с надеждой смотрит на Шейна. — Не думаю, что Шейн Холландер из тех, кто станет халтурить при убийстве, — Уайатт Хейз тяжело плюхается на скамейку, слегка позеленевший после такого марафона. — Если уж делать, то по-настоящему. — Я вообще тоже думаю, что ему стоит это сделать, — добавляет Лука Хаас, разминая плечи и спину. — Я думал, что теперь кэп будет помягче. Шейн, которому сейчас одновременно очень больно физически и который скорее умрёт, чем признается в этом, лишь поднимает бровь. Этого оказывается достаточно, чтобы Зейн Будрам разразился громовым хохотом. — Ты правда думал, что Рози станет меньшим ебаным кошмаром из преисподней, когда Холландер окажется в команде? — Буд, по крайней мере, выглядит так, будто их общее страдание его забавляет, но он всё-таки ассистент капитана, так что наверняка был заранее предупреждён. Шейн же, несмотря на то что он, чёрт возьми, замужем за человеком, который последние четыре часа терроризировал команду, не получил ни малейшего предупреждения. Шейн видел Илью во всех возможных состояниях: усталым и раздражительным, мягким и сонным, властным, требовательным, уступчивым, почти бредящим от усталости. Он видел, как тот играет с травмами, из-за которых большинство игроков давно бы отправили на скамейку, и видел, как он катается с выносливостью, которая показалась бы нечеловеческой, если бы сам Шейн иногда не делал ровно то же самое. Он знает Илью. Илью — соперника. Илью — равного ему. Илью — свою навязчивую идею. Илью — проклятие своей жизни. Илью — своего мужа. Илью — любовь всей своей чёртовой жизни. Но Илья-капитан — это что-то новое. И к этому ещё нужно привыкнуть. Буд весело хлопает Шейна по плечу, и тому требуется всё самообладание, чтобы не подпрыгнуть до потолка. Оттава — не Монреаль. «Кентавры» — не «Вояджеры». Эти люди, его новая команда, — не те мужчины, с которыми он провёл почти каждую минуту своей взрослой жизни, наивно и глупо считая их друзьями. Рука на его плече вдруг словно становится легче, даже когда слегка сжимает, а затем исчезает — и Буд делает шаг назад, давая ему пространство. — Он просто хочет громко и жестоко вытянуть из нас всё лучшее, — говорит он. Нельзя сказать, что это неправда. Илья вместе с тренерским штабом придумал, возможно, самую безумную, почти психопатическую тренировочную программу, какую только можно вообразить. Всё это — часть плана, который они с Шейном постепенно разворачивают, чтобы обрушить настоящий ад на лигу, которую всю свою карьеру пытались удовлетворить. Шейн сделал свою часть работы за кулисами. Теперь его очередь стать для команды примером, коим является Илья. Лично ему это нравится. Каждая секунда. Он живёт ради вызова, расцветает, когда его доводят до грани выносливости, и его одинаково заводит то, что Илья ведёт себя как жесткий ублюдок, и чертовски бесит тоже. — А я хочу завтра чувствовать свои ноги, — стонет Хаас, драматично падая на скамейку. Тут Шейн его понимает. Он совершенно точно собирается потребовать массаж у своего злодея-мужа-надсмотрщика. — Тебе, блядь, двенадцать лет, парень, — фыркает Хейз. — Ты должен делать спринты на такие дистанции во сне. — Я вообще не против поспать, да, — яростно кивает Хаас. Атмосфера в раздевалке какая-то странная. Даже для Шейна. Может, особенно для Шейна, который не может не замечать разницу. Все ноют и жалуются на свою общую боль — ничего нового. Хоккеисты любят жаловаться на всё подряд, особенно на тренировки, даже когда им на самом деле нравится. У Шейна тоже есть репутация перфекциониста. Не жестокого надсмотрщика — вовсе нет. Скорее тихого дисциплинарного ревизора, который ведёт всех за собой личным примером. «Вояджеры» подшучивали над ним, но тогда это казалось дружеским. Логически он понимает, что так и было. Вот только логика и он в последнее время как будто перестали соглашаться друг с другом. — Чёрт, я думал, что я в форме. Да я и есть в форме! — бормочет Барретт, раскинувшись сразу на двух местах. — Я не блевал на тренировке со времён юниоров. — Он нас пытает, потому что любит, — сухо замечает Уайатт, растягивая заднюю поверхность бедра с гибкостью, которой может похвастаться только вратарь мирового уровня. — Ещё поблагодарим его, когда будем поднимать Кубок. — Поблагодарим? Есть что-то в том, как они ворчат, но на самом деле не сопротивляются, и от этого у Шейна сжимается грудь. Они доверяют Илье. Они идут за ним, потому что верят в то, куда он их ведёт. И они взбудоражены, потому что знают: они пойдут туда с Шейном. Осознание ложится тёплым комом где-то в животе, даже несмотря на боль в квадрицепсах. — Серьёзно, — кричит Дайкстра через раздевалку. — Я помогу тебе спрятать его труп. — И я правда это ценю, — Шейн качает головой. Сложно не улыбнуться. Это… приятно. Когда тебя сразу принимают. Когда тебя не делают «новичком-козлом отпущения». Когда не нужно анализировать каждое слово на предмет намёков настолько прямолинейных, что даже он не может их не заметить. В Монреале кто-нибудь уже сказал бы ему пойти отсосать Илье и успокоить его к чёрту. Здесь ничего такого нет. Ни намёка на ту бытовую гомофобию, к которой он так привык. Он даже не единственный квир-человек в этой комнате, и одно это уже делает пространство безопаснее — даже если он пока не уверен, может ли назвать кого-то из них друзьями. — Оно того стоит, — бормочет Хаас, морщась, натягивая свитер. — Оно точно того стоит… Это будет того стоить. Шейн это знает. Да, Илья их гоняет, но ничего из того, что они делают, не выходит за рамки, установленные очень строгой и внимательной медицинской командой. Илья, вероятно, прямо сейчас вылезает из ледяной ванны — последним из команды, проходя восстановление после тренировки. Завтра утром они отдыхают, разбирая тактики с тренерами, а днём займутся кардио и растяжкой. Шейн намерен побить время Ильи на пробежке. Его муж, может, и быстрее, но Шейн способен продержаться дольше кого-либо, если поставит перед собой цель. К тому моменту, когда последний из команды отправляется на поиски дневного света, здравого смысла и еды, Илья вваливается в раздевалку. — Ненавижу тебя всей душой, Рози! — весело кричит через плечо Дайкстра, выходя за дверь. — Завтра ты будешь кататься лучше моей собаки, да? — в том же тоне орёт ему вслед Илья. — Серьёзно, Холландер. В любой, блядь, момент. Просто дай знак… Эхо шагов Дайкстры затихает за дверью, и Шейн остаётся сидеть на скамейке напротив шкафчика Ильи. Впервые за весь день они остаются наедине. Свежий после душа, Илья стоит с полотенцем, низко обёрнутым вокруг бёдер. Белая ткань резко контрастирует с его загорелой кожей. Капли воды ещё держатся в ямке у основания горла, на жёстких линиях груди и в тёмной дорожке волос, уходящей вниз по животу. Он выглядит расслабленным, гибким — так бывает только после того, как протолкнёшь себя за грань изнеможения и обретёшь второе дыхание, где уже ничего не болит. — Ты абсолютная грёбаная угроза, — говорит Шейн, откидываясь спиной на свой шкафчик. Тупая боль в бёдрах пульсирует при каждом движении. Илья ухмыляется — сплошной оскал и самодовольство. — Тебе понравилось. — Примерно так же, как мне нравится, когда меня бьют клюшкой по горлу. — Ложь, ложь, ложь. Илья лениво подходит ближе, всё ещё капая водой, оставляя мокрые следы на бетонном полу. — Ты любишь, когда я тебя подталкиваю к краю. И это правда. Вот в чём проблема. Шейн никогда не встречал человека, который читает его так точно, как Илья. Который знает, насколько далеко можно его толкнуть, прежде чем отступить. Который понимает, что Шейну нужно выйти за пределы собственных ожиданий. Это бесит. Опьяняет. Чертовски заводит. И в итоге может закончиться ужасным убийством Ильи, если тот не будет осторожнее. — Команда устроит бунт, если ты продолжишь в том же духе, — говорит Шейн вместо того, чтобы признать что-то из этого. Илья пожимает широким плечом, совершенно не обеспокоенный. — Пусть попробуют. Было бы интересно. Может, я даже дам Буду победить — просто посмотреть, что он сделает с властью. — Ты ужасен. — Именно поэтому ты вышел за меня. Илья делает ещё шаг вперёд, вторгаясь в его личное пространство — так близко, что Шейн чувствует запах его мыла и тепло, исходящее от кожи. Шейн кладёт ладонь ему на грудь, удерживая на расстоянии вытянутой руки. — Нет. Помни правила, — напоминает он твёрдым голосом, несмотря на то, как подпрыгивает пульс. — Никаких сексуальных домогательств на рабочем месте. Катастрофически сложно при этом не улыбнуться. Или не опуститься перед ним на колени. Губы Ильи складываются в надутую гримасу, которая не должна выглядеть привлекательно на взрослом мужчине — но всё равно выглядит. — Я совершенно не против, если ты будешь домогаться меня, — говорит он, игриво поводя бровями. — Правила ведь для того и существуют, чтобы их нарушать, да? И, если подумать, в этом весь Илья Розанов и заключается. Шейн без всякого усилия отталкивает его на шаг назад. Илья играет — не давит, — и прекрасно понимает, что это будет значить и чего это будет стоить Шейну, если тот действительно сдастся. — Это моё правило. И очень хорошее, — Шейн остаётся на месте, не двигаясь. Он установил границы не просто так. Им нужно сохранять хотя бы видимость профессионализма, чтобы команда видела в них прежде всего коллег, а уже потом — мужей. Он должен доказать миру, что способен разделять разные сферы своей жизни, когда это необходимо. Илья театрально вздыхает и делает шаг назад, поднимая руки в притворной капитуляции. — Ладно, ладно. Я уважаю твои глупые правила. Буду образцом приличия. — Ты ведь специально выучил это слово ради этого момента, да? — обвиняет его Шейн. В голосе звучит и нежность, и усталое раздражение — и глубокое недовольство собственными правилами. Нежность останется. Раздражение, кажется, бесконечно. А вот злость на себя со временем пройдёт — Илья это знает. И всё же в его глазах вспыхивает такой огонёк, что Шейн сразу настораживается. Илья поворачивается к своему шкафчику, тянется за одеждой — и затем, совершенно намеренно, с небрежной уверенностью человека, который прекрасно понимает, что делает, роняет полотенце на пол. Протест Шейна застревает у него в горле, когда Илья наклоняется, чтобы поднять его. Идеальный обзор: вытянутые мышцы, изгиб задницы… а когда он выпрямляется и поворачивается... — Каким же нужно быть, блядь, уёбком... — рычит Шейн. Есть железное правило: в раздевалке не смотришь на чужие члены. Правило нерушимое. Если только ты не Шейн Холландер, а тот самый член не принадлежит Илье Розанову — но это отдельный вопрос. Скорее всего, никто в команде вообще не будет смотреть в сторону члена Ильи, даже если они каждый день оказываются голыми в одном помещении. — О, тебе нравится? Ты как-то покраснел, Холландер. Наверное, опять Хаас термостат подкрутил... — слишком уж невинно спрашивает Илья. Он продолжает вытираться полотенцем так, будто совершенно не замечает, какой чертовски сильный удар по нервам сейчас наносит своему мужу. Шейн может только сглотнуть. — Когда… когда ты вообще успел… чёрт… Вчера. Вчера у Ильи всё утро были «дела»… Вечером он дважды отсосал Шейну, но не трахнул его, даже не снял с себя боксёры — и Шейн достаточно хорошо его знает, чтобы не давить. Иногда лекарства Ильи мешают возбуждению. Такое бывает редко, но случается, и Шейн терпелив. Он знает, что дело только в этом. Он знает… Он знает, что Илья — коварный грёбаный засранец, у которого «сбегать по делам» означает, очевидно, набить татуировку ровно там, где бедро встречается с тазовой костью — отвлекающе, мучительно близко к его чёртову паху. У Ильи идеальные пропорции — плечи и бёдра, как у греческого бога, — так что надпись «Собственность Шейна Холландера» туда, наверное, просто не влезла бы. Зато число 24 справляется не хуже. — Ты, блядь… — Шейн не может закончить фразу. Горло внезапно пересыхает. Его взгляд прикован к этому числу — чёрные чернила на коже Ильи, расположенные так намеренно, будто это чертовски точная мишень. Илья, самодовольный ублюдок, никуда не торопится одеваться. Он превращает каждое движение в маленькое представление. Тянется дольше, чем нужно. Наклоняется, чтобы натянуть бельё, мучительно медленно. — Какие-то проблемы, Холландер? — спрашивает он, голосом, сочащимся фальшивой невинностью. — Ты выглядишь… немного раскрасневшимся. Надо сказать потом Хаасу... — Ты прекрасно знаешь, что делаешь. Шейн заставляет себя отвернуться и сосредоточиться на сумке, застёгивая молнию с куда большей силой, чем требуется. Илья смеётся, и звук отражается от стен раздевалки. — Я ничего не делаю. Просто одеваюсь. Ничего такого. Он поднимает руки над головой, потягиваясь, и слегка морщится. — Может, немного болит, недавно только снял пленку. Сегодня был очень тяжёлый день. А я очень чувствительный, ты же знаешь... — Ненавижу тебя, — говорит Шейн, но в этих словах нет злости. Он встаёт, закидывая сумку на плечо, решив сохранить хоть какое-то достоинство, несмотря на то, что мозг у него буквально отказывает. — Нет, не ненавидишь, — голос Ильи тёплый и уверенный. — Ты любишь меня. Поэтому и придумываешь глупые правила про «не трогать на работе». Шейн медленно выдыхает через нос. — Правила не глупые. Они профессиональные. — Профессионально — значит скучно, — кричит Илья через всю раздевалку. — А знаешь, что не скучно? Моя новая татуировка. Хочешь поцеловать её, когда мы придём домой? Картинка вспыхивает в голове Шейна сама собой. Его рот на свежих чернилах. Губы, обводящие контуры цифр, которые отмечают Илью как его. Пульс резко ускоряется. Ему хочется укусить. Ему хочется сделать свою собственную — чтобы Илья был навсегда врезан в его кожу. — Ты нарушаешь правила, просто говоря об этом, — выдавливает из себя Шейн, отчаянно пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Говорить — не значит трогать. Илья натягивает джинсы, осторожно поправляя их вокруг чувствительного места. — И вообще, это и моя раздевалка тоже. Я капитан. Забыл? — А я твой товарищ по команде, — парирует Шейн, хотя его решимость тает с каждой секундой. — И мы на работе. Илья застёгивает джинсы и поворачивается к нему, приподняв брови. — И как долго? Ещё… — он театрально смотрит на часы, — десять минут? Потом мы идём домой, и ты снова мой муж. — Я всегда твой муж. Слова вырываются прежде, чем Шейн успевает их остановить. — Ага! Ты сам признал! — торжествующе тычет в него пальцем Илья. — Видишь? Правила не имеют смысла. Шейн закатывает глаза, пытаясь игнорировать тепло, разливающееся в груди. — Правила имеют идеальный смысл. Именно они мешают мне сейчас затащить тебя в душевые кабинки. — Это аргумент против правил, а не за, — ухмыляется Илья, прислоняясь к своему шкафчику. — Ты неисправим, — фыркает Шейн, держась на другом конце раздевалки. Пространство между ними кажется одновременно слишком большим и недостаточным. Илья пожимает плечами, совершенно не раскаиваясь, и продолжает одеваться нарочито медленно. — Это оскорбление? Не думаю, что это оскорбление. — Это значит, что тебя невозможно исправить, — объясняет Шейн, стараясь смотреть куда угодно, только не на то, как пальцы Ильи задерживаются у пояса. — Невозможно дисциплинировать. — А-а. Глаза Ильи блестят от озорства. — Но попробовать можно, да? Сегодня вечером, может быть? Жар заливает лицо Шейна. Он переносит вес с ноги на ногу; боль в мышцах на мгновение забывается, потому что её сменяет совсем другое напряжение. — Я не это имел в виду. — Правда? — голос Ильи становится ниже — как всегда, когда он дразнит. — Жаль. Я так ждал… дисциплинарных мер. — Господи Иисусе. Шейн проводит рукой по влажным волосам, отчаянно пытаясь сохранить хотя бы тень профессионализма. — Можешь просто закончить одеваться, чтобы мы наконец пошли домой? — Какой нетерпеливый. Илья медленно поправляет рубашку. — Что случилось с правилами, Шейн Холландер? Теперь ты хочешь поскорее домой? Интересно, зачем? Шейн прищуривается. — Я тебя ненавижу. — Ложь, — ухмыляется Илья, застёгивая куртку самым медленным и нарочито неторопливым движением, какое только возможно. — Ты меня очень любишь. Особенно когда я нарушаю твои глупые правила. — Они не глупые, — настаивает Шейн, хотя уверенность уже начинает давать трещины. Мысль о свежих чернилах на коже Ильи, о его номере, навсегда вбитом туда, совсем не помогает вспомнить, зачем он вообще эти границы установил. — Они важные. — Важные как дыхание? Важные как хоккей? — Илья подхватывает свою сумку и закидывает на плечо. — Или важные как тот момент, когда я беру в рот твой... — Стоп. Шейн поднимает руку, сердце колотится. — Мы всё ещё в раздевалке. — В пустой раздевалке, — замечает Илья, обводя помещение рукой. — Очень приватно. Никаких камер. Господи, как же он искушает. Стоит там с этой понимающей улыбкой, прекрасно осознавая, что делает с решимостью Шейна. Было бы так просто пересечь комнату, прижать его к шкафчикам, опуститься на колени… Наверное, процентов восемьдесят фантазий Шейна — о том, как Илья с силой вжимает его в стену общей душевой и трахает так жёстко, что от пара у них кружится голова. Оставшиеся двадцать процентов происходят на льду — оба каким-то невероятным образом всё ещё в полной экипировке, даже на коньках. И Шейн потратил немало времени, чтобы сделать этот сценарий хоть сколько-нибудь реалистичным. Нет. Шейн глубоко вдыхает. — Правила существуют не просто так. — Да. Чтобы их нарушали люди, которые знают лучше, — говорит Илья и делает шаг к нему. Шейн инстинктивно отступает, пока не упирается спиной в стену. — Стой где стоишь, — предупреждает он, указывая на него пальцем. — Я серьёзно, Розанов. Это тот момент, который бывает в каждой игре: когда толчок и ответный шаг могут повернуть всё в любую сторону. И, как всегда, Шейн гораздо больше доверяет Илье в вопросе, где провести границу, чем самому себе. И всё равно его чертовски ранит, когда Илья останавливается и поднимает руки. — А, да. Ты, наверное, прав. Надо соблюдать правила. — Он наклоняет голову, изображая задумчивость, и направляется к двери. — У новых татуировок ведь тоже есть правила. Наверное, нельзя трогать пару дней, да? Шейн, который уже привычно тянется следом за ним, резко замирает на полушаге. Если Илья хоть на секунду думает, что ему позволят лечь в их кровать, в объятия Шейна, и при этом Шейну не будет позволено даже… Надо загуглить. Наверняка кто-то уже спрашивал об этом на Reddit. Это безопасно? Гигиенично? А ему вообще есть до этого дело? Да — примерно в той степени, в какой он не станет есть еду, если она упала на пол. И нет — в той степени, в какой он без колебаний слижет собственную сперму с ботинок Ильи, если вдруг возникнет такая ситуация. — Ну какой же ты мудак! Илья, потому что он Илья, прекрасно понимает, что Шейн сейчас переживает полный внутренний крах между двумя противоположными желаниями, и хохочет всю дорогу до машины, пока Шейн идёт следом по пятам и всерьёз начинает думать, что, может, всё-таки примет предложение Дайкстры помочь спрятать тело.

***

— Ты не понимаешь, это целое искусство, — заявляет Буд, уже далеко не в первый раз, командуя у гриля. Это не первый командный барбекю, на котором Шейн побывал. Один раз он приходил сюда ещё как жених Ильи. Но это первый раз, когда он здесь часть команды, а не просто плюс один. Странно думать о времени, когда даже приглашение прийти на такую встречу заканчивалось вечером, который разбивал сердце и ему, и Илье. Теперь же справа от него сидит Хаас, весело складывая из салфеток бумажных журавликов, а слева — Илья, чья ладонь отдаёт теплом у него на пояснице. — И самая важная часть, — продолжает Буд, размахивая щипцами как дирижёрской палочкой, — это правильно распределить нагрев жировой ткани. Здесь — для обжарки, здесь — чтобы прожарить до конца. Шейн вежливо кивает, делая глоток пива. Это точно не первый раз, когда он слушает вдохновенную лекцию о гриле, и точно не последний. Нельзя оставлять Буда и Джей-Джея без присмотра, если он хочет сохранить рассудок. Мысль вдруг застревает у него в груди. Тупая боль, которая, возможно, никогда не исчезнет. Он ни разу не представлял, что сможет сидеть на такой вечеринке — спокойно, непринуждённо — без своих лучших друзей. — Знаете, что я думаю? — кричит Дайкстра, развалившись на шезлонге. — Я думаю, Буд просто любит звук собственного голоса. — Ты просто завидуешь, потому что ни хрена не умеешь готовить, — отзывается Буд, лениво переворачивая котлету. — И у тебя вкусовые рецепторы как у кирпича. — Я умею готовить! — возмущается Дайкстра. — Ты умеешь разводить пожары, — сухо замечает Трой Барретт. Он сидит по другую сторону костровой чаши, а его колено небрежно лежит под ладонью Харриса Дровера. Шейну Трой нравится гораздо больше теперь, когда он встречается с Харрисом, хотя это, наверное, немного несправедливо. Барретт не самый разговорчивый человек, так что, когда они оказываются рядом, чаще всего просто сидят молча. — Это было один раз! Хаас наклоняется ближе к Шейну, бросив своего бумажного журавлика. — По его тупости пожарная сигнализация сработала во всём доме. Пришлось эвакуировать всё здание. — В три часа ночи, — добавляет Хейз, опускаясь в кресло напротив с новой бутылкой пива. — В феврале. — Эй, Холли, — кричит Хейз через двор, — расскажи нам что-нибудь, чего мы не знаем о нашем славном капитане. Шейн чувствует, как ладонь Ильи на его спине чуть сильнее сжимается, а потом расслабляется. Может, это проверка. А может, просто любопытство. Так или иначе, вся команда будто замирает, ожидая его ответа. — Например? — спрашивает Шейн, выигрывая время и мысленно перебирая истории, которые и смешные, и уместные для товарищей по команде. — Например, он вообще человек? — с искренним интересом спрашивает Хаас. — Или это хоккейный робот из будущего? — Ты слишком молод, чтобы смотреть «Терминатора», — говорит Илья. — Он точно человек, — отвечает Шейн, с трудом сдерживая улыбку, когда Илья возмущённо фыркает рядом. — Он плачет во время грустной социальной рекламы с собаками. — Я не плачу! — мгновенно протестует Илья, ткнув пальцем Шейну в рёбра. — Это клевета! Русские не плачут! Он говорит это так, будто он, Шейн и половина собравшихся не рыдали на их свадьбе. Когда Шейн вспоминает об этом, сидеть здесь с ними вдруг кажется гораздо менее странным. — Та реклама со стариком и щенком, ну вы поняли, — продолжает Шейн невозмутимо. — Ниагарский водопад просто. Команда взрывается смехом и свистом. Дайкстра изображает преувеличенные рыдания, а Хейз притворяется, что вытирает слёзы. — Это предательство, — бормочет Илья, но без злости. Глаза у него смеются, когда он оставляет Шейна и идёт помогать Буду у гриля. — А что насчёт тебя? — спрашивает Барретт, наклоняясь вперёд с искренним интересом. — Все думают, что знают Шейна Холландера. А чего мы не знаем? Вопрос получается куда более заряженным, чем Барретт, вероятно, предполагал. Шейн делает долгий глоток имбирного эля и думает. Тишина затягивается на долю секунды слишком долго, и он чувствует, как меняется атмосфера — они начинают бояться, что перешли границу. Взгляды мечутся к Илье. Тот лишь молча смотрит на Шейна, мягко улыбаясь — ободряюще. — Я ужасно плохо говорю о себе, — наконец признаётся Шейн, потирая затылок и чувствуя себя куда более неловко, чем хотелось бы. — Спросите Илью. Он скажет, что я в этом худший. — О! — Илья мгновенно оживляется, так стремительно бросая гриль, что Буду приходится нырнуть за щипцами, пока те не грохнулись на землю. — Вот это я могу. Шейн Холландер ужасен во многих, многих вещах. Вся команда поворачивается к ним. Взгляды мечутся между ними — любопытство вперемешку с лёгкой тревогой. Шейн чувствует, как у него теплеют щёки, но в озорном блеске глаз Ильи есть что-то удивительно успокаивающее. — Во-первых, — объявляет Илья, драматично поднимая один палец и шагая обратно к Шейну, — он ужасен в том, чтобы ничего не делать. Совсем не умеет. Даже в отпуске — обязательно встать в какую-нибудь идиотскую рань, чтобы бежать, плавать или просто испортить прекрасный сон тем, что он бодрствует. Он поднимает второй палец. Шейн закатывает глаза, но где-то в груди медленно разворачивается тёплое чувство. — Он катастрофически не умеет принимать комплименты, — продолжает Илья, теперь уже обходя Шейна по кругу, словно выкладывает перед присяжными неопровержимые улики. — Скажи ему, что он лучший хоккеист в мире... — Которым он, блядь, и является, — фыркает Хэйз, поднимая бутылку пива в тосте. Остальная команда тут же повторяет жест. — Он катастрофически не умеет принимать комплименты, — поспешно вставляет Илья, прежде чем Шейн успевает возразить. Лицо у Шейна уже горит. — Это не... — Видите? — Илья победно тычет в него пальцем. — Уже спорит! Команда разражается смехом, и Шейн неожиданно чувствует, как расслабляется, несмотря на десяток взглядов, направленных на него. У Ильи есть удивительный дар — делать Шейна центром внимания так, что тому не хочется провалиться сквозь землю. Когда-то Шейн и представить не мог ничего подобного вне льда. — Он ужасный повар, — добавляет Илья. Шейн вскидывает бровь — на этот раз уже искренне оскорблённо. — Это неправда. Я отлично готовлю. — Да-да, — отмахивается Илья. — Только ты следуешь рецепту слово в слово, всё меряешь этими крошечными ложечками и весами. Никакой души! Никакого творчества! — Некоторые назвали бы это точностью, — бурчит Шейн, но без всякой злости. — Он совершенно не умеет держать обиду, — продолжает Илья, загибая ещё один палец. — Злится максимум десять минут, а потом начинает оправдывать того, кто его обидел. «Ой, может, у них просто был плохой день». Его пародия на голос Шейна намеренно ужасна — слишком топорный, до боли «канадский» акцент. Хаас уже хихикает, забыв про наполовину сложенное оригами. — Что ещё? — Он ужасный лжец, — немедленно отвечает Илья. — У него лицо сразу становится вот таким... Он корчит преувеличенную гримасу, и Дайкстра давится своим напитком. — Даже маленькую вежливую ложь сказать не может. — Это называется честность, — возражает Шейн, но теперь уже едва сдерживает улыбку. — Подождите, — внезапно врывается Дайкстра. — Нет, это же, блядь, идеально. Холли, ты наш шпион. — Наш кто? — Шейн переводит взгляд с возбуждённого лица Дайкстры на развеселившегося Илью. — Наш полиграф Розанова, — объясняет Дайкстра, подаваясь вперёд. — Ну подумай сам. У тебя же инсайдерская информация о том, когда кэп собирается включить на тренировке режим демона. Брови Шейна взлетают вверх. — Не уверен, что это… этично... — Нет-нет, послушай, — перебивает Дайкстра, всё больше увлекаясь. — Помнишь эти ебучие суицидальные забеги? Ты единственный пришёл с дополнительной водой и этими своими специальными электролитными штуками. Щёки Шейна вспыхивают. — Я просто всегда ношу их с собой... — Да ла-а-адно, — орёт с другого конца патио Хэйз. — Ты знал, что нас вчера будут убивать. У тебя был этот взгляд. — Какой ещё взгляд? — искренне недоумевает Шейн. — Тот самый: «мой муж сейчас заставит взрослых мужиков плакать», — объясняет Буд, переворачивая бургер, даже не глядя на него. — Такой… смирившийся, но при этом чуть-чуть самодовольный. — Я не был самодовольным! — протестует Шейн и ищет поддержки у Ильи, но его муж наблюдает за происходящим с откровенным восторгом. Хаас подпрыгивает на месте, как взбудораженный щенок. — А можешь придумать какую-нибудь систему кодовых слов? Что-нибудь незаметное. Типа если у Роза хорошее настроение — упоминаешь погоду. А если он собирается нас убить — говоришь… не знаю… про суп? — Я не собираюсь придумывать секретный код про настроение нашего капитана, — говорит Шейн, но всё равно смеётся. В их подколках есть что-то удивительно доброе — тёплое, включающее всех. Совсем не похоже на те колкие «шутки», которыми прикрывались издёвки в Монреале. — Это ужасная идея, — объявляет Илья, скрещивая руки на груди. — Я очень непредсказуемый. Меня невозможно расшифровать. — Чушь, — выпаливает Шейн раньше, чем успевает себя остановить. — Ты всегда просыпаешься в шесть тридцать перед тяжёлой тренировкой и молчишь, пока не выпьешь вторую чашку кофе. Команда взрывается свистом и одобрительными воплями. Дайкстра обвиняюще тычет пальцем в Шейна. — Видите? Разведданные! — Предательство, — драматично объявляет Илья, прижимая ладонь к груди. — И всё это — в моём собственном дворе. — Вообще-то это двор Буда, — замечает Барретт. — Детали, — отмахивается Илья. Шейн ловит себя на том, что широко улыбается, оказавшись в центре этой нелепой перепалки. И ему хорошо. Это чувство — лёгкая, непринуждённая дружба — неожиданно тёплое. Безопасное. Так, как он даже не ожидал… и, честно говоря, не до конца осознавал, как сильно ему этого не хватало. — А в игровые дни? — спрашивает Хэйз, наклоняясь вперёд. — Есть какие-нибудь признаки? Шейн на секунду задумывается. — Он напевает в душе. — Я не напеваю! Хаас толкает Шейна плечом, и в его взгляде почти благоговение. — Теперь понятно, почему фанаты тебя обожают, Шейн, — Харрис, который до этого с удовольствием просто слушал разговор, качает головой и смеётся. — Нечестно, что человек может быть таким крутым хоккеистом, ещё и красивым… и смешным. — Я, блядь, вообще-то здесь стою! — возмущается Илья, махая рукой в свою сторону. — Ты не смешной, Роз, — серьёзно сообщает ему Барретт. — Мой гений тратится на вас, идиотах, — Илья снова хватается за сердце. — Хорошо хоть я всё ещё любимчик Хааса. Лука склоняет голову набок, переводит взгляд на Шейна… и вдруг расплывается в широченной улыбке. — Ну… вообще-то… Лицо Ильи вытягивается в притворном ужасе. — Даже мой собственный новичок? — Я уже не новичок, — протестует Лука, но улыбается до ушей, явно в восторге от того, что его включили в эту дружескую перепалку. — И вообще, Шейн принёс мне на прошлой неделе те особые протеиновые печенья. — С шоколадной крошкой? — оживляется Дайкстра. — Стоп, а я почему печенья не получил? — Потому что ты три дня подряд съедал мой обед, — напоминает Шейн, изо всех сил пытаясь сохранить серьёзное лицо. — Там было написано «Холландер»! — Дайкстра всплескивает руками. — Откуда я должен был знать, какой из них? Если это и дедовщина, то настолько безобидная, что Шейн сам бы не догадался, что происходит, если бы Илья однажды не объяснил. Они могут сколько угодно шутить про то, что Илья — суровый капитан, но Шейн точно знает: он никогда не допустит того дерьма, которое раньше устраивали новичкам и недавно переведённым игрокам. У них обоих остались шрамы после тех времён — и некоторые из них вполне буквальные. — Это бунт, мятеж, — объявляет Илья, для убедительности размахивая бутылкой пива. — Наглый мятеж. Меня свергает собственная команда. Мой собственный муж! Но глаза у него сияют от смеха, а в уголках собираются морщинки — те самые, от которых у Шейна каждый раз перехватывает дыхание. Шейн не может отвести от него взгляд. Иногда это накрывает, как физический удар — видеть Илью таким. Живым. Счастливым. Расслабленным среди людей, которым он по-настоящему нравится. Которые уважают его не только как игрока, но и как человека. После всего, через что они прошли… после той тьмы, которая едва не поглотила его целиком… такие моменты кажутся почти чудом. Шесть недель назад Илья едва мог встать с кровати. Пять недель назад он стоял у них в душе, пока вода не стала ледяной, и когда Шейн его нашёл, он попытался улыбнуться — но эта улыбка так и не дошла до глаз. А теперь он здесь. Окружён командой, которая больше похожа на друзей, чем на коллег. Смеётся так сильно, что вытирает слёзы в уголках глаз. Чувствует себя в собственной коже так спокойно, как Шейн уже не был уверен, что когда-нибудь увидит снова. — …и тогда он говорит: «Мне кажется, этот цвет вообще не должен быть таким», — заканчивает Илья, и команда снова взрывается хохотом. Вот чего Шейн хочет. Только этого. Это выглядит не совсем так, как он когда-то представлял; некоторые детали настолько отличаются от прежних ожиданий, что порой ему приходится заново собирать всё в голове, расставляя по местам. Но в целом — всё просто. Через пространство между ними Илья ловит его взгляд и улыбается — ярко, открыто, ослепительно красиво. И Шейн, как всегда, совершенно бессилен сделать что-то ещё, кроме как улыбнуться в ответ.