Право на ошибку: Зона турбулентности

Подсыпать грибы в горячий шоколад собственного сына — не совсем то, как Дэвид представлял себе родительские будни с уже взрослым мужчиной, но вот они, пожалуйста. Конечно, смесь из рейши, чаги, шиитаке, майтаке и траметеса — это совсем не те грибы, которые он помнит со времён колледжа, но сама мысль всё равно его тихо забавляет. В напитке, который он готовит для Шейна и Юны, нет ровным счётом ничего, что звучало бы как удовольствие, и потому он совершенно без угрызений совести щедро добавляет в кружки себе и Илье кое-что действительно радостное. Живём один раз — и если его когда-нибудь прикончит какао, ну что ж, так тому и быть. Сегодня они остаются у мальчишек исключительно ради того, чтобы завтра вытащить Аню с собой на прогулку. Юна уже начала называть её своей внучкой — к огромной радости Ильи и к полному недоумению Шейна. Дэвиду это не слишком нравится — хотя бы потому, что напоминает, как далеко ещё до настоящих внуков, — но саму Аню он обожает. И всё, что заставляет Юну улыбаться, он готов считать хорошей идеей. Ну… почти всё. Например, этот отвратительный грибной «горячий шоколад со вкусом земли» — пожалуй, исключение. Когда Дэвид несёт поднос с кружками из кухни, которую теперь знает почти так же хорошо, как собственную, в гостиную, он застаёт разговор уже в самом разгаре — и, как и ожидалось, довольно напряжённый. — Я всего лишь говорю, что не смогу подобрать нормальный вариант, если ты не дашь мне хоть какие-то параметры, — говорит Шейн, чуть поёрзав на диване, где он устроился, прислонившись спиной к груди Ильи. Ноутбук балансирует у него на коленях, на экране — страницы с объявлениями о продаже домов, которые Дэвид видит даже со своего места у двери. Очки всё время сползают с переносицы, и Илья время от времени прекращает лениво выводить круги на его колене, чтобы протянуть руку и поправить их. — У тебя есть параметры, — бормочет Илья ему в волосы, одной рукой небрежно обняв за грудь. Дэвид прекрасно помнит, каково это — быть молодым, без памяти влюблённым, только что женатым и физически не способным провести больше пяти минут, не прикасаясь друг к другу. Дай им лет тридцать — может, дотянут до десяти минут. — Большой двор для Ани. Гараж для машин. — Для пятнадцати машин, — поправляет Шейн, и в голосе слышится усталое раздражение. — Ты продал почти все свои машины, у тебя осталось две. С чего вдруг тебе понадобился гараж на пятнадцать? От Ducati он, правда, так и не избавился. И тут Дэвид полностью на стороне Шейна. После одного собственного почти несчастного случая на мотоцикле — ещё когда Юна была беременна — его до сих пор подмывает стащить у Ильи ключи, стоит только вспомнить, что у этого парня всё ещё есть байк. — В отличии от животных, человек может прогнозировать свою жизнь. Вот, — совершенно серьёзно заявляет Илья и улыбается Дэвиду, когда тот проходит мимо дивана. — Очень ответственно. Дэвид ставит поднос на журнальный столик, стараясь не расплескать грибную вкуснятину. — Я пометил наши с тобой маленькими мешалками с кленовым листом, — тихо говорит он Илье, подмигнув заговорщически. Юна поднимает взгляд из своего кресла, где она свернулась клубком; очки для чтения сидят на самом кончике её носа. Дэвид устраивается в кресле и с удовольствием ощущает тепло кружки между ладонями. — Ну как идёт охота? — спрашивает он. Шейн вздыхает и указывает на экран. — Шла бы лучше, если бы кто-то дал мне реальные критерии, кроме «большой двор» и «ненужный гигантский гараж». — Ещё место для бильярдного стола, — услужливо добавляет Илья. — У Буда новый блестящий стол. Я завидую. — У тебя тоже есть блестящий стол, — бурчит Шейн, но в голосе слышится нежность, пока он прокручивает очередное объявление. — Ладно. Значит так: закрытый двор, гараж нормального размера, место для бильярдного стола… ещё что-нибудь? Илья открывает рот. Шейну даже не нужно на него смотреть, чтобы мгновенно добавить: — Что-нибудь ещё, о чем мы могли бы упомянуть в приличном обществе или перед родителями? — О. Нет. Думаю, всё. — Розанов, ты куда дешевле, чем я ожидал, — фыркает Шейн. Илья наклоняется через него, чтобы взять свою кружку. Он нюхает напиток, делает осторожный глоток — и корчит такую откровенно скукоженную от отвращения гримасу, что Юна фыркает прямо в свой шоколад. — Я человек простых вкусов, — соглашается Илья. — Твои спортивные штаны стоят тысячу долларов. Дэвид моргает, потому что, насколько он может судить, на Илье просто… чёрные тренировочные штаны. Илья целует Шейна в щёку сбоку и возвращает ему кружку. — Я сказал «простых», а не «дешёвых». Шейн берёт свою кружку, перекладывает ноутбук на диван рядом, затем тянется и подаёт Илье его напиток. Делает глоток своего, потом — глоток из кружки Ильи, и тут же вздрагивает. — Фу. — Да, — охотно соглашается Илья, принимая свой шоколад и с видимым удовольствием делая большой глоток. — Твоя грязевая водичка очень фу. Шейн демонстративно игнорирует его, снова устраиваясь поудобнее и возвращаясь к объявлениям. Он даже не столько усаживает Илью удобнее, сколько просто откидывается назад с полной уверенностью, что тот сам подстроится — что Илья, собственно, и делает. — И нам нужно как минимум пять спален. — Пять? — Дэвид приподнимает бровь. — Планируете на будущее? Румянец, медленно поднимающийся по шее Шейна, выглядит почти комично. — Одна для нас, три для гостей, — что, вообще-то, разумно, учитывая, как часто у них бывают друзья. После детства, проведённого в тревоге — а вдруг у Шейна так никогда и не появятся настоящие друзья, а все знакомства так и останутся поверхностными, — сердце Дэвида теплеет от мысли о том, как сильно его сын любим столькими людьми. — И ещё одна… ну, на всякий случай. — На всякий случай, — соглашается Илья, целуя его в макушку. — Очень хороший план. Очень конкретный. — Боже мой, — стонет Шейн, откидывая голову ему на плечо. — Можешь ты, пожалуйста, просто сказать, что именно ты хочешь от дома? Это будет наш дом. Наш. Мне нужно что-то большее, чем «ну, на всякий случай». Дэвид ловит взгляд Юны, и они обмениваются тихой, понимающей улыбкой. Есть что-то бесконечно забавное в том, как их предельно методичный, внимательный к деталям сын пытается вытянуть из мужа хоть какой-нибудь прямой ответ. И самое забавно то, что они оба прекрасно знают: только двадцать процентов непостоянства Ильи — это попытка поддразнить Шейна. Остальные восемьдесят — это искреннее отсутствие особых заморочек по любому поводу, кроме одного-единственного: чтобы Шейн был рядом. Илья театрально вздыхает и ставит кружку на подлокотник дивана с мягким стуком. — Я хочу дом, который будет наш, — говорит он вдруг серьёзно — тем тоном, который иногда появляется у него после поддразнивания, когда он решает перестать играть. — Который будет чувствоваться как ты и я. У Дэвида что-то болезненно сжимается в груди от этой простой, обнажённой честности. Они держали этого мальчишку за плечи в самые тяжёлые времена и полюбили его с той самой минуты, как поняли, насколько сильно он любит Шейна. И всё равно иногда это почти откровение — видеть его таким открытым, таким уязвимым, каким он никогда не бывает на публике. — Это… вообще-то полезный критерий, — тихо говорит Шейн, не отрывая взгляда от экрана. Илья чуть шевелится за его спиной, из-за чего ноутбук слегка подпрыгивает. — Комната для трофеев, — внезапно заявляет он с такой уверенностью, будто идея только что пришла ему в голову. — Обязательно нужна хорошая комната для трофеев. Дэвид замечает, как уши Шейна начинают розоветь, а рука замирает на тачпаде. — Нам не нужна комната для трофеев, — бормочет Шейн. Комната для трофеев у него уже есть. Но в его тоне есть что-то такое, что заставляет Дэвида заподозрить: этот разговор у них уже был. — Нужна, — настаивает Илья, теперь уже устроив подбородок у него на плече. Голос он понижает до шёпота, который, однако, прекрасно слышен в тихой гостиной. — Для всех наших трофеев, да? Юна опускает кружку, заинтересованно приподнимая брови. — О, нет уж. Я не позволю вам купить дом, где не найдётся места для всех ваших достижений. Эта комната — моя любимая в доме Шейна. Дэвид предпочитает проигнорировать напоминание о том, что Шейн не возвращался в свой дом в Монреале больше чем на одну ночь с тех пор, как ушёл из Монреаля. Дом выставят на продажу, как только они выберут новый — общий. — Моя тоже, — очень серьёзно кивает Илья. — Это не… — начинает Шейн и резко обрывает себя. Делает нарочито большой глоток своей грибной смеси и чуть морщится от вкуса. — Ладно. Двор, пять спален, гараж нормального размера, комната для трофеев… — Должна быть очень большая комната, — невозмутимо продолжает Илья. — С хорошим освещением. И, может быть, с хорошей аудиосистемой. Дэвид наблюдает, как румянец на лице сына становится всё ярче, расползаясь вниз по шее и вверх, к линии волос. Очевидно, в этой просьбе про комнату для трофеев есть какой-то подтекст, который задевает Шейна за живое, и Дэвид отчётливо чувствует: он упускает некую деталь. И, возможно, ему и правда лучше её не понимать. — А зачем в комнате для трофеев аудиосистема? — невинно спрашивает Юна. Илья мгновенно оживляется. — Для празднования, конечно! Когда новый трофей приезжает домой — ай! Он дёргается и обиженно надувает губы. Дэвид не видит, что происходит под этим углом, но почти уверен — Шейн только что его ущипнул. — Детали обсудим позже, — поспешно перебивает Шейн, щёлкая на следующее объявление чуть сильнее, чем нужно. — Я думал о районе, — добавляет он, разворачивая ноутбук так, чтобы Дэвид и Юна тоже могли видеть экран. — Роклифф Парк примерно в тридцати пяти–сорока пяти минутах от арены, если без серьёзных пробок. Там тихо. Частная застройка. Там очень безопасно, и при этом центр города всё равно рядом. Юна ставит кружку на стол и подаётся вперёд, очки съезжают на самый кончик носа, пока она всматривается в экран. — Хороший район. — Один из самых старых и престижных в городе, — продолжает Шейн, и его голос приобретает тот особый оттенок, который Дэвид прекрасно узнаёт по вступлениям ко всем тем двенадцати домам, которые Шейн успел купить, перестроить или построить за последние десять лет. Дэвид невольно задумывается: понимает ли Илья вообще, насколько далеко всё это от нормального процесса выбора жилья? Обычно Шейн нанимает целую команду специалистов, чтобы собрать каждую крупицу информации, а потом часами изучает их отчёты, пока не решит, в каком направлении двигаться. По меркам Шейна, всё происходящее сейчас — почти как закрыть глаза и бросить дротик в мишень. — Большие участки. Многолетние деревья. Дома стоят вдалеке от проезжей части. Многие здания старые, но почти все уже отреставрированы. Получается и историческая ценность, и при желании можно переделать под себя. Лицо Ильи светится чистым, ничем не прикрытым восторгом, пока он слушает Шейна. Он ловит взгляд Дэвида поверх его головы и беззвучно произносит: «Такой милый», утрированно округляя губы. Дэвид невольно улыбается в свою кружку с какао. — Посмотрите вот этот вариант, — говорит Шейн, совершенно ничего не замечая, щёлкая по новому объявлению. — Около пяти тысяч квадратных футов. Приятный ухоженный двор, выходящий на юг. Кладка — кирпич и камень. Утепление и окна обновляли недавно. Современные инженерные системы, но планировка всё ещё типовая. Особенно если снести две восточные стены на кухне. — Очень сексуально, — серьёзно заявляет Илья. Шейн тут же тычет его локтем в рёбра. — Качество застройки имеет значение, — протестует он, поправляя очки. — Оттавские зимы дома не щадят. Замёрзло, оттаяло, снова замёрзло — и так по кругу. Если оболочка здания сделана неправильно, ты будешь платить за это каждый сезон. — Знаю, знаю, — примирительно говорит Илья и целует его в висок. — Расскажи мне ещё про эти сексуальные окна. Дэвид, отпивая какао, прикусывает язык, с удовольствием наблюдая за ними. Ему вполне хватает роли зрителя, и он слишком ленив, чтобы обратить внимание на телефон, когда тот впервые вибрирует в кармане. Во второй раз ему уже становится любопытно. Вообще-то ему почти никто не пишет. Все, кто обычно ему пишет, сейчас сидят в этой комнате. С друзьями они чаще созваниваются, а по работе пишут только на почту. Поэтому сам факт сообщение выглядит достаточно необычно, чтобы вырвать его из разговора — как раз в тот момент, когда Юна начинает рассказывать какие-то страшилки про неудачные сделки с недвижимостью. На экране высвечивается: Возможно: Светлана Ветрова. Он смутно помнит, что был в каком-то огромном чате в WhatsApp, созданном перед свадьбой мальчишек, но тот уже несколько месяцев как молчит, и номера он тогда так и не сохранил. Теперь Дэвид окончательно отвлекается и разблокирует телефон. Возможно: Светлана Ветрова Илья с вами? Нам нужно поговорить. Если он с вами — ничего не говорите. Ну… Это звучит, мягко говоря, пугающе. И если выбирать между ней и Ильёй, склонность к драматическим жестам — точно не у Светланы. Дэвид оглядывает комнату. Все увлечены: кто-то продолжает поддевать Шейна, требуя ещё подробностей о доме, кто-то дразнит его за ту же самую одержимость деталями. Дэвид поднимает кружку, будто собирается пойти за добавкой, но тут же чувствует укол совести. — Я выведу Аню на минутку, — говорит он вместо этого. Аня поднимает голову со своей лежанки и радостно машет хвостом. Илья на секунду отвлекается от подколов и благодарно улыбается ему. Как только входная дверь открывается, Аня пулей вылетает вперёд, мгновенно переключившись на белку, которая проскочила через газон. Прохладный ночной воздух касается лица Дэвида, в нём уже чувствуется первый намёк на осень. Он даёт собаке немного понюхать траву, прежде чем достать телефон. Большой палец зависает над контактом «Возможно: Светлана Ветрова». Каким бы ни было дело, эта секретность неприятно стягивает желудок. Он бросает взгляд назад, на тёплый свет окон. Сквозь стекло видно, как Юна оживлённо жестикулирует, что-то рассказывая, а Шейн чуть откинулся назад, прижавшись к груди Ильи. Дэвид нажимает вызов. Светлана отвечает на первом же гудке. — Дэвид? — её голос тихий, напряжённый. От него у Дэвида по спине пробегает холодок. — Да, привет. — Он старается говорить спокойно, наблюдая, как Аня изучает особенно интересный клочок травы. — Всё в порядке? — Илья с вами? — вопрос вылетает быстро, почти резко. Хотя Дэвид только что был с ним в одной комнате, он всё равно невольно оборачивается к дому — просто чтобы убедиться. — Он внутри. С Шейном и Юной. Я вышел, чтобы Аня сходила по своим делам. Короткая пауза. — Как он? — спрашивает Светлана. — Он сегодня… не казался странным? Может, чем-то расстроенным? Дэвид хмурится, натягивая рукава куртки ниже — вечер стал заметно холоднее. — Нет, совсем нет. У него отличное настроение. Они вместе смотрят дома. Он инстинктивно понижает голос. — Что происходит? Она выдыхает, и в трубке шуршит лёгкий статический шум. — Сегодня мне звонили. Катя. — Я не знаю этого имени, — признаётся он. Светлана снова выдыхает. — Его невестка. — Я не знал, что вы близки, — осторожно говорит Дэвид. Он до сих пор не до конца понимает их семейные отношения. Светлана и Илья выросли вместе. Она знает брата Ильи, Алексея, и, кажется, недолюбливает его даже сильнее, чем сам Дэвид — что только укрепляет его собственное мнение об этом человеке. — Мы не близки. Я не видела её с похорон. Она позвонила в мой офис. И была… настойчива. Дэвид тихо свистит Ане, которая подошла слишком близко к бассейну. Та радостно мчится обратно. — И чего она хотела? — Она не звонила Илье? — Насколько я знаю — нет. Светлана молчит так долго, что Дэвид даже смотрит на экран телефона, проверяя, не оборвался ли звонок. — Ира пропала, — наконец говорит она. — Его племянница. Вместе с напоминанием о том, что у Ильи вообще есть племянница, приходит и внезапная мысль: у Алексея Розанова есть дочь. Девочка, названная в честь своей бабушки. Дэвид не может объяснить, почему от этой мысли его вдруг накрывает тяжёлой, почти физической скорбью. А потом приходит ужас. Боже. Сколько ещё может вынести одна семья? — Чёрт… — выдыхает он, проводя ладонью по лбу. — Сколько ей лет? — Двенадцать. — Чёрт. Двенадцать. Господи. Горло Дэвида сжимается. — Как давно она пропала? — Два дня. Катя сначала не заметила. Ира якобы была у подруги, — голос Светланы становится жёстким, в нём слышится едва сдерживаемое осуждение. — Она поняла это только сегодня утром. Дэвид наблюдает, как Аня обнюхивает живую изгородь, радостно размахивая хвостом и совершенно не замечая, как у него внутри стягивается тугой узел. — А Алексей? — спрашивает он. — Она не может с ним связаться. Он якобы на каком-то специальном задании. — На другом конце слышится шорох — словно Светлана ходит по комнате. — Она звучала… не знаю. Напуганной? Очевидно. Отчаянной. Всё спрашивала, не знаю ли я, как напрямую связаться с Ильёй. — Она сказала зачем? — Дэвид понижает голос и оглядывается на дом. Сквозь окно он видит Илью — Шейн рядом с ним запрокинул голову и смеётся. Илья, конечно, имеет право знать. Безусловно. Но… единственный раз, когда Дэвид встречался с Алексеем, Илья довольно ясно дал понять: брат выходит на связь только тогда, когда ему нужны деньги. Ему становится тошно от самого себя за то, что он вообще способен подозревать человека в корысти, когда пропал ребёнок. Даже если дело действительно в деньгах — будь это Шейн, он бы проглотил любую гордость, лишь бы получить ресурсы для его поисков. — Нет. Вот это меня и тревожит, — тяжело вздыхает Светлана. — Она хочет поговорить с ним. — Но они ведь не близки? — осторожно уточняет Дэвид, пытаясь сложить воедино картину этой семьи, о которой знает так мало. — Он видел её только летом, когда она была совсем маленькой. Во время каникул. И потом — мельком на похоронах Григория. — Её голос становится тише. — С тех пор — ни разу. Дэвид массирует виски — начинает подступать головная боль. — А как Илья относится к её матери? — К Кате? — Светлана будто задумывается. — Тут всё… сложно. Дэвид сомневается, что у Ильи вообще есть хоть одни простые отношения. — Думаю, они были вежливы друг с другом. Она никогда не была к нему жестока — по крайней мере, я такого не видела. Но она жена Лёши, так что… Так что по умолчанию на стороне брата, который всю жизнь причинял Илье боль. Намёк Дэвид понимает без труда. — И он всё ещё работает в полиции, верно? — пытается рассуждать практично Дэвид. — Разве они этим не занимаются? — Да, он теперь следователь. Но Катя говорит, что в его участке ей никто не говорит, где он и когда вернётся. — В голосе Светланы прорывается раздражение. — Я не знаю, говорит ли она правду. Не знаю, чего она хочет от Ильи, если вообще чего-то хочет. Может, она просто… в отчаянии и пытается достучаться до семьи. Дэвид смотрит, как Аня трусцой возвращается к нему — дело сделано, она смотрит на него выжидающе. — Ты дала ей номер Ильи? — спрашивает он. — Нет, — твёрдо отвечает Светлана. — Ничего не дала. Я хотела сначала поговорить с вами. Дэвид слегка тянет поводок, направляя Аню обратно к дому, но останавливается, не доходя до крыльца. — Я это ценю. Но почему я? Почему не позвонить Шейну? В трубке слышится тяжёлый вздох. — Потому что Шейн сразу всё ему расскажет, а мне нужно… — она делает паузу. — Мне нужен кто-то, кто сначала посмотрит на ситуацию со стороны. — Со стороны чего? — Дэвид чувствует, как сильнее сжимает телефон. — Если его племянница пропала... — Дэвид, послушайте меня, — перебивает Светлана, её голос становится ещё тише. — Он не может ехать в Россию. Вы не должны позволить ему совершить такую глупость. Смысл этих слов ударяет как кулак в живот. Конечно. После всей шумихи вокруг свадьбы… после их каминг-аута… Илья и Шейн стали невольными символами в культурной войне, в которой никогда не хотели участвовать. — Ты думаешь, он попытается? — Я знаю, что попытается, — без колебаний говорит Светлана. — Если он решит, что им нужна его помощь, он сядет в первый же самолёт. И даже не подумает о последствиях. Дэвид проводит рукой по лицу. — Это его племянница. — И это будет катастрофа, — резко отвечает она, а затем сразу смягчается. — Простите. Но вы должны понять. Даже одни только законы о «пропаганде»… Сейчас они с Шейном — самые известные квир-спортсмены в мире. Желудок у Дэвида неприятно скручивает. Он знает, что она права. Одна мысль о том, что Илья может сунуться в такую опасную ситуацию, заставляет кровь стынуть. — И что ты предлагаешь? Просто… не говорить ему? — слова горчат на языке. Он смотрит, как Аня обнюхивает садовый фонарь, беззаботно размахивая хвостом. — Пока нет, — говорит Светлана. — Но мне нужно время, чтобы понять, что происходит на самом деле. Почему Катя звонит именно сейчас… чего она на самом деле хочет от него. Действительно ли Ира пропала или… Она не заканчивает. — Или это ловушка, — мрачно заканчивает Дэвид, сам поражаясь, что вообще способен допустить такую мысль. Господи. Что это за семья у Ильи, если такое вообще приходит в голову? — Да. Илья доверяет ему. Это доверие — хрупкая, драгоценная вещь. Дэвид не может ему лгать. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Мне нужен один день, — продолжает Светлана. — Просто чтобы сделать пару звонков, проверить, правду ли говорит Катя. Если кто-то попробует связаться с Ильёй напрямую… не дай ему сесть в самолёт. О, за это Дэвид может поручиться. Шейн ни за что не позволит. Только… он не уверен, что Илья не сделает то, что делал всю жизнь: не закроется, не раскроит свою жизнь на «хочу» и «надо», не попытается разобраться со всем в одиночку. Для Ильи слова «Шейн» и «Россия» в одном предложении просто не существуют. Но Дэвид и Юна могут подойти к нему так, как Илья никогда не позволит своему мужу. — Мне нужно поговорить с Шейном, — решительно говорит Дэвид, глядя в окно на сына. Что бы ни происходило, он не может скрывать это от него. Не тогда, когда это может поставить Илью под удар. — Дэвид… — в голосе Светланы появляется предупреждение. — Они женаты. Они принимают решения вместе. — Дэвид говорит тихо, но твёрдо. — Я не буду действовать за его спиной. И не стану просить его лгать. Она долго молчит. — Хорошо, — наконец говорит она, и в её голосе слышится усталое смирение. — Но, пожалуйста, будьте осторожны, когда скажете им. Убедитесь, что они понимают риск. — Обязательно. И держи меня в курсе. Сразу, как только узнаешь что-нибудь ещё. — Обещаю. Завтра позвоню, что бы ни выяснила. Короткая пауза. — Позаботьтесь о нём для меня, ладно? Как бы всё ни повернулось… Да. Тут нет хорошего исхода. Нет. Нет, это неправда. Конечно, есть. Лучший исход — если девочка на самом деле не пропала. Если всё это окажется каким-то недоразумением… Связь обрывается. Дэвид остаётся стоять в прохладном ночном воздухе, а Аня смотрит на него своими огромными, почти человеческими глазами. Он чешет её за ушами, выигрывая себе несколько секунд, чтобы собрать мысли. — И что нам делать, девочка? — тихо говорит он. Аня наклоняет голову, не предлагая никаких ответов, зато щедро делится сочувствием. — Вот и я не знаю. Внутри дома тепло накрывает его, как одеяло. Контраст с прохладой улицы заставляет его вздрогнуть — и дело вовсе не в температуре. Как вообще начать этот разговор? Не сегодня. Не когда они все вместе, расслаблены… счастливы. Завтра. Сначала ему нужно разобраться с Шейном. — Похоже, нам нужен ещё горячий шоколад, — объявляет он в комнате, направляясь на кухню с нарочитой непринуждённостью. — Кому долить? Юна смотрит на него тем самым острым взглядом, который появляется у неё, когда она чувствует, что что-то не так. — Мне не нужно, — говорит она, слегка прищурившись. — Я буду ещё нормального, — кричит Илья, поднимая пустую кружку. — И с дополнительным кленовым сиропом, пожалуйста. — Тебе не нужно больше сахара, — бормочет Шейн, но улыбается, совершенно не подозревая о буре, которая уже подбирается к их тихому вечеру. Дэвид возится на кухне: отмеряет шоколад, греет молоко, сосредотачивается на привычных движениях, пытаясь успокоить скачущие мысли. Он не слышит, как Илья входит, пока тот не оказывается рядом, протягивая руки за кружками на верхней полке. — Помочь? — спрашивает Илья, и голос у него становится мягче — тот особый тон, который он использует только с семьёй. Он ставит на стол их кружки — те самые с нарисованными хоккейными шайбами, которые Илья подарил им на прошлое Рождество. — Спасибо, — отвечает Дэвид. Он старается говорить спокойно, но что-то всё равно выдаёт его, потому что Илья вдруг останавливается и внимательно смотрит на него. — Всё в порядке? — Илья слегка хмурится. — А почему должно быть не в порядке? — говорит Дэвид, хотя мысли у него несутся галопом, пытаясь найти правильные слова. Как вести себя нормально, когда в голове только и мысли о пропавшем ребёнке? Он не умеет в такие вещи. Его разрывает между благодарностью Светлане — за шанс остановить Илью, прежде чем тот снова проявит свою привычную безрассудную самоотверженность — и холодной яростью на весь мир, который ставит его в такое положение. Илья смотрит на него ещё пару секунд, явно что-то прикидывая. Это всегда было у него — умение читать людей, чувствовать настроение комнаты. Иначе он бы просто не выжил. Именно поэтому он такой опасный игрок на льду — и такой преданный друг за его пределами. Дэвид прекрасно понимает, почему люди иногда недооценивают его. Даже когда Илья открывается… легко принять его шумную радость за простоту, шутки — за отсутствие глубины. — Я доделаю. Отдохните пока, — говорит Илья, мягко отодвигая Дэвида от плиты и забирая у него деревянную ложку. — Я умею готовить горячий шоколад, парень, — протестует Дэвид. — Умеете. Но по вашему лицу видно, что вам сейчас лучше посидеть, чем мешать шоколад. — Илья легко толкает его плечом — мягко, по-дружески. — Идите. Я отлично справлюсь. Швейцарский метод. Очень модно. А этим двоим сделаю их грязную водичку с грибами. Это вырывает у Дэвида настоящий смех, и напряжение в груди немного отпускает. — Говорят, это полезно. Илья снова бросает на него внимательный взгляд, замедляя движения. — Вы точно в порядке? Вы выглядите как Шейн, когда он делает вид, что не волнуется, но на самом деле очень волнуется. Это сравнение заставляет Дэвида рассмеяться ещё раз. — Всё настолько очевидно? — Только для семьи, — отвечает Илья так просто и уверенно, что у Дэвида немного жжёт глаза. Семья. Вот в чём дело, так ведь? Семья, которую Илья выбрал сам — и семья, в которой он родился. И невозможная пропасть между ними. — Просто думаю, как мне повезло, — говорит Дэвид. И это даже не ложь. Как ему повезло. И как отчаянно он хочет всё это защитить.