Право на ошибку: Зона турбулентности

Шейн Холландер умеет идеально заправлять простыни «по-больничному» — с такими тугими уголками, что залезть под них оказывается куда сложнее, чем можно было ожидать. Но выглядит это чертовски аккуратно и даже немного впечатляет. А ещё у Клиффа появляется отличный повод — можно сделать вид, будто он просто хочет узнать, как именно Шейн это делает, и тем самым подготовить следующий этап их маленькой войны. Потому что это, чёрт возьми, настоящая война. Этот хитрожопый засранец оставил внизу кровати полноценный гостевой набор: зубные щётки, пасту, дезодорант и, блядь, лавандовые бомбочки для ванны. Это уж точно не Роз придумал. Лана выходит из ванной в одной из его футболок, волосы собраны и закручены в шёлковый платок. Она бросает один взгляд на то, что он держит в руках, и уголки её губ изгибаются в выражении чистейшего озорства. — О, он знает, — говорит она. — У Шейна наверняка есть чек-лист. — Чек-лист… для бомбочек для ванны? — Чек-лист для удобств гостей. — Она забирает бомбочку из его руки и кладёт на тумбочку. — У них даже мой бальзам для кудрей стоит в шкафчике в ванной. Он очень дотошный. Клифф смотрит, как она забирается в постель, и невольно любуется тем, как его футболка задирается у неё на бёдрах. Простыни хрустящие, идеально натянутые, и ему приходится буквально прорываться под них, словно он пересекает линию обороны противника. — Не могу поверить, что она нам соврала, — вырывается у Клиффа прежде, чем он успевает себя остановить. — В смысле… ей двенадцать. Она смотрела нам прямо в глаза и врала. Лана какое-то время молчит, выводя пальцами узоры на его груди. — Дети врут, Клифф. — Да, но… — Он хмурится, пытаясь объяснить, что его беспокоит. — Она была настолько убедительной. Мы все ей поверили. Даже Роз сначала поверил. — Она любит своего отца. — Голос у неё мягкий, понимающий, так что Клиффу становится неловко — словно он упускает что-то очевидное. — И он попросил её это сделать. Конечно она соврала. Клифф неловко меняет положение. — Наверное. Просто… не знаю. Кажется каким-то неправильным. Когда дети врут. — Мы вообще-то смотрели Искупление. — Это то… костюмированное кинцо? — Ты плакал. Это, конечно, не особо сужает круг потенциальных фильмов, но да — он вспоминает. — Подожди… так получается, Роз — это та девушка или мутант-брат Роуз Лэндри? Она молчит так долго, что ему начинает казаться, будто она всерьёз обдумывает вопрос. — Может, и то и другое? Да. Очень похоже на уровень драматичности Роза. Лана сворачивается рядом с ним, закидывая лодыжку ему на икру, и Клифф немного уплывает мыслями, просто проводя пальцами по изгибу её талии. — Я правда тебя люблю, — шепчет она и чуть поворачивается, чтобы оставить тёплый поцелуй у него на груди. — Я тоже тебя люблю. И это правда. Настолько сильно и безоговорочно, что ему иногда кажется — он обошёл всю грёбаную планету по кругу, лишь бы заслужить право произнести эти слова. Будто он любит её уже целую жизнь… а не какой-то там год. — Мне кажется, ты даже не понимаешь, какой ты особенный, — тихо говорит она. Эта мягкость в её голосе заставляет его насторожиться. Лана умеет любить яростно и нежно одновременно, но сентиментальной её не назовёшь. — Не так много мужчин готовы бросить всю свою жизнь, чтобы поехать спасать кого-то от их дерьмовой семьи. — Словно она сама не делала это уже десятки раз. — Может, нам всем стоило бы так делать, — отвечает он. Честно говоря, если бы люди хоть немного больше заботились друг о друге, думает он, никто не чувствовал бы себя настолько одиноким. — Да… — она тихо смеётся и добавляет: — Не так много мужчин сделали бы это ради бывшего своей девушки. — А вы вообще… правда бывшие? — Он не хочет, чтобы это прозвучало скептически или унизительно, но из того, что он понял, слово «бывшие» тут не совсем подходит. — Ладно, справедливо, — фыркает она. — Но всё равно. — Я не люблю ревность, — признаётся Клифф. — От неё я чувствую себя каким-то… маленьким. — Ну, ты точно не славянин. Мы из ревности делаем настоящее искусство. — Можешь ревновать, если хочешь, — предлагает он. — Не обязана, конечно, но… я могу, например, на игре бицепсы демонстративно напрягать. Если это поможет. — О, обязательно. — Принято. — Он мысленно делает пометку на начало сезона. Он может и покрасоваться! Внимание — это приятно, конечно, но ещё приятнее, когда точно знаешь, кто будет ждать тебя после матча. — Так… а вы с ним всё-таки кем друг другу были? Ревнивым он себя не считает, но любопытство — штука смертельная, и раньше у него не было возможности спросить об этом напрямую. Он любит Лану. И Роза он тоже любит, господи помоги ему. И он до сих пор не уверен, насколько истории, которые пересказывают Лана и Саша, преувеличены. Он очень надеется, что сильно. И одновременно боится, что вовсе нет. — Хм… Наверное, это называлось бы… друзья с привилегиями? — Ну, допустим. — В основном друзья, — признаёт она, — но с очень хорошими привилегиями. Она уже почти засыпает, и Клифф думает, что больше ничего не услышит, когда вдруг она тихо вздыхает. — Когда мне было шестнадцать, у меня был ужасный парень. Он мгновенно напрягается. — Нет, не ужасный в том смысле. Просто… безнадёжный. И не в милом смысле. Он ненавидел Илюшу и Саню. Русские уменьшительные до сих пор сбивают его с толку. Особенно потому, что Саша — уже уменьшительное от Александр, а в его голове прозвища обычно сокращают длинные имена. Например, он — Клиффорд. А Илья — всего четыре чёртовы буквы. Не помогает и то, что у них у всех по нескольку имён друг для друга. Лана для Роза — Света, но для Саши она Света или Светик. Саша для Ланы — Саня, а для Петрова — Шурик. Для Роза он просто Саша, и это, оказывается, какая-то внутренняя шутка между ними, которую Клифф так и не понял. Алексей вообще превращается в Лёшу. Самого Роза он слышал как Илюша, Люля и Люлик. Иногда Лана называет его Лучик или Солнышко, но Петров однажды серьёзно предупредил Клиффа, что лучше делать вид, будто он этого не слышит, если не хочет, чтобы Роз ему врезал. — Ну, они оба, в общем-то, те ещё засранцы, — соглашается Клифф. — Особенно в шестнадцать. Илюша тогда думал только о том, чтобы стать лучшим в хоккее, а Сане было плевать даже на это. Когда ты молодой, чем меньше человеку до всего есть дело, тем круче он кажется окружающим. Диме это ужасно не нравилось. Клифф предполагает, что это и есть тот самый бывший парень. И мельком думает, не спросить ли у Роза адрес, чтобы отправить этому мудаку килограмм горилльего дерьма по почте. Чисто ради развлечения. — В общем… я решила, что если уж собираюсь потерять девственность, то пусть это будет кто-то, кто хотя бы понимает, что делает. Клифф вспоминает свой первый раз — неловкий до ужаса. Он и его школьная девушка вообще не имели ни малейшего представления, что делают, просто двигались на ощупь, ориентируясь на то, что вроде бы приятно. Потом она изменила ему с билетером из местного кинотеатра. Не самый удачный старт взрослой личной жизни. — И как всё прошло? — Ужасно, — сухо отвечает она. Это неожиданно. — Серьёзно? — О нет. Он был великолепен. Просто слишком высоко поднял планку. Как думаешь, почему мы продолжали этим заниматься? Клифф смеётся, и его грудь под её головой вибрирует от смеха. — Да уж, представляю. — Он был очень… щедрым, — продолжает она, и в голосе появляется лукавая нотка. — Очень внимательным. Всегда следил за тем, чтобы я кончила первой. Обычно больше одного раза. — Господи Иисусе… Клифф не уверен, хочет ли он это слушать или ему лучше пойти и окунуть голову в ведро со льдом. — И он всегда исполнял этот финт языком... — Всё, всё! — стонет Клифф, закрывая лицо ладонью. — Я понял. Розанов — бог секса. Отлично. Лана приподнимается на локте и смотрит на него сверху с широкой улыбкой. — Ты ревнуешь? — Нет, — автоматически отвечает он, а потом поправляется: — Ладно… может, немного... соревнуюсь? — Тебе не нужно. — Она наклоняется и целует его — медленно, нежно. — Ты тоже превосходен. — Всего лишь превосходен? — Он притягивает её к себе и переворачивает, оказываясь сверху. — Не щедрый? Не внимательный? — Очень щедрый, — соглашается она, зарываясь пальцами в его волосы. — Очень внимательный. И у тебя гораздо лучше выносливость. — Да? — Он невольно расправляет плечи от удовольствия. — Ммм. Илюша всегда был очень… эффективным, — говорит она с ленивой улыбкой. — Зайти, убедиться, что всем хорошо, и выйти. Она уже смеётся, и Клифф не может не рассмеяться вместе с ней. — А ты любишь растягивать удовольствие. — Чёрт возьми, ещё как. — Он целует её в шею, чувствуя, как под губами вздрагивает пульс. — Я вообще-то не пытаюсь ставить рекорды по скорости. Пальцы Ланы медленно рисуют узоры у него на груди, и вдруг Клиффа прошивает мысль — вот он, шанс, которого он ждал уже несколько месяцев. И он уверен, что ей будет смешно. А он обожает её смешить. — Кстати, раз уж мы заговорили о Розе и сексе, — начинает он. Она тут же стонет. — Мы разве говорили? — Мы определённо обсуждали, какой он охрененно хороший любовник. — Я пыталась разжечь в тебе дух соперничества, — дразнит она. — А не травмировать психику. — Да ладно, у меня есть история. — Он устраивается поудобнее на подушках и притягивает её ближе. — Это было… года четыре назад, наверное. После тренировки сидим в раздевалке, и этот чёртов Маккензи… помнишь его? Огромный защитник, потом его в Каролину обменяли? — Смутно. — Короче, Мак ноет. Реально ноет. Жалуется, что его девушка больше не делает ему минет. Как будто это трагедия вселенского масштаба. — Клифф до сих пор ясно видит эту сцену: половина команды сочувственно кивает, другая половина сидит с таким видом, будто хочет провалиться под пол. — И он говорит, что уже несколько месяцев так, и он вообще не понимает, в чём проблема. И, может быть, ему стоит найти кого-то другого, кто его «по-настоящему ценит». Клифф помнит, как Мак развалился на скамейке с полотенцем на бёдрах и рассуждал, словно его член — восьмое чудо света. Лана издаёт брезгливый звук. — Очаровательно. — Вот именно. И большинство из нас просто его игнорируют, потому что что тут вообще можно ответить? А Роз сидит в углу… и становится всё тише и тише. А это, знаешь ли, никогда не к добру. — О нет. — О да. — Клифф ухмыляется, вспоминая. — И Мак такой: «Я не понимаю, что я сделал не так, я же к ней так хорошо отношусь», — и тут Роз просто взрывается. — И что он сказал? Клифф пытается изобразить русский акцент — получается ужасно. — «Ты лижешь ей пизду?» Лана взрывается смехом, и Клифф на секунду замолкает, просто наслаждаясь этим звуком. — Серьёзно. Он просто смотрит на него и спрашивает, делает ли он ей кунилингус. А Мак сразу начинает защищаться — мол, это другое, это не то же самое. А Роз… — Клифф снова начинает смеяться, — Роз говорит: «Как это другое? Ты хочешь, чтобы её рот был на твоём члене — значит, ты кладёшь свой язык на её пизду. Всё просто». — Боже мой. — Но он на этом не остановился. Он встаёт — а ты знаешь, каким он становится, когда его понесло. Начинает ходить по раздевалке, жестикулирует… и вываливает целую лекцию о взаимности. Клифф до сих пор помнит, как тогда вся раздевалка притихла. — Он говорит, что если ты эгоист в постели — ты эгоист и на льду. Что если тебе лень убедиться, что партнёру хорошо, значит, тебе нельзя доверять разыгрывать шайбу с партнёрами по звену. — Он этого не говорил. — Ещё как говорил. — Клифф ухмыляется. — Он устроил совершенно безумный монолог. Про то, как всё строится на умении читать партнёра, предугадывать, что ему нужно, работать вместе. Он сравнил оральный секс с хорошим бэкхендом. Клянусь богом, у него там была целая метафора про вход в зону и создание моментов для броска с синей линии. И если Клиффу не изменяет память — после того как он наехал на Мака, Роз вдруг стал очень аккуратно избегать гендерных деталей. Лана смеётся так сильно, что прячет лицо у него на плече. — Мы сидим, как школьники, и слушаем лекцию о том, что быть хорошим игроком — значит следить, чтобы каждый получил то, что ему нужно. И в конце он заставил нас написать, мать его, эссе. — И это сработало? — спрашивает Лана, когда наконец может дышать. — Девушка Мака прислала благодарственную открытку. — Клифф качает головой. — Я не шучу. Она реально отправила открытку прямо на арену. — Вот это мой мальчик. — Отдел кадров, правда, был не в восторге. Тренер потом всё списал на «языковой барьер». Тогда это казалось смешным. И, чёрт возьми, сейчас тоже смешно. Но это ещё и та самая атмосфера, из-за которой случается всякая хрень вроде того, что произошло с Холландером в Монреале. А в худших случаях — из-за которой мудаки вроде Далласа Кента годами могут нести всякую дрянь и им за это ничего не будет. Никто не хочет говорить своим звёздам, чтобы следили за языком. «Мальчики есть мальчики» и вся эта чушь. Как будто у них, не дай бог, могут быть собственные мозги. И единственная причина, по которой Холландера сделали козлом отпущения, — это то, что ему нравится член, а не пизда. У Монреаля есть за что отвечать. Хотя бы за то, что теперь он почти наверняка никогда не поднимет Кубок как капитан. Если только Холландер и Роз не закончат карьеру через один сезон. Засранцы. Клифф немного двигается на подушках и притягивает Лану ближе, так что её голова снова ложится ему на грудь. В комнате тихо — слышно только их дыхание. Его большой палец рассеянно водит по её плечу: туда-сюда, туда-сюда. — Думаешь, всё будет нормально? — тихо спрашивает он. — Завтра? Лана не отвечает сразу. Её пальцы замирают на его груди, дыхание меняется — из расслабленного становится более размеренным. Слишком осознанным. — Не знаю, — наконец говорит она. И её голос звучит так тихо и хрупко, что у Клиффа сжимается грудь. Ему хочется, чтобы она сказала больше, объяснила, но она молчит. Просто лежит рядом — тёплая, настоящая, молчаливая. Тишина между ними растягивается. Она не неловкая… но тяжёлая от слов, которые никто из них не хочет произносить вслух. — Я его ненавижу, — вдруг говорит Лана. Теперь в её голосе яд. — Ненавижу то, что он делает с Илюшей. Рука Клиффа крепче обнимает её. — Да… Но Роз не будет один. Лана тихо кивает у него на груди. Он прижимает её к себе сильнее, целует в макушку и жалеет, что не знает лучших слов.

***

Лана в конце концов засыпает. Клифф же почти не спит. Он тихо выбирается из кровати, позволяя ей свернуться клубком в оставшемся после него тепле. Натягивает свежую одежду и бредёт на кухню. Ещё чертовски рано, даже по его меркам, и дом погружён в тишину. Завтрак. Завтрак он может сделать. Это даст его рукам занятие. Даст хоть что-то, на чём можно сосредоточиться. Шейн уже там. Он стоит, прислонившись к кухонному островку, и смотрит в окно. Бедняга выглядит паршиво. Или, может, выглядит он нормально — просто то, как он держится, создаёт ощущение, что что-то не так. Волосы ещё влажные после душа, а в руках кружка с чем-то горячим. Он держит её обеими ладонями, будто пытается впитать тепло через кожу. — Доброе утро, — тихо говорит Клифф. Шейн бросает на него взгляд и кивает. Ни слова. Просто кивает и делает глоток из кружки. Когда глотает, слегка морщится. — Ты как? — спрашивает Клифф, подходя к холодильнику. Ему нужен кофе. Или хотя бы занятие для рук — что-нибудь, кроме мысленного перебора способов сломать лицо Алексею Розанову. Шейн открывает рот, будто собирается что-то сказать, но потом передумывает. Вместо этого снова отпивает чай. И на этот раз гримаса заметнее. — Не любишь утро, да? — говорит Клифф, доставая из холодильника яйца. Он понимает. Есть люди, которые просто не предназначены для разговоров до рассвета. — Хочешь, я что-нибудь приготовлю? Думаю о блинчиках… может, яичницу… Шейн кивает, указывает на яйца, потом на себя. — Договорились. — Клифф кладёт на стол бекон и начинает искать сковородку. — Остальное я сделаю. Ты просто… занимайся своими делами. Шейн уже двигается — достаёт разделочную доску, нож. У него тут, похоже, целая система, и Клифф не собирается в неё лезть. Он сосредотачивается на тесте для блинчиков: отмеряет какую-то вычурную, хипстерскую чиа-горохово-протеиново-бабочковую муку, добавляет разрыхлитель. Господи, этот дом слишком здоровый. Клифф начинает подозревать, что у Шейна волшебный член. Потому что этот человек не только превратил Роза из дикого, гедонистического, саморазрушительного засранца в слегка одомашненного, влюблённого и даже временами рефлексирующего засранца — он ещё и заставил его есть овощи. — Ну что, — говорит Клифф, взбивая тесто. — Сегодня будет… весёлый денёк. Шейн издаёт звук, который, возможно, означает согласие. — Слушай, я знаю, вы с Розом уже все между собой решили. Просто говорю… — Клифф делает паузу, подбирая слова. — Если тебе что-то понадобится… покажешь пальцем — я ударю. Шейн поворачивается к нему, приподняв бровь. В уголке рта появляется тень улыбки. Он делает жест: сначала показывает пальцем, потом сжимает кулак. — Вот именно. — Клифф ухмыляется. — Ты мозги, я мускулы. Классическая схема. Шейн раздражённо вскидывает руки. Клифф фыркает. — Ладно, ладно. Ты тоже мускулы. Но я мускулы побольше. — Он выливает тесто на раскалённую сковороду. — Смысл тот же. Что бы сегодня ни случилось — мы прикроем вас. Выражение лица Шейна смягчается. — Спасибо, — говорит он. И звучит так, будто ему сейчас нужно гораздо больше чая, чем есть в кружке. — Да брось. — Клифф переворачивает блинчик. — Для этого и нужна семья, разве нет? Яйца тихо потрескивают на плите, и Шейн внимательно следит за ними. Клифф наблюдает за ним краем глаза. В его движениях есть какая-то осторожность. Медленные, выверенные движения. Бедняга, наверное, просто весь разбит после вчерашней тренировки. Тем более они её прервали на середине. Если не заняться восстановлением, на следующий день ходишь как гора боли на ногах. — Думаешь, с ним всё будет нормально? — спрашивает Клифф. — С Розом. Когда приедет его брат. Шейн не отвечает сразу. Просто смотрит на яйца так, будто в них скрыты тайны вселенной. Когда он наконец говорит, голос у него настолько хриплый, что Клифф едва его слышит: — Каким он был? После того лета? Клифф замирает с лопаткой в руке. Это… не тот вопрос, который он ожидал. — Ты про… раньше? В те годы? Шейн кивает и осторожно отпивает чай. — Ну тут по обстоятельствам. — Клифф медленно вспоминает. Те годы кажутся уже другой жизнью. До того, как всё пошло наперекосяк. До того, как кто-то из них вообще понял, с чем они имеют дело. — В начале? Первые пару лет? Он переворачивает блинчик. — Дикий. Просто совершенно безбашенный, дикий. Глаза Шейна резко поднимаются к нему — острые, внимательные, несмотря на усталость. — Он возвращался из России, и будто кто-то щёлкал переключателем, — продолжает Клифф. — Режим вечеринки. Не спал сутками. Просто… вперёд, вперёд, вперёд. Клубы, бары — что угодно. В большинстве случаев было даже весело. Челюсть Шейна напрягается. — Фокус в том, — говорит Клифф, перекладывая блинчики на тарелку, — что он мог себе это позволить. Мог пить всю ночь, прийти на тренировку и всё равно кататься вокруг всех кругами. Ни похмелья, ничего. Просто Рози — как Рози. Он качает головой и усмехается. — Остальные за ним не поспевали. Хотя многие пытались. — Вам приходилось вмешиваться, — говорит Шейн. Это не вопрос. — Ага. — Клифф кладёт бекон на сковороду. — Пару раз. Коннорс однажды решил пить с ним на равных — закончил тем, что блевал на парковке. И один новичок… чёрт, даже имени не помню… пытался держаться тем же темпом и чуть не получил алкогольное отравление. Тренер был в ярости. Шейн крепче сжимает кружку. — Пришлось отвести его в сторону и сказать, что он не может просто… быть собой рядом с молодыми. Они пытаются его копировать и убивают себя, потому что думают, будто солнце у него из задницы светит. — Клифф смотрит на шкварчащий бекон. — Сначала он не понимал. Думал, что все могут держаться так же, как он. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что для него это нормально, а для остальных — чертовски опасно. — Это прекратилось? — голос Шейна едва слышен. Теперь это звучит странно — знать, что у них с Розом что-то было уже тогда. Хотя многое из самых мрачных настроений их бывшего капитана теперь начинает выглядеть гораздо понятнее. — Со временем. Вроде бы. — Клифф пожимает плечами. — Он научился притормаживать, когда вокруг люди. А потом, кажется, ему просто стало скучно. Пауза. — А что? Шейн не отвечает. Просто стоит и смотрит на свою яичницу, будто она сейчас самовоспламенится. — Ты боишься, что он… что, сорвётся? — мягче спрашивает Клифф. Он сам через это проходил. И пусть он не влюблён в Роза, но всё равно хреново наблюдать, как человек разрушает себя. — Нет, — сразу отвечает Шейн. — Нет, не думаю. Просто… тогда происходило много всего, о чём я не знал. Клифф не знает, что на это сказать. Он уже открывает рот, чтобы хоть как-то ответить, когда на лестнице слышатся шаги. Первым появляется Дэвид. Он выглядит помятым, но собранным. Волосы на затылке торчат. Он окидывает кухню взглядом — осторожные движения Шейна, уже почти готовый завтрак — и в его лице что-то мягко меняется. — Доброе утро, — тихо говорит он. — Нужна помощь? Клифф отмахивается лопаткой. — Всё под контролем. Кофе свежий. Дэвид наливает себе чашку и становится у стойки рядом с Шейном — не касаясь его, но достаточно близко, чтобы их плечи почти соприкасались. Шейн бросает на него взгляд. Между ними проходит какой-то безмолвный обмен. Дэвид коротко кивает, и Шейн снова возвращается к яичнице. Минут через двадцать появляется Юна. Несмотря на ранний час, её волосы уложены безупречно. Она осматривает кухню, будто ищет, чем заняться. — Чем я могу помочь? — Накрыть на стол? — предлагает Клифф. — Минут через десять всё будет готово. — Отлично. Она уже двигается — достаёт тарелки из шкафов так уверенно, будто была на этой кухне сотню раз. Может, так и есть. Клифф, честно говоря, не знает, как часто они здесь бывают. Ира спускается следующей. Она идёт медленно, глаза ещё припухшие после сна. Девочка останавливается у самого края кухни, словно не уверена, что ей вообще можно сюда заходить. Юна замечает её сразу же — машет рукой, подзывая ближе, и с улыбкой указывает на ящик со столовыми приборами. Ира чуть заметно оживляется и принимается помогать. Лана появляется спустя пару минут — волосы у неё каким-то образом уже идеально уложены, а одета она скорее так, будто собирается в офис, а не просто завтракать дома. Проходя мимо Клиффа, она наклоняется и целует его в плечо, после чего открывает холодильник и начинает доставать сок. Никто особенно не разговаривает. Все просто двигаются по кухне, осторожно огибая друг друга, с той странной внимательностью, которая появляется, когда все понимают: одно неловкое слово — и что-то может взорваться, а кофе ещё не выпит. Роз появляется последним. Лопатка в руке Клиффа зависает в воздухе, когда он наконец осознаёт, что на этом засранце надето. Это джерси Кентавров — яркое, сразу бросающееся в глаза в утреннем свете, льющемся через кухонное окно. А на спине огромными буквами: ХОЛЛАНДЕР 24. Вся кухня замирает. Дэвид ухмыляется в свою чашку с кофе. Сам Роз, похоже, либо ничего не замечает… либо ему просто плевать. Он сразу направляется к Шейну, обнимает его сзади за талию и утыкается лицом в изгиб его шеи. Жест настолько нежный, настолько бессознательно интимный, что у Клиффа внутри что-то мягко расплывается. Шейн чуть отклоняется назад, прижимаясь к нему, и Клифф видит, как его плечи опускаются — напряжение буквально вытекает из него, будто кто-то выдернул пробку. Роз что-то тихо шепчет ему — губы касаются кожи. Слова слишком тихие, Клифф их не разбирает. Шейн кивает, отвечает что-то коротко, и руки Роза крепче сжимаются вокруг него. Наконец он поднимает голову и оглядывает кухню своими острыми голубыми глазами. — Доброе утро, — говорит он так, будто совершенно нормально стоять тут в джерси своего мужа и обнимать его так, словно тот может исчезнуть. — Пахнет вкусно. Заклинание спадает. Все снова начинают двигаться — немного слишком быстро, немного слишком демонстративно. Клифф прокашливается и возвращается к бекону. — Ну да. Кто-то же должен тебя кормить. Уголок рта Роза чуть поднимается. Он не отпускает Шейна — просто меняет хватку так, чтобы дотянуться через него до сковороды и стащить кусок бекона. Шейн лениво шлёпает его по руке, Роз ловко уворачивается и ухмыляется. — Вор, — хрипло говорит Шейн… и тут же морщится. Лицо Роза мгновенно меняется. Тревога вспыхивает в его глазах. Он берёт Шейна за лицо, большим пальцем проводит по линии челюсти и что-то спрашивает по-русски. Шейн качает головой, указывает на горло и корчит гримасу. Роз прищуривается. Тревога медленно превращается в самодовольную, горделивую ухмылку. Он наклоняется, целует Шейна в висок и шепчет что-то такое, от чего лицо Шейна становится ярко-красным. Что бы это ни было — для посторонних ушей оно явно не предназначено. — Так, всё, фу, — громко объявляет Клифф. Громче, чем нужно. — Может, вы двое перестанете быть такими мерзкими, пока я пытаюсь готовить? — Ты сам начал, — отвечает Роз, даже не взглянув на него. Всё его внимание по-прежнему приковано к Шейну. Чёртов ребёнок. Но затем Роз отворачивается — и выражение его лица меняется, становится серьёзнее. Он замечает Иру за столом. Он пересекает кухню медленно, осторожно — будто приближается к пугливому зверьку. Подойдя, он приседает перед ней, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Клифф не слышит, что он говорит. Всё на русском — мягко, быстро, почти шёпотом. Лицо Иры вдруг сминается, и она начинает говорить быстро-быстро, размахивая руками. Роз просто слушает, иногда кивает. Его рука поднимается и ложится ей на плечо. Странно наблюдать, как Роз бывает таким мягким. Не то чтобы Клифф никогда этого не видел — он видел его с Шейном, видел, как он обращается с Аней, видел подобные проблески и раньше. Но это другое. Обычно эта мягкость более игривая — будто в нём внезапно просыпается большой ребёнок. А сейчас в нём что-то по-настоящему взрослое. И это почему-то заставляет Клиффа чувствовать себя тоже взрослым. Хотя… да, ладно. Ему уже за тридцать. У него взрослые проблемы. Он время от времени ловит себя на том, что мечтает о семье со своей чертовски горячей девушкой. У него есть ипотека. Но всё равно. Он взрослый. И Роз взрослый. Просто мужчина разговаривает со своей племянницей, пытаясь дать ей почувствовать, что она в безопасности. Голос Иры становится громче. Роз качает головой и отвечает уже твёрже. Она возражает — показывает на себя, потом на него, потом на входную дверь. Роз перебивает её одним-единственным словом. И всё напряжение будто исчезает. Он притягивает её к себе, и она крепко обнимает его, пряча лицо у него на плече. Клифф сосредотачивается на беконе, потому что пялиться неловко. Кухня снова притихла. Все делают вид, что не смотрят… хотя на самом деле смотрят абсолютно все. Шейн вообще перестал двигаться — лопатка зависла над сковородой. Дэвид держит руку у него на плече. Роз тихо говорит что-то ещё. Ира кивает у него на груди. Он целует её в макушку, произносит что-то, что звучит как обещание, и отпускает. Она вытирает глаза тыльной стороной ладони. Роз поднимается и ерошит ей волосы так, что она, несмотря на слёзы, всё равно улыбается. — Так, — объявляет он, уже по-английски, обращаясь ко всем. — Завтракаем. Потом разбираемся с Лёшей. Эти слова словно разрезают напряжение. Все снова начинают двигаться. Утренний танец завтрака продолжается. Клифф перекладывает последний бекон на тарелку и несёт её к столу, где Юна уже разложила столько фруктов, что можно накормить небольшую армию. — Всё, это последнее, — говорит Клифф, вытирая руки полотенцем. — Налетайте. Все рассаживаются за столом, и кухня постепенно наполняется шумом: передают тарелки, накладывают еду. Клифф замечает, как Роз накладывает Ире блинчики и яйца, полностью игнорируя её протесты. Он пользуется моментом, чтобы выскользнуть на улицу и достать телефон. Ещё слишком рано — Саша наверняка будет чертовски зол, что его разбудили. Но Клифф всё равно звонит. Саша отвечает на третьем гудке стоном, будто его только что выкопали из могилы. — Чего. — Доброе утро, солнышко, — говорит Клифф, отходя дальше в двор, где холодный воздух кусает лицо. — Хорошо спал? — Пошёл ты. Сейчас четыре утра. — Семь тридцать, — поправляет Клифф, потому что он засранец. — И да, знаю. Есть что-то новое? Он знает, что Лана уже писала Саше ночью. На том конце слышится шуршание, движение простыней, тихое русское ругательство. — По какому поводу? Смысл жизни? Или почему Клифф Марлоу — мудак? — По поводу Алексея. — Клифф понижает голос, оглядываясь на дом. — По поводу того уёбка, который сегодня заявится. На линии повисает пауза. Слишком длинная. Потом Саша резко выдыхает. — Да. И нет. Обычные люди молчат. — Это хорошо или плохо? — спрашивает Клифф, стараясь не паниковать. — А что насчёт отца Ланы? — Если он ещё не звонил, скажи ей ждать очень злого звонка. — Голос Саши становится резче. — Он не хочет, чтобы она вообще имела с ним дело. — Ты что-то знаешь, — говорит Клифф. — Ты бы не звучал так зло, если бы не знал. Саша издаёт звук — то ли смешок, то ли что-то гораздо мрачнее. — Знаешь ведь, как это бывает, когда в верхах все резко замолкают? Обычно это хуже, чем когда они перемывают тебе кости. У Клиффа сжимается сердце. — Что это значит? — Это значит, что было решено сомкнуть ряды, — устало говорит Саша. — Только я не знаю, смыкают они их вокруг Лёши… или против него. — Блядь. — Клифф проводит рукой по волосам. — И что нам делать? — Вам? Ничего. Ты американец. Тебе не понять, как это устроено. — В его голосе нет злости, просто констатация факта. — Но можешь сделать мне одолжение. — Говори. — Если он начнёт вести себя… слишком фамильярно… скажи, что ты знаешь про Дягилева 2005. Клифф моргает. — Чего? — Дягилев. Две тысячи пятый. Просто скажи. И смотри на его лицо. — Что за херня этот Дягилев-2005? — То, что покажет, он приехал из-за Люли… или по другой причине. — Саша тяжело дышит, будто садится. — Если он отреагирует — сразу звони мне. Если нет… всё равно звони. Мне нужно знать. — Саш... — Мне нужен кофе и чёртов душ. Позвони позже. И не дай Люле натворить глупостей. — Это, блядь, непростая задача. — Да. Ну… ты высокий. Разберешься. Связь обрывается. Клифф ещё какое-то время смотрит на телефон, а слова Саши крутятся у него в голове. Дягилев 2005. Что за чёрт этот Дягилев 2005? Почему он чувствует себя так, будто попал в грёбаный шпионский фильм? Ладно. Он может это проверить. Клифф открывает Google. После пяти попыток с разными вариантами написания он находит… ничего полезного. Отсутствие ссылки с заголовком вроде «странная секретная русская херня» совершенно не помогает. Конечно не помогает. Чёрт с ним. Он убирает телефон в карман и возвращается в дом.