Право на ошибку: Зона турбулентности

Шейн Холландер встречался с Алексеем Розановым лично всего два раза. И ни разу тогда у него не было ни сил, ни ясности в голове, чтобы как следует рассмотреть человека перед собой — всё его внимание уходило на одно: не подпустить этого ублюдка к Илье. Разбирать его по частям, запоминать детали — на это просто не оставалось сил. А теперь Алексей стоит в их коридоре, и у Шейна нет выбора. Он невольно начинает замечать всё. Он выше Ильи. Может, не такой высокий, как Клифф, но всё равно крупный мужчина. И при этом явно не спортсмен. Телосложение у него плотное, тяжёлое — и есть какая-то странная мягкость, которой Шейн совсем не ожидал. Мягче черты лица. Мягче линия челюсти. Даже стойка какая-то мягкая. Илья рядом с ним выглядит таким же холодным и отстранённым, каким Шейн помнит его в подростковые годы. Ничего мягкого. Он весь — острые линии. Резкий изгиб челюсти. Чёткие, будто высеченные скулы. И в его голубых глазах — кремень. Будто кто-то с любовью вырезал его из мрамора. Статуя неподвижного спокойствия. Всё это чертовски неправильно. И до ужаса неловко. Остальные из их семьи остаются в гостиной вместе с Ирой. Им явно не нравится быть даже на несколько секунд отделёнными от неё, но они всё же отступают — под тяжёлым взглядом Ильи и тем выражением, которое читается на лице Шейна. Шейн не двигается. Стоит прямо за плечом Ильи. Не говорит ни слова. Не меняет позу. Не переносит вес. За годы игры на позиции центра он научился использовать своё тело как заявление. И сейчас это заявление простое: Я за тобой наблюдаю. Взгляд Алексея мечется к нему — потом прочь — потом снова возвращается. Ему явно неуютно. Он переминается с ноги на ногу, руки поднимаются, будто он сам не знает, куда их деть. — Спасибо, — говорит Алексей. Его английский тяжёлый, слова выходят медленно и осторожно. — За… за то, что приняли меня. В дом. За то, что позволили увидеть Иру. Шейн ничего не отвечает. Просто стоит, скрестив руки, с пустым лицом. Он не пытается запугать — неосознанно. Но он знает, как выглядит со стороны. Он достаточно пересмотрел игровых записей, чтобы понимать, как читается его тело для других людей. Большой. Надёжный. Неподвижный. Илья даже не меняется в лице. — У Шейна русский лучше, чем твой английский, — ровно говорит он. По-русски. — Так что, может, перестанешь позориться и начнёшь говорить как взрослый. Шейн моргает. Это… прямой удар. Даже не намёк — предельно ясно. Никаких кулуарных игр, никаких разговоров вполголоса, на которые можно сослаться тем, что никто ничего не понял. Алексей не сможет оскорблять или унижать Илью, прикрываясь языком. Это предупреждение. Лицо Алексея краснеет. Краска поднимается по шее, заливает щёки. Он снова смотрит на Шейна — уже иначе, заново оценивая. Шейн не двигается. Не меняет выражения лица. Просто удерживает взгляд. Спокойно. Неподвижно. — Я не знал, — говорит Алексей, переходя на русский. Голос у него теперь натянутый, более контролируемый. — Ты не говорил, что он говорит по-русски. — Почему я вообще должен говорить с тобой о своём муже? — голос Ильи режет воздух, как стекло. Ещё один удар. Алексей медлит, потом наконец выдыхает: — Ясно. Теперь он говорит по-русски свободнее, быстрее. — Хорошо. Я… я пришёл извиниться. Поза Ильи не меняется. Но Шейн чувствует, как напряжение внутри него закручивается всё сильнее. Это видно в линии плеч и в том, как сжата его челюсть. — За что? — тихо спрашивает Илья. И в этой мягкости — опасность. — За… — Алексей беспомощно разводит руками. — За всё. За то, как я с тобой обращался. За Флориду. За то, что использовал Ирочку, чтобы... Голос его ломается. Он опускает глаза, будто стыдится. — Мне не следовало этого делать. Ничего из этого. Шейн наблюдает. На лице Ильи — ничего. Ни в лице. Ни в теле. За последние месяцы Илья стал таким открытым, таким живым — даже в самые тяжёлые моменты. А сейчас всё закрыто. Холодно. Стены подняты. Шейну хочется только одного — обнять его. Коснуться. Дать понять, что он не один. Но он знает — без слов знает — что нельзя. Илья не может позволить себе быть тем человеком, которым он является для Шейна… если ему одновременно нужно пережить присутствие Алексея. Не сейчас. Возможно, никогда. Шейн видит, как Илья чуть склоняет голову. Движение маленькое. Точно рассчитанное. — Понятно, — говорит Илья. Одно слово. Оно повисает в воздухе между ними. Алексей переминается, явно ожидая продолжения. Но его нет. Его рот открывается, закрывается. Он пытается снова. — Я знаю, что был… сложным, — говорит Алексей. Теперь слова сыплются быстрее — он торопится заполнить тишину. Он понимает, что времени у него немного. — Я знаю, что говорил вещи… делал вещи, которые тебя ранили. Я делал плохие вещи. С плохими людьми. Долго. Но я пытаюсь... — Окей, — снова говорит Илья. Шейн видит, как на лице Алексея растёт раздражение. Его руки сжимаются и разжимаются. Он пришёл сюда, ожидая драку. Или прощение. Хоть что-то. А получает пустоту. Илья стоит перед ним, как статуя, не давая ни одной точки опоры. — Илюша, пожалуйста, — пытается Алексей. Теперь в его голосе слышится отчаяние. — Я пытаюсь извиниться. Я пытаюсь всё исправить между нами. Мы братья. Мы семья. Это должно что-то значить. — Должно ли? Два слова. Лёд в них ощущается даже на расстоянии. Алексей вздрагивает, словно его ударили. — Да. Конечно. Он делает шаг вперёд. Шейн напрягается. Илья не двигается. — Я совершил ошибки. Много ошибок. Но я здесь. Я пытаюсь. Я хочу попытаться. Я... — Зачем? Алексей моргает. — Зачем что? — Зачем ты здесь? — голос Ильи ровный, без эмоций. — Чего ты хочешь? — Я хочу всё исправить. — Алексей разводит руки, теперь почти умоляя. — Я хочу, чтобы мы снова были братьями. Я хочу, чтобы моя дочь знала своего дядю. Я хочу... — Денег? Слово падает между ними, как камень. Лицо Алексея сначала белеет, потом краснеет, потом снова бледнеет. — Нет, — говорит он. Но голос дрожит. — Нет, это не... — Сколько? Пульс Шейна ускоряется. Плечи Алексея сутулятся. Его взгляд мечется по сторонам, будто он ищет выход. Вот оно. То, чего Илья ждал. Подтверждение. — Мне не нужны твои деньги, — говорит Алексей. И это почти звучит правдой. Почти. Под этим есть что-то ещё — что-то, чего Шейн пока не может уловить. — Я просто хочу вернуть своего брата. Илья молчит. Стоит и ждёт. Тишина тянется, болезненная и неловкая, пока Алексей снова не ломается. — Мы ведь… между нами не всегда было плохо, правда? Илья не двигается. — Нет. Лицо Алексея слегка оседает. — Было иначе. Ты помнишь. Когда мы были маленькими… до того, как… до всего этого… Я водил тебя на каток. Я показал тебе, как правильно держать клюшку. Я... — Да. — И папа… он был строг с нами обоими. Ты помнишь, как трудно было ему угодить? Ничего никогда не было достаточно хорошо. Но я пытался защитить тебя от худшего. Я пытался прикрывать тебя, когда мог. — Да. Шейн видит, как на лице Алексея всё отчётливее проступает отчаяние. Тот судорожно ищет хоть какую-нибудь точку опоры — что угодно, за что можно ухватиться. Его руки теперь всё время в движении, он говорит и сопровождает слова беспокойными жестами. — Я не всегда был… — он запинается. — Я знаю, что подвёл тебя. Позже. Я плохо… плохо справлялся с тем, чтобы тебя защитить. Но я пытался. Я правда пытался быть хорошим братом. Я пытался… — он кашляет, прочищает горло. — Ты ведь раньше говорил, что я твой лучший друг. — Да, — снова говорит Илья. Голос по-прежнему ровный, абсолютно пустой. — А потом ты сказал, что это я убил нашу мать. Из комнаты будто выбивает воздух. На секунду Шейн уверен, что просто неправильно перевёл это у себя в голове. Потом всё его тело каменеет — каждый мускул сжимается, натягивается, как пружина. Мир сужается до пространства между жёсткой линией плеч Ильи и внезапно побледневшим лицом Алексея. В ушах стоит шум — как статический треск, как гул трибун, только это всего лишь его собственный пульс, оглушительно бьющийся в висках. Алексей дёргается назад, будто Илья его ударил. — Я… это не… я не хотел… — Хотел, — бесстрастно говорит Илья. — Ты именно это имел в виду. И сказал это не один раз. Руки Шейна дрожат. Он так сильно сжимает кулаки, что ногти впиваются в ладони. Боль он чувствует — резкую, колющую — но она где-то на заднем плане, далеко от того ослепительного жара ярости, который разгорается у него в груди. — Я был зол, — запинается Алексей. Лицо его снова наливается краской, краснота поднимается по шее. — Я был ребёнком. Я скорбел. Я не понимал, что ты... — Тебе было шестнадцать, — говорит Илья. — Мне — двенадцать. Шейн двигается раньше, чем осознаёт, что делает. Два шага — и он уже между ними. Рука резко вылетает вперёд, и он толкает Алексея так сильно, что тот отшатывается и почти теряет равновесие. Горло у Шейна горит, но слова всё равно вырываются наружу — хриплые, злые. — Пошёл нахуй отсюда. Его голос звучит как гравий, как битое стекло. Глаза Алексея расширяются. — Илюша... Шейн делает ещё шаг. — Пошёл. Нахуй. Отсюда. Каждое слово — как удар. С каждым шагом Алексей отступает всё дальше, поднимая руки в примирительном жесте, от которого Шейну хочется просто врезать ему в лицо. — Я пытаюсь извиниться... — Мне плевать! Рука Ильи мягко ложится Шейну на плечо и сжимает. — Шейн. Его голос прорезает шум в голове Шейна, как нож. Это тот самый тон — тот, которым Илья говорит, когда Шейн застревает у себя в голове. Тон, который минует логику и попадает прямо в инстинкты. Шейн перестаёт наступать. Грудь ходит ходуном. Но он не отступает. Не может. Не после того, как этот кусок дерьма стоит в их доме и говорит… после того, как он сказал потерявшему мать ребёнку, что... — Шейн. Рука на его плече сжимается сильнее. — Пожалуйста. Вот это слово и ломает сопротивление. Шейн заставляет себя сделать шаг назад. Потом ещё один. Пока снова не оказывается рядом с Ильёй, а не перед ним. Рука Ильи ещё мгновение лежит у него на плече, потом медленно соскальзывает. Илья смотрит на Алексея. И в его выражении что-то меняется. Не мягче — нет. Но… менее застывшее. Более человеческое. — Ты хочешь увидеть Ирочку? — тихо спрашивает он. На лице Алексея мелькает сложная смесь чувств. Облегчение, стыд, отчаяние — всё перемешано так, что Шейн не может понять, что из этого сильнее. — Да, — говорит он. Голос ломается на этом слове. — Пожалуйста. Да. Илья коротко кивает и поворачивается к гостиной. Шейн идёт следом почти автоматически — тело двигается раньше, чем успевает включиться голова. Алексей идёт позади. Шейн слышит его дыхание — неровное, прерывистое. В гостиной всё осталось ровно так, как они оставили. Папа и мама сидят на диване. Клифф стоит у окна, скрестив руки. Светлана сидит на подлокотнике кресла, где, свернувшись клубочком, устроилась Ира. Когда трое мужчин входят, все поднимают глаза — и температура в комнате будто падает градусов на двадцать. Алексей замирает в дверях, лицом к лицу с целой стеной крайне недовольных людей. Когда он оглядывает их, его взгляд дольше всего задерживается на Светлане — несмотря на то, что и Клифф, и отец вполне способны разбить ему лицо. Вот так, злорадно думает Шейн. Ни одного выхода для тебя тут нет. Под тяжестью их общего осуждения Алексей будто становится меньше. — Папа! Голос Иры срывается, когда она срывается с кресла. Через секунду она уже пересекает комнату и бросается к Алексею с такой силой, что тот отступает на шаг назад. Он ловит её, крепко обнимая маленькое тело, и утыкается лицом в её волосы. Плечи у него дрожат. И Шейн с удивлением понимает, что этот человек плачет. Ира тоже. Её лицо прижато к груди отца, пальцы вцепились в его куртку. — Прости, — говорит Алексей по-русски. Слова приглушены, но слышны. — Прости меня, Зайка. Прости. Прости. Ира отвечает что-то тихо — Шейн не успевает разобрать. Алексей дрожащими руками гладит её по волосам, снова и снова целует в макушку. Слова сыплются потоком — одно извинение за другим, голос ломается почти на каждом слове. Ира чуть отстраняется, чтобы посмотреть на него. Лицо у неё всё в пятнах и слезах. — Папа, прости. Прости. Я пыталась помочь. Я пыталась сделать, как ты просил. Я пыталась... — Нет. Алексей перебивает её, беря её лицо в ладони. Большие пальцы вытирают слёзы с её щёк — хотя по его собственному лицу текут новые. — Нет, нет, нет. Зайка, тебе не за что извиняться. Совсем. Ты слышишь меня? — Но я солгала... — Ты сделала то, что тебе сказали. Голос Алексея твёрдый, несмотря на дрожь. — Это мой грех, не твой. Ты очень хорошая, очень умная девочка. Ира качает головой, цепляясь за его куртку. — Но дядя Илья... — На тебя не злится. Алексей бросает взгляд через плечо на Илью. В его лице читается отчаянная мольба. — Правда? — тихо добавляет он. — Ты ведь не злишься? Грудь Шейна всё ещё горит, но он заставляет себя посмотреть на Илью. Лицо его мужа абсолютно нейтрально, но когда он смотрит на Иру, в уголках его взгляда появляется мягкость. — Нет, — тихо говорит Илья. — Я не злюсь на тебя. Ира поворачивается к нему, глаза у неё большие и мокрые. — Правда? — Правда. Илья подходит ближе и приседает, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Это делает его слишком близким к Алексею. Слишком. Шейн уверен: он не сможет нормально вдохнуть, пока один из них не отойдёт. — Ты ничего плохого не сделала, — говорит Илья. — Ты испугалась и хотела помочь своему папе. Так поступают хорошие дочери. Новые слёзы катятся по щекам Иры. — Я не хотела тебе врать. — Я знаю. Илья мягко касается её носа пальцем. — И в следующий раз тебе не придётся. Хорошо? В следующий раз. Эти слова тяжело ложатся Шейну на грудь. Значит, будет следующий раз. Илья уже решил это. Уже решил оставить Иру в своей жизни — даже если для этого придётся терпеть Алексея. Грудь Шейна сжимается ещё сильнее. Ира кивает и вытирает лицо тыльной стороной ладони. Алексей притягивает её обратно к себе, обнимая так крепко, будто боится, что она исчезнет, если он ослабит хватку. — Ты — всё для меня, — шепчет он ей в волосы. — Мой свет. Мой смысл. Ты ничего плохого не сделала. Совсем ничего. Слышишь? — Да, папа. Руки Шейна всё ещё сжаты в кулаки по бокам. Ему отчаянно хочется почувствовать что-нибудь, кроме ярости — найти хоть крупицу жалости к этому жалкому пробнику человека, стоящему посреди их гостиной. Но вместо этого внутри него быстро нарастает ледяная, холодная злость. Илья выпрямляется. И в его движениях теперь есть что-то намеренное, выверенное. Он делает лёгкий жест рукой в сторону комнаты, и в его голосе появляется официальная, почти церемониальная нотка, от которой у Шейна неприятно сводит зубы. — Раз уж мы все здесь, — говорит Илья по-английски, ровным голосом, — тебе стоит помнить моего тестя. Дэвида. Лицо Алексея на мгновение искажается сложной смесью эмоций. Его взгляд резко перескакивает на Дэвида, который всё так же сидит на диване со скрещёнными руками и совершенно нечитаемым выражением лица. Краска сходит с щёк Алексея, а затем возвращается румянцем, поднимающимся по шее. — Да, — тихо говорит он. — Я… да. Помню. Простите… за первое впечатление. Оно было… не… — он тяжело сглатывает. — Я был не в лучшей форме. Отец медленно кивает. И больше ничего не говорит. Тишина тянется неловко и холодно, пока Алексей не переминается с ноги на ногу и не отводит взгляд. Шейн никогда в жизни не видел, чтобы его отец так демонстративно игнорировал кого-то. Никогда. — А это моя тёща, Юна, — продолжает Илья. Его голос становится чуть ниже, и в нём появляется нечто такое, от чего у Шейна встают дыбом волосы на затылке. Это ещё не угроза. Но уже почти. Предупреждение, завернутое в вежливость. Мама не улыбается. Не смягчается. Она смотрит на Алексея тем самым взглядом, от которого у генеральных директоров выступает пот на лбу во время переговоров о контрактах. — Миссис Холландер, — говорит Алексей так, будто обращается к судье. — Для меня… для меня честь. Выражение лица Юны не меняется. — Правда? Алексей сглатывает и быстро кивает, опуская взгляд на Иру, словно она спасательный круг посреди шторма. Светлана поднимается с подлокотника кресла. И почти смешно наблюдать, как Алексей почти физически отшатывается от неё — хотя она, пожалуй, самый маленький человек в комнате после Иры. — Здравствуй, Лёша, — говорит Светлана. Она улыбается — настолько широко, что компенсирует отсутствие улыбок у всех остальных. И это, честно говоря, намного страшнее. — Думаю, ты уже встречал моего бойфренда, — продолжает она сладким, почти ядовитым голосом. Она жестом указывает на Клиффа, который выпрямляется у окна. — Это Клифф Марлоу. Он однажды ударил тебя. Небольшая пауза. Её улыбка становится острее. — И он с большим удовольствием сделал бы это снова. Клифф не улыбается. Не говорит ни слова. Просто стоит, скрестив руки на груди, бицепсы натягивают ткань футболки, и смотрит на Алексея с той сосредоточенной интенсивностью, которую обычно оставляет для соперников за секунду до силового приёма. Шейн сам бывал по другую сторону этого взгляда. И, наверное, о многом говорит тот факт, что сейчас он не испытывает ни капли жалости. Ира переводит взгляд с одного на другого. Судя по всему, она почти ничего не понимает из происходящего. И слава богу. Светлана скрещивает руки. — Зачем ты здесь? Алексей открывает рот, но Илья отвечает раньше него — снова по-английски. — Мой брат хочет, чтобы мы снова были одной счастливой семьёй. Пусть идёт к чёрту. Улыбка появляется на лице Ильи мгновенно. Яркая. И абсолютно пугающая. Это та самая улыбка, которую он надевает на пресс-конференциях перед тем, как публично разнести кого-нибудь в клочья, притворяясь при этом предельно вежливым. Шейн видел её в жизни раза три. И никогда это не заканчивалось хорошо для человека напротив. — Но сначала, — продолжает Илья всё тем же английским, и в его голосе появляется почти напевная лёгкость, от которой у Шейна по коже бегут мурашки, — мы все вместе выпьем кофе. Да? Он кивает в сторону Иры. — У Ирочки должно быть хорошее утро. Приятное воспоминание о доме её дяди. Потом он поворачивается к Алексею. Улыбка никуда не исчезает. — А мой брат будет вести себя очень хорошо. Правда, Лёша? Лицо Алексея снова странно искажается — смесь настороженности и растерянности. — Да. Конечно. Я... — Хорошо. Илья хлопает в ладони один раз — резко и решительно. — И пока мы мило проводим это время в семейном, так сказать, кругу, ты хорошенько подумаешь над тем, чтобы рассказать нам, чего ты на самом деле хочешь. Весёлость в его голосе остаётся прежней. Но под ней появляется что-то тёмное. — До того, как я сломаю тебе обе ноги. Комната замирает. Даже Ира неподвижно прижимается к отцу, широко раскрытыми глазами переводя взгляд с одного лица на другое. Она явно не понимает, о чём речь — но чувствует напряжение. — И до того, как моему брату придётся придумать более убедительную ложь, — продолжает Илья всё тем же лёгким тоном, будто говорит о погоде. — Потому что та, которую он рассказывает сейчас… очень плохая. Лицо Алексея окончательно бледнеет. Он открывает рот. Закрывает. Ира отстраняется и смотрит на него. — Папа? — Всё хорошо, Зайка, — быстро говорит Алексей по-русски, стараясь её успокоить. Но голос у него натянут. — Дядя просто… шутит. — Правда? Илья чуть склоняет голову. Улыбка остаётся. Такая же острая. — Шейн, я шучу? Сердце Шейна всё ещё бьётся, как бешеное. Но он всё равно отвечает: — Нет. — Кофе, — объявляет Илья, снова переходя на русский. Ложная весёлость в его голосе никуда не делась. — Все садитесь. Устраивайтесь поудобнее. Свет, поможешь мне на кухне, ага? Светлана сразу поднимается. Каблуки её туфель чётко стучат по паркету, когда она выходит из комнаты следом за Ильёй. Остальные остаются в гостиной. Алексей оглядывает их всех. Лицо у него бледное, лоб покрыт потом. Выражение лица отца не меняется — всё тот же холодный, оценивающий взгляд. Мама смотрит на Алексея так, будто прикидывает, какой урон сможет нанести декоративной вазой со столика. Клифф всё так же стоит у окна, скрестив руки, и буквально излучает ту спокойную, будничную готовность к насилию, которая появляется у человека, которому платят огромные деньги за то, чтобы швырять взрослых мужиков по льду. — Мы его убиваем? — лениво спрашивает Клифф. Шейн качает головой. — Он понимает по-английски. — Ага. Мне всё равно. — Я пришел сюда не для того, чтобы доставлять кому-то проблемы, — осторожно говорит Алексей. — Когда мы встретились впервые, — рычит Клифф, — ты, блядь, мне соврал. Так что, знаешь… начало было так себе. Руки Алексея крепче сжимаются на плечах Иры. Его взгляд мечется между лицом Клиффа и дверью — будто он прикидывает, успеет ли добежать до выхода. — Пожалуйста. Я не… я не хочу причинить вред. Клянусь. Я был в отчаянии. Я и сейчас в отчаянии, но не… не так. — В отчаянии из-за чего? — тихо спрашивает отец. Его голос негромкий. Но достаточно острый, чтобы Алексей вздрогнул. — Из-за своей семьи. Голос Алексея ломается. — Из-за моего братишки. Я пытался связаться с ним со дня похорон отца. Я писал письма. Письма по электронной почте. Пытался звонить… Я перепробовал всё, но он не… Челюсть Шейна сжимается. И правильно сделал. Пусть бы и дальше оставался вне его жизни. — Я налажал, — продолжает Алексей. Его лицо снова красное, слова спотыкаются друг о друга. — Во Флориде. Мне не следовало лгать. Я пытался… но только всё испортил. Я всегда всё порчу с ним. Мама слегка двигается на диване. Отец кладёт руку ей на колено — маленький жест поддержки. — Я думал, что потерял его навсегда, — тихо говорит Алексей. — Думал, что дороги назад нет. Но потом… Он тяжело сглатывает. Глаза его снова наполняются слезами. — Потом он прислал фото нашей мамы. У Шейна холодеет внутри. Ну конечно. Конечно Илья отправил брату копию той самой фотографии их матери — единственной, о существовании которой Шейн вообще знает. Конечно он захотел, чтобы у брата осталось хоть что-то от Ирины. — Я понял, что это значит: он не отказался от меня окончательно, — продолжает Алексей. — Может быть… что-то ещё можно исправить. Шейн молчит. Он не доверяет себе. Потому что если он откроет рот, то скажет, что одна фотография не стирает годы издевательств. Не отменяет того, что ты сказал скорбящему ребёнку, будто это он убил собственную мать. Что это вообще, блядь, значит? — И ты решил использовать свою дочь, чтобы им манипулировать, — ровно говорит Клифф. Алексей вздрагивает. — Нет. То есть… да. Но не так. Я не знал, что ещё делать. Он не отвечал мне, не хотел меня видеть, не… Он замолкает, качая головой. — Я плохо умею это объяснять. Я плохо умею говорить. У нас не принято было говорить… папа не… Он отворачивается, будто пытаясь вытряхнуть из головы какие-то воспоминания. И тут Шейн наконец говорит. — Мне плевать, что твоя дочь здесь. Голос у него низкий, холодный. — Если ты скажешь ему хоть одно злое слово… если хотя бы посмотришь на него так, как мне не понравится… Он делает паузу. — Она полетит обратно в Россию вместе с твоим гробом. Это, наверное, самое жестокое, что он мог сказать. И уж точно самое жестокое из всего, что он когда-либо говорил. Но здесь не может быть никаких недоразумений. Ни единого. Алексей смотрит ему в глаза. Его голубые глаза намного мягче, чем яркий холод Ильи. — Да. Я понимаю. Шейн коротко кивает. А потом разворачивается и почти бегом направляется на кухню. Ему хочется плакать. Ему хочется орать. И если через несколько секунд он не обнимет своего мужа, он сделает и то, и другое.