Право на ошибку: Зона турбулентности

Лёгкие Шейна наконец вспоминают, как работать. Он резко втягивает воздух — жёстко, болезненно. Звук получается слишком громким для тихой ночной кухни, и он уже собирается крикнуть, уже готов заорать — позвать Илью, отца, кого угодно... В тусклом свете блеснул металл. В руке Алексея кухонный нож. Большой шефский нож, которым Шейн обычно разделывает говядину. Он не приставлен к горлу. Пока. Но он есть. Он на виду. Он — обещание. — Я просто хочу поговорить, — тихо говорит Алексей. Теперь его английский звучит совсем иначе. Гораздо лучше. Гладко. Так, будто вся прежняя неуклюжесть была спектаклем. — Ты не будешь кричать. Мозг Шейна орёт, что нужно сделать именно это — шуметь, будить весь дом. Но нож рядом. Илья наверху — без сознания, беззащитный. А тело Шейна всё ещё пытается вспомнить, как вообще координировать простые движения, пока перед глазами пляшут чёрные пятна. Горло, чёрт бы его побрал, почти не работает, но он всё же выдавливает хрип: — Не трогай его. — Трогать? — брови Алексея чуть поднимаются. Нож даже не дрогнул. — Если бы я хотел причинить ему боль, я бы вспорол тебе живот и позволил ему найти тебя утром. Он говорит это спокойно. Буднично. — Но это не из мести. Это бизнес. Бизнес. Слово звучит в голове Шейна чуждо. Не складывается. — Какой… — голос ломается. Он сглатывает. — Какой бизнес? — Ты сядешь, — Алексей кивает ножом в сторону кухонного стола. — Мы поговорим как цивилизованные люди. Шейн не двигается. Не может. Тело застряло между желанием броситься в драку и знанием того, что Алексей Розанов — полицейский. Что вся эта покорность, которую он показывал весь день, могла быть маской. И теперь, когда эта маска снята, Шейн понятия не имеет, на что тот способен. — Сядь, — повторяет Алексей. Теперь в голосе появляется сталь. — Или я посажу тебя сам. Ноги Шейна начинают двигаться раньше, чем мозг успевает это осознать. Он неловко доходит до стола и тяжело опускается на стул. Ладони ложатся на столешницу. Дерево холодное. Это помогает держаться. Он ждёт вспышки адреналина. Ярости, которая помогала ему раньше в разговорах с Алексеем. И пугается, не обнаружив ничего. Алексей остаётся у кухонной стойки. Нож всё ещё в руке. Он держит его не совсем как оружие… скорее как реквизит. Способ удерживать внимание Шейна. Это работает. — Хорошо, — говорит Алексей. — Теперь поговорим. У Шейна горит горло. — О чём? — О том, что мне нужно от тебя, — лицо Алексея остаётся абсолютно пустым. — И что ты мне дашь. Мозг Шейна пытается догнать происходящее. Пытается собрать картину. Но всё будто вязнет в грязи. Нож — настоящий. А лицо Алексея — неправильное. Вся мягкость исчезла, обнажив под ней что-то гораздо более жёсткое. Это совсем не то, к чему Шейн привык. Хоккейные драки имеют правила. Есть судья. Есть команда. Есть свидетели. А здесь — только он, Алексей и нож посреди ночи. И одна мысль, которая ходит по кругу: Илья наверху. Илья без сознания. Защити его. Защити его. Защити его. — Я вижу, как ты думаешь, — говорит Алексей почти мягко. Почти доброжелательно. — Ты пытаешься понять, как защитить его. Челюсть Шейна сжимается. Он молчит. — Это хороший инстинкт, — продолжает Алексей. — Ты любишь его. Хочешь, чтобы он был в безопасности. Он слегка меняет положение, и нож снова ловит свет. — Я понимаю это. Я его брат. Слова совсем не сочетаются с ножом в его руке. Живот у Шейна всё ещё сводит после удара. Дышать тяжело. — Тогда положи нож. — Нет, — ровно отвечает Алексей. — Пока нет. Руки Шейна дрожат на столе. Он сильнее прижимает их к поверхности, пытаясь остановить. Мозг кричит: сделай что-нибудь. Но любое действие — это шум. Это драка. Это Илья, который проснётся и спустится вниз. А если первой проснётся мама? Сможет ли он обезоружить Алексея? Справиться с ним так, чтобы никто не пострадал? Да. Наверное. Он сильный. Быстрый. Он умеет драться. …Нет. Он умеет бить кулаком. Грудь сжимает страх. — Чего ты хочешь? — Денег. Слово простое. Прямое. Мозг Шейна спотыкается. — Что? Господи. Илья был прав. Прав с самого начала. Они все игнорировали свои инстинкты, цепляясь за слепую, идиотскую надежду, что, возможно, ошибаются. Шейн просто не мог принять мир, в котором Илью не любят и не ценят все вокруг. И он совершенно не учёл, что его муж — человек с лучшим чутьём на людей из всех, кого он знает — имеет одну фатальную слабость: Он не умеет переставать любить. Чёрт возьми, он до сих пор любит собственного отца. И Шейн полностью провалился в том, чтобы защитить его от этого. Деньги. Всё это. С самого начала. Каждая слеза. Каждое извинение. Каждая уязвимость. Просчитано. Сыграно. Перед глазами Шейна сужается туннель. Кухня по краям расплывается серым шумом. Где-то в глубине мозга что-то важное пытается выключиться — та часть, которая обрабатывает страх и удерживает его в рабочем состоянии. Нет. Не сейчас. — Сколько? — голос звучит чужим. Плоским. Алексей склоняет голову, изучая его. — Миллион. Евро. Канадский доллар — плохой. Для суперзвезды MLH это немного. Число отскакивает от сознания Шейна, не задерживаясь. Оно слишком большое. Слишком абстрактное. — Зачем? — Это не твоё дело. — Моё, если ты угрожаешь мне в моей грёбаной кухне. Слова выходят резче, чем он рассчитывал. Алексей меняется — но не злится. Он рассчитывает. — Я не угрожаю, — говорит он почти оскорблённо. — Я объясняю ситуацию. Это разные вещи. Нож всё ещё в его руке. Живот всё ещё болит. Разница кажется Шейну крайне академической. — Он тебя убьёт, — говорит Шейн. Теперь голос у него твёрже. Он нашёл точку опоры. Илья. Он знает наверняка: если Илья узнает — он уничтожит брата. И, возможно, себя заодно. — Ты это понимаешь, да? Сделаешь это — он тебя убьёт. — Да. Алексей отвечает без паузы. — Я знаю. Позови его. Пусть убьёт меня. Спокойное согласие звучит неправильно. Если он понимает, что сделает Илья… тогда зачем... — Он ведь всё ещё иностранный гражданин, — продолжает Алексей тихо. — Канадского гражданства пока нет, да? Кровь Шейна холодеет. — Убийство российского полицейского, — тихо говорит Алексей. — Очень серьёзное преступление. Международный инцидент, возможно. Особенно если жертва — родственник. И его дочь рядом. Нож снова ловит свет. — Интересно, что сделает канадское правительство? Я знаю, что сделает наше. Комната качается. Руки Шейна всё ещё лежат на столе, но теперь он сжимает край так сильно, что ногти впиваются в дерево. Мозг пытается найти выход. Но каждый путь заканчивается одинаково: Илья наверху. Он ничего не знает. И вся его жизнь сейчас решается на этой кухне. — Ты грёбаный коп, — хрипит Шейн. — Да, — уголок рта Алексея чуть дёргается. — Думаю, в тюрьме ему понравится. Местным зекам он тоже приглянется... Это ведь будет самооборона… Его ведь не депортируют… И между Россией и Канадой нет договора об экстрадиции. Всё будет нормально. Илья будет в порядке. Нет. Он не будет в порядке. Его муж. Его добрый, мягкий, нежный муж. Да, у него есть характер. Да, он может без секунды сожаления убить человека, который угрожает Шейну. Но глубоко внутри, там, где живёт фраза «ты сказал, что я убил нашу мать», есть часть Ильи, которая не переживёт убийства собственного брата. — Я тебя убью, — сквозь зубы говорит Шейн. — Возможно, — спокойно отвечает Алексей. — Может, ты достаточно быстр. Может, он сможет жить с тем, что ты был вынужден это сделать. Может, он снова будет спать. Не будет. Господи, даже если всё закончится без крови, Илья больше никогда не отпустит Шейна из поля зрения. Странно, но в голове всплывает таблица. Та самая, с закрытой вкладкой, к которой имеют доступ только его родители. Он записывает там возможные сценарии, которые могут вызвать у его мужа суицидальный эпизод. Теперь кажется довольно глупым, что он не добавил пункт: «Если мне придётся убить его брата на нашей кухне». Если он сейчас закричит — всё произойдёт. Если разбудит Илью, тому ещё нужно будет открыть запертую дверь. Лучший вариант — если первым спустится Клифф. Может, Шейн не убьёт Алексея. Может, просто обезвредит. Может, Клифф поможет. Может, им удастся удержать Илью подальше от брата, пока они вызовут полицию. Слишком много может. Может, Илья не окажется в тюрьме. Не будет депортирован. Может, Шейн не станет убийцей. И всё равно это сломает его мужа. Илья только начал чувствовать себя в безопасности. Шейн обязан это защитить. — Или, — продолжает Алексей, — может, ты не убьёшь. Может, умрёшь ты. Сколько времени ему понадобится, чтобы последовать за тобой? Грудь Шейна пустеет. Сколько? Часы. Может, дни — если за ним будут внимательно следить. Но он последует. Шейн знает это так же точно, как то, что лёд холодный, а кровь красная. Илья ещё не там. Его фундамент ещё слишком хрупок для такого землетрясения. Шейн надеется, что однажды он станет сильнее. Но не сейчас. Всё слишком хрупко. Алексей наблюдает, как это понимание оседает на лице Шейна. Его выражение не меняется. Но в позе появляется лёгкое расслабление. Будто он только что подтвердил то, что и так уже знал. — Теперь ты понимаешь, — тихо говорит Алексей. — Мы оба в ловушке. Мне нужны деньги. Тебе нужно, чтобы он жил. Это факты. Мозг Шейна трещит по швам, пытаясь удержать слишком много вещей сразу. Нож. Илья наверху. Ира, спящая через пару комнат. Его родители. Клифф и Светлана. Каждый в этом доме может пострадать, если что-то пойдёт не так. — Вы оба очень драматичны, — продолжает Алексей, и в его голосе теперь появляется почти ласковая насмешка. — Всегда худший сценарий. Всегда трагедия. Он небрежно перекладывает нож в другую руку. — Но ведь есть простое решение, да? Челюсть Шейна сжимается. Живот всё ещё сводит, дыхание короткое. — Какое решение? — Ты даёшь мне деньги. Я забираю Ирочку. Мы уезжаем домой. Все счастливы. Алексей разводит свободной рукой, будто представляет что-то совершенно разумное. — Просто. Слово «просто» режет слух. Скребёт по живой ране в груди Шейна. Ничего в этом не просто. Ничего простого нет в том, чтобы смотреть, как брат твоего мужа стоит на твоей кухне с ножом и требует деньги. — Я не могу просто перевести тебе миллион евро, — говорит Шейн. Даже ему самому его голос кажется отдалённым. — Банки так не работают. Мне придётся им звонить. — Да, — кивает Алексей, будто Шейн только что подтвердил его расчёт. — Значит, ты позвонишь. Завтра утром. Он слегка улыбается. — Мы позавтракаем. Все вместе. Ты приготовишь свои блинчики, да? Ирочке они очень нравятся. Когда он произносит имя дочери, его голос мягчеет — и Шейна от этого выворачивает. — А после завтрака ты позвонишь в банк. Сделаешь перевод. И мы уедем. Мозг Шейна лихорадочно ищет угол. Ложь. Подводный камень. — И мы больше никогда о тебе не услышим. — Да. Алексей отвечает без малейшего колебания. — У тебя моё слово. У Шейна вырывается короткий, горький смешок. — Твоё слово. Ну да. — Я знаю, ты мне не веришь, — спокойно говорит Алексей. — Но я говорю правду. Когда у меня будут деньги, мне незачем возвращаться. Незачем беспокоить его. Или тебя. Ложь. Должна быть ложь. Потому что если Алексей сможет сделать это один раз — он сможет сделать это снова. Через полгода. Через год. С новой угрозой. Но… С этим можно работать. Они уже всё равно переезжают. Можно нанять охрану. Настроить протоколы безопасности на играх. И в одном Алексей прав: миллион — это не так уж много. Большая часть денег Шейна вложена в инвестиции, но он может быстро вывести средства. И он готов потратить каждый чёртов цент, лишь бы Алексей больше никогда к ним не приблизился. Он придумает объяснение. Научится врать, если придётся. Шейн кивает. — Хорошо. — Хорошо, — говорит Алексей. — Рад, что мы смогли поговорить. А теперь иди к нему. Ноги Шейна будто не принадлежат ему, когда он поднимается. Стул скребёт по полу — слишком громко в тишине. Алексей не отходит от столешницы. Просто наблюдает своими пустыми глазами. — Нож, — говорит Шейн. Голос у него неожиданно ровный. — Положи его на место. — Нет. Пальцы Алексея крепче сжимают рукоять. — Я оставлю его. До утра. Желудок Шейна резко сжимается. — Ты сказал... — Я сказал, что у нас будет хороший завтрак. Я сказал, что ты сделаешь перевод. Лицо Алексея не меняется. — Но я не говорил, что я идиот. Нож будет со мной, пока ты не позвонишь в банк. Мозг Шейна снова опасно кренится. Алексей с ножом. Ходит по дому, пока все спят. — Ты никому не причинишь вреда, — слышит Шейн собственный голос. Это звучит не как вопрос. Скорее как попытка убедить самого себя. — Нет, — Алексей пожимает плечами. — Я этого не хочу. — Пообещай. Шейн делает шаг вперёд. Кулаки сжимаются. — Пообещай, что не тронешь его. И никого в этом доме. Он и сам не понимает, зачем просит. Алексей может просто соврать. Челюсть Алексея на секунду напрягается. Что-то мелькает на его лице — и исчезает. — Я никого не трону, — говорит он. — У нас соглашение. Всё хорошо. Нет. Ничего не хорошо. Шейн не хочет этого. Не хочет стоять на своей кухне посреди ночи и торговаться с человеком, который только что ударил его и держал нож у него перед лицом. Не хочет подниматься наверх и ложиться рядом с мужем, зная всё это. Зная, как легко можно всё разрушить. Но он всё равно кивает. — Хорошо. — Иди к нему, — Алексей кивает в сторону лестницы. — Пока он не проснулся. Ноги несут Шейна к двери кухни. Он останавливается и оглядывается. Алексей уже у окна. Проверяет защёлку, которую Шейн только что закрыл. Нож всё ещё у него в руке — теперь почти небрежно, как будто это просто кухонный инструмент. — Утром, — говорит Алексей, не оборачиваясь, — мы позавтракаем всей семьёй. Ты будешь вести себя нормально. Счастливо. Понял? У Шейна горит горло. Он не доверяет своему голосу, поэтому просто разворачивается и идёт к лестнице. У двери спальни Шейн на ощупь ищет ключ. Руки трясутся так сильно, что он почти роняет его. Ключ стукается о замок, скользит мимо, и только со второй попытки попадает в скважину. Он быстро проскальзывает внутрь и сразу же снова запирает дверь. Щелчок замка звучит слишком громко в темноте. Илья не шевелился. Он лежит ровно там же, где Шейн его оставил. На боку, свернувшись, дышит глубоко и ровно. Лекарство держит его в крепком сне. Грудь Шейна болезненно сжимается. Такой уязвимый. Такой спокойно спящий. Совершенно не подозревающий, что происходит вокруг. Ноги Шейна подкашиваются. Он медленно сползает по двери, пока не оказывается на полу, спиной упираясь в дерево, колени подтянуты к груди. Дверь за его спиной — единственная преграда между Ильёй и тем, что Алексей может решить сделать, если передумает. Живот снова сводит. Боль острая, резкая, пугающе настоящая. Шейн прижимает ладонь к животу. Уже чувствует, как там начинает наливаться синяк. Завтра появится тёмное пятно — фиолетовое, расползающееся по коже. Доказательство. То, что придётся скрывать от Ильи завтра. И послезавтра. И ещё долго. Звук в коридоре заставляет его застыть. Шаги. Тихие. Медленные. По коридору. Шейн перестаёт дышать. Рука мгновенно взлетает к дверной ручке. Он хватается за неё, удерживая, хотя дверь и так заперта. Тело каменеет. Каждая мышца натянута. Он ждёт, что ручка повернётся. Что Алексей попробует открыть дверь. Шаги проходят мимо. Дальше по коридору. Где-то открывается и закрывается дверь. Комната Алексея. Лёгкие Шейна наконец отпускает. Воздух вырывается слишком быстро. Он зажимает ладонью рот, чтобы заглушить звук. Нельзя будить Илью. Нельзя показывать ему это. Сидеть на полу, спиной к двери, как ребёнок, прячущийся от монстров. Только вот монстр настоящий. Монстр — его шурин, который сейчас спит в комнате дальше по коридору, с ножом под подушкой. И Шейн только что согласился заплатить ему миллион евро, чтобы он исчез. Дрожь начинается в руках. Потом в плечах. В челюсти. Всё тело вибрирует чем-то, что не совсем страх и не совсем ярость — и от этого только хуже. Он сильнее прижимается к двери, будто может передать дрожь дереву. Дыхание Ильи не меняется. Глубокое. Ровное. Спокойное. Шейн смотрит на него в темноте, пока глаза не привыкают достаточно, чтобы различить силуэт под одеялом. Изгиб плеча. Растрёпанные волосы на подушке. Медленное движение груди. В детстве он боялся спать. Боялся того, что может принести темнота. В детстве он скрывал синяки, чтобы не отвечать на вопросы, на которые слишком страшно отвечать. Он врал. И врал. И врал. Чтобы защитить тех, кого любил, от боли, которую сам нёс. Шейн не знает, сколько времени сидит так. Время тянется, ломается, измеряется только дыханием Ильи и редким скрипом дома. Ноги немеют на холодном полу. Спина ноет от двери. Боль в животе превращается в тупую пульсацию. Слёзы начинают течь внезапно. Сначала тихо. Горячие дорожки по лицу. Он даже не вытирает их. Грудь пару раз дёргается. Потом он прижимает обе ладони ко рту, чтобы сдержать звук. Нельзя будить Илью. Нельзя, чтобы кто-то услышал. Живот снова сводит. Он сгибается пополам, лбом упираясь в колени. Боль помогает. Она настоящая. Она отвлекает от вихря худших сценариев в голове. Постепенно слёзы утихают. Потом заканчиваются совсем. Он остаётся пустым. Выжатым. Лицо липкое, глаза опухшие. Он поднимает голову и прислушивается. Дом тих. Ни шагов. Ни дверей. Только гул отопления и дыхание Ильи. Когда Шейн пытается встать, ноги буквально кричат. Мурашки бегут по ним — почти приятно, что есть что-то физическое, способное заглушить хаос в голове. Он хватается за ручку двери и подтягивается. Свет в ванной бьёт в глаза, когда он включает его. Он щурится и подходит к раковине. Отражение в зеркале выглядит ужасно. Красные, опухшие глаза. Всё лицо покрыто красными пятнами и разводами. Волосы торчат во все стороны. Илья не должен видеть его таким. Шейн открывает кран. Набирает в ладони холодную воду и плещет на лицо. Один раз. Второй. Третий. Холод помогает. Проясняет мысли. Он берёт полотенце, мочит его и прижимает к глазам, пока отёк немного не спадёт. Лучше. Не хорошо. Но лучше. Он осторожно вытирает лицо и опирается на раковину, глядя на себя. Желание просто забраться в постель почти невыносимое. Обнять Илью. Прижать к себе. Почувствовать его тёплое, надёжное тело и убедиться, что он в безопасности. Но он не может. Если он ляжет — он уснёт. Тело требует этого. Он вымотан до предела. А если он уснёт… Тогда что? Алексей может передумать. Может решить, что миллиона мало. Может решить, что проще просто... Нет. Шейн отталкивается от раковины и возвращается в спальню. Он вытаскивает из ящика футболку и натягивает её. Потом спортивные штаны. Носки. Сам процесс одевания ощущается как броня — словно он наращивает слой за слоем между собой и уязвимостью голой кожи. Стул у шкафа слишком далеко от двери. Он осторожно тащит его по полу, стараясь не шуметь, морщась от каждого скрипа дерева по паркету. Илья не шевелится. Шейн ставит стул прямо перед дверью — так, чтобы видеть и ручку, и кровать. Он садится. Тело сразу же протестует. Боль в животе вспыхивает, когда он переносит вес. Спина ноет после часов, проведённых на полу. Но так лучше. Так безопаснее. Если дверь откроется — если Алексей попробует что-то сделать — Шейн будет прямо здесь. Темнота вокруг сгущается. Он сосредотачивается на дыхании Ильи, превращает его в метроном. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Каждый вдох значит, что он в безопасности. Каждый выдох значит, что пока ничего не произошло. Глаза Шейна жжёт. Он заставляет их оставаться открытыми, резко моргает, когда веки начинают опускаться. Усталость теперь ощущается физически — тяжёлым грузом на плечах и конечностях. Мысли становятся вязкими, их трудно удержать. Он считает вдохи Ильи. Теряет счёт где-то на трёхстах. Начинает заново. Какой-то звук снизу заставляет его тело мгновенно застыть. Всего лишь включилась система отопления. Обычные звуки дома. Ничего страшного. Он медленно выдыхает и пытается расслабить мышцы, которые уже не помнят, как это делается. Ночь тянется бесконечно. Шейн следит за светом в окнах — как он медленно меняется: от густой, непроглядной тьмы к бледному предрассветному серому. Шея болит. Ноги снова онемели. Боль в животе стала постоянной — тупой, ноющей. Она вспыхивает резче каждый раз, когда он хоть немного меняет позу. Он не двигается. Около шести дыхание Ильи меняется. Лекарство начинает отпускать, и он постепенно возвращается к сознанию. Шейн смотрит на его лицо в сереющем утреннем свете. Замечает момент, когда глаза под веками начинают двигаться. Фаза быстрого сна. Почти проснулся. Горло Шейна сжимается. Он сглатывает, пытаясь вернуть влагу пересохшему рту. Голос наверняка будет звучать хрипло. Нужно быть спокойным. Нормальным. Илья не должен увидеть, что что-то не так. Шейн тихо встаёт, возвращает стул на место у шкафа, а затем садится на кровать рядом с Ильёй. Глаза Ильи медленно открываются. Взгляд расфокусированный, тяжёлый от сна. Он поднимает руку и трёт лицо, пытаясь понять, где находится. Когда Илья просыпается, в нём всегда появляется эта мягкость — будто все острые углы сглаживаются. Потому что он знает: Шейн рядом. Потому что он знает: здесь безопасно. — Шейн? — голос Ильи хриплый, густой от сна. Он ещё несколько раз моргает, и взгляд наконец фокусируется на лице Шейна. — Который час? — Рано, — мягко отвечает Шейн. — Тебе стоит сходить в душ. Я буду внизу. Илья хмурится. Он приподнимается на локте, щурясь на Шейна в сером утреннем свете. — Ты выглядишь уставшим. Грудь Шейна сжимается. — Всё нормально. Просто нужен кофе. — Ты вообще спал? Илья протягивает руку. Его пальцы касаются запястья Шейна. Прикосновение тёплое. Настоящее. Шейн почти дёргается. Если Илья будет слишком близко — если прикоснётся ещё — он всё поймёт. Увидит сквозь ту маску, которую Шейн отчаянно пытается удержать. — Немного. Ложь на вкус как пепел. — Иди в душ. Не торопись. Я начну готовить завтрак. Илья ещё какое-то время смотрит на него. Глаза всё ещё тяжёлые после сна, но взгляд постепенно становится внимательнее. Шейн видит, как он пытается понять, что не так. Пытается прочитать напряжение в его плечах. — Хорошо, — наконец говорит Илья. И в этом слове прячется вопрос. Он садится полностью, свешивая ноги с кровати. Двигается медленно, осторожно — будто проверяет, слушается ли тело. — Ты будешь в порядке? Шейн кивает. Движение кажется механическим. — Да. Я буду внизу. Он встаёт раньше, чем Илья успевает задать ещё один вопрос, и идёт к двери. Рука уже на ручке, когда голос Ильи останавливает его. — Шейн. Шейн оборачивается. Илья сидит на краю кровати — волосы растрёпаны, лицо всё ещё мягкое после сна. Так он выглядит моложе. Уязвимее. От этого дыра в груди Шейна раскрывается ещё шире. — Я люблю тебя, — тихо говорит Илья. Слова бьют в горло, как наковальня. На секунду Шейн вообще не может вдохнуть. Он заставляет губы сложиться в нечто, похожее на улыбку. — Я тоже тебя люблю. Голос выходит ровнее, чем он ожидал. — Иди в душ. Илья кивает, всё ещё глядя на него своими слишком внимательными глазами. Шейн выскальзывает за дверь раньше, чем тот успевает сказать что-то ещё, и аккуратно закрывает её. Коридор пуст. Из гостевых комнат не доносится ни звука. Никаких признаков Алексея. Шейн стоит несколько секунд, прислонившись спиной к двери. Пытается вспомнить, как дышать нормально. Как быть человеком, который сейчас спустится вниз, будет печь блинчики и делать вид, что всё в порядке. Он справится. Он обязан справиться.

***

Клифф уже на кухне. И это… каким-то безумным, невозможным образом — лучший вариант из всех. Клифф сам по себе достаточный сдерживающий фактор, чтобы Алексей вёл себя осторожнее. И при этом — самый невозмутимо ничего не замечающий человек на планете. — Ну и видок у тебя, — ухмыляется Клифф, поднимая взгляд от кружки с кофе. Он сидит за кухонным островом и листает что-то в телефоне. — Рози не давал тебе спать всю ночь? — Тебе не надоедает быть таким конченым идиотом? — Не-а, — широко ухмыляется Клифф. Потом всё же добавляет: — Серьёзно. Ты в порядке? Руки Шейна дрожат. Он быстро засовывает их в карманы, пока Клифф не заметил. — Да. Всё нормально. — Точно? Глаза Клиффа чуть сужаются. — Потому что сейчас ты делаешь ту штуку, когда врёшь особенно хреново. Челюсть Шейна сжимается. Он подходит к кофемашине, сосредотачиваясь на простом механическом действии — налить кофе. Напиток получается тёмным, почти чёрным. Запах ударяет почти физически. На столешнице стоит подставка с ножами. Обычная. Невинная. Только одного ножа в ней не хватает. Желудок Шейна резко сводит. — Я просто устал, — говорит он. Голос звучит ровно и глухо. — Плохо спал. Клифф неопределённо хмыкает. Шейн чувствует его взгляд — тяжёлый, внимательный. Тишина затягивается. — Я просто… — Шейн запинается, тяжело сглатывает. — Я переживаю за Илью. За то, как всё это на него влияет. Вот и всё. Это не совсем ложь. Выражение лица Клиффа немного смягчается. Напряжение в его плечах уходит. — Да, — говорит он. — Понимаю. Вся эта херня реально выбивает из колеи. Шейн кивает, сжимая кружку с кофе так, будто это единственное, что удерживает его на ногах. Керамика горячая — почти обжигает ладони. Но это ощущение хоть немного возвращает его в настоящее. Клифф немного меняет позу. И в его движениях появляется осторожность. — Слушай… — говорит он. — Я тут подумал. Может, нам стоит подключить ещё кого-нибудь? Желудок Шейна падает куда-то вниз. — Что? — Ну… дополнительные глаза. Голос Клиффа звучит непринуждённо, но под этим чувствуется намеренность. Пульс Шейна ускоряется. Пальцы сильнее сжимают кружку. — Кого? Клифф на долю секунды колеблется. — Сашу. Мозг Шейна словно выключается. Белая вспышка — и всё. Каждый нерв в теле будто под напряжением, и прежде чем он успевает остановить себя, слова вырываются из горла сами: — Даже, блядь, не думай. Клифф моргает. — Что? — Я не пущу в свой чёртов дом ещё одного человека, который причинил боль моему мужу. Голос Шейна слишком громкий. Слишком резкий. Он слышит, как слова отражаются от стен, чувствует, как пульс гремит в висках. — Этого не будет. Клифф поднимает руки, ладонями наружу. — Эй, спокойно. Я просто подумал... — Мне плевать, что ты подумал. Шейн ставит кружку на стол так резко, что кофе выплёскивается через край. — Ответ — нет. — Ладно, ладно, — Клифф уже отступает, плечи слегка сжимаются. На лестнице раздаются шаги, и Шейн едва не подпрыгивает до потолка, пока не понимает, что это мама и отец. Они оба начинают улыбаться — привычной утренней полуулыбкой. Но потом останавливаются. Что-то явно выглядит не так, потому что выражения их лиц меняются. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Он всё портит. Всё, блядь, рушит. — Что происходит? — голос отца осторожный, мягкий. Шейну хочется заорать. — Ничего. Слово выдавливается сквозь сжатые зубы. — Всё нормально. Мамин взгляд переходит от Шейна к Клиффу, и её губы сжимаются в тонкую линию. Она делает шаг к Шейну. Рука уже тянется к нему. — Милый, ты выглядишь... — Это я виноват, — быстро перебивает Клифф. — Сказал какую-то глупость. Сам себя подставил. Теперь он смотрит на отца. Между ними мелькает что-то — короткий немой обмен, который Шейн не успевает понять. — Надо было думать, прежде чем открывать рот. Мамина рука ложится на руку Шейна. Прикосновение настолько мягкое, что у него перехватывает горло. Он чувствует, как её большой палец слегка поглаживает ткань его рукава — почти незаметно, будто пытается его успокоить и при этом не привлекать внимания. — Шейн? — тихо говорит она. — Тебе нужно чего-нибудь? Вопрос что-то ломает у него внутри. Он не знает. Не знает, что ему нужно — кроме того, чтобы Алексей исчез, чтобы прошлой ночи никогда не было, чтобы синяк, который сейчас расползается на животе, исчез вместе с воспоминанием. — Кофе, — выдавливает он. — Просто… ещё кофе. Ответ дерьмовый. И все это понимают. Мамины глаза чуть сужаются — тот самый взгляд, когда она начинает складывать в голове кусочки информации «на потом». Отец всё ещё стоит у входа, но его поза изменилась. Более настороженный. Более собранный. Живот Шейна снова сводит. Он удерживает лицо неподвижным, не позволяя себе даже поморщиться. Нельзя показывать слабость. Нельзя выдать себя. — Я делаю блинчики, — говорит Шейн. И его голос почти звучит нормально. Почти. — Скоро все проснутся. Мама не отпускает его руку. — Шейн... — Я в порядке, мам. Слова выходят резче, чем он хотел. — Правда. Просто устал. Плохо спал. Она слегка сжимает его руку, потом всё же отпускает и подходит к кофемашине налить себе чашку. Тишина на кухне становится хрупкой. Шейн чувствует на себе тяжесть трёх взглядов. — Я могу помочь с завтраком, — предлагает Клифф нарочито будничным тоном. — Ну… если хочешь. Буду хоть чем-то полезен. Плечи Шейна немного опускаются. Предложение искреннее. И это даёт ему хоть что-то, на чём можно сосредоточиться, кроме вихря мыслей в голове. — Да. Спасибо. Клифф идёт к холодильнику, достаёт яйца и бекон. Знакомый ритм приготовления еды постепенно заполняет пространство кухни. Миски. Мерные стаканы. В дверях появляется Светлана. Она уже полностью одета и выглядит безупречно. Волосы собраны. Макияж идеален. Она оглядывает всех одним быстрым взглядом, и выражение её лица становится осторожно нейтральным. — Доброе утро, — говорит она. Голос слишком бодрый. — Пахнет вкусно. Ничего ещё не готовится. Мозг Шейна цепляется за эту маленькую ложь — за эту внезапную коллективную игру в нормальность. Он всё равно кивает и снова поворачивается к столешнице. Кухня постепенно наполняется людьми и теплом. Все двигаются вокруг друг друга в аккуратной, почти хореографической суете. Мама садится у кухонного острова со своей чашкой кофе. Отец остаётся у входа — и продолжает наблюдать за Шейном тем самым сосредоточенным взглядом, от которого у Шейна начинает чесаться кожа. Шаги на лестнице. Тело Шейна мгновенно цепенеет, прежде чем он успевает это остановить. Он продолжает взбивать тесто. Глаза на миске. Дыхание ровное. Ира появляется первой. Волосы ещё влажные после душа, но уже заплетены в косу. Следом за ней спускается Алексей. Пальцы Шейна сжимаются на венчике так сильно, что костяшки белеют. Он не поднимает глаз. Не может. Просто продолжает мешать тесто, которое уже и так идеально гладкое. Движение механическое, бессмысленное. — Доброе утро, — говорит Алексей. Голос тёплый. Дружелюбный. Будто прошлой ночи никогда не существовало. Клифф что-то отвечает. Шейн не слышит — в ушах стоит гул крови. Он выливает тесто на разогретую сковороду. Руки дрожат совсем немного — но достаточно, чтобы ему пришлось сосредоточиться, чтобы тесто не пролилось. Ира забирается на высокий стул у острова рядом с мамой. Она что-то говорит по-русски. Светлана отвечает ей — голос лёгкий, поддразнивающий. Нормальный. Всё, блядь, слишком нормальное. Шейн переворачивает блин. Смотрит, как по краям поднимаются пузырьки. Переворачивает следующий. — Кстати, — говорит вдруг Клифф. И в его голосе появляется что-то новое. Намеренное. — Я давно хотел спросить… сейчас подходящий момент упомянуть Дягилев, 2005? Комната взрывается. Алексей резко дёргается назад, будто через него пропустили ток. Движение резкое, неконтролируемое. Его стул со скрежетом отъезжает по полу — звук прорезает воздух, перекрывая всё остальное. Лицо Алексея за одну секунду теряет весь цвет. Белое. Бумажное. Шейн вздрагивает в ответ. Миска с тестом глухо стукается о столешницу. Пульс скачет, адреналин мгновенно заливает кровь — ещё до того, как мозг успевает понять, почему. — Света. Юна. Голос Ильи разрезает кухню. Голова Шейна резко поворачивается. Он даже не слышал, как тот вошёл. Ни шагов. Ни движения. Ничего. Илья стоит в проходе — в спортивных штанах и футболке. Лицо у него совершенно пустое. Нет. Не пустое. Это тот самый взгляд, который он всегда носит, когда пытается разгадать Шейна. — Заберите Ирочку на улицу, — спокойно говорит Илья. — Покажите ей, где Аня обычно прячет свои игрушки. Слова звучат спокойно. Почти буднично. Но под этой спокойной интонацией есть что-то такое, от чего у Шейна по рукам поднимаются мурашки. — Сейчас, — говорит Илья тем же пугающе ровным голосом. Его взгляд не отрывается от лица Шейна. Первой двигается Светлана. Она уже тянется к Ире. Девочка растерянно смотрит по сторонам — переводит взгляд с отца на дядю. Мама тоже встаёт и мягко кладёт руку Ире на плечо, направляя её к задней двери. — Пойдём, солнышко, — говорит Светлана по-русски. Голос слишком бодрый, почти фальшивый. — Тебе понравится щенок. Может быть, потом мы его увидим. Ира колеблется. Она оглядывается на Алексея. Её лицо начинает сминаться — то самое детское чувство, когда понимаешь, что что-то не так, даже если не можешь объяснить, что именно. Алексей сглатывает. Но молчит. Не говорит ей остаться. Он понимает: сейчас ему нужно держать карты при себе так же тщательно, как это делает Шейн. Дверь на террасу тихо закрывается за ними. Щёлк. Илья двигается. Удар настолько быстрый, что Шейн почти не успевает его увидеть. Секунду назад Илья стоял у входа на кухню — в следующую он уже пересекает комнату, и его кулак врезается в лицо Алексея с глухим звуком, похожим на удар молотка по сырому мясу. Голова Алексея резко откидывается назад. Стул опрокидывается. Он тяжело падает на пол, руки поднимаются слишком поздно, чтобы удержать равновесие. Из его носа брызжет кровь — ярко-красная на белой плитке. Илья не останавливается. Он падает на него сверху, хватает брата за ворот рубашки и рывком поднимает ровно настолько, чтобы ударить ещё раз. Второй удар приходится в челюсть. Мокрый, тяжёлый треск. Голова Алексея с глухим стуком отскакивает от пола. Шейн и Клифф двигаются одновременно. Клифф успевает первым. Он хватает Илью за бицепсы, резко тянет назад. Шейн хватает мужа за плечо, другой рукой пытаясь перехватить его запястье и оттащить его назад. Блядь! Боль взрывается в животе. Ослепительно горячая, мгновенная. Она расходится от того места, куда несколько часов назад пришёлся удар кулака Алексея. Звук, который вырывается из горла Шейна, непроизвольный — резкий, сдавленный. Он не может его остановить. Илья замирает. Его тело мгновенно каменеет под руками Шейна. Напряжение, которое секунду назад было чистой яростью и движением вперёд, превращается во что-то другое. Во что-то гораздо хуже. У Шейна плывёт перед глазами. Боль продолжает расходиться по животу. Он дышит коротко, рвано. Пытается выпрямиться. Пытается отпустить Илью. Но муж двигается первым. Илья резким движением плеч вырывается из рук Клиффа. Он даже не смотрит на брата. Не замечает Алексея, лежащего на полу в крови. — Дай посмотреть. Его руки ложатся на плечи Шейна. Осторожно. Хотя они заметно дрожат. — Дай посмотреть, — повторяет Илья. И на этот раз это уже не просьба. Шейн не может на него смотреть. Не может встретиться с его глазами. Он смотрит куда-то мимо плеча Ильи — на стену, на шкаф, на что угодно. Челюсть сжата так сильно, что скрипят зубы. Пальцы Ильи цепляются за край его футболки. Его прикосновение осторожное, почти предупредительное — будто даёт Шейну время отстраниться. Но Шейн не двигается. Не может. Тело словно заклинило, пока мозг отчаянно орёт: двигайся, останови его, сделай хоть что-нибудь. Илья медленно поднимает футболку. Ткань скользит по коже. Холодный воздух касается оголённого живота. Кто-то резко втягивает воздух. Может, Клифф. Может, отец. Синяк уже выглядит чудовищно. Тёмно-фиолетовый, расползающийся по животу вдоль рёбер. По краям проступают жёлтые и зелёные оттенки — тот самый глубокий ушиб тканей, который обычно проявляется полностью только через несколько дней. Но прошло всего несколько часов. Всего несколько. Шейн слышит дыхание Ильи. Короткие, рваные вдохи через нос — как будто он изо всех сил старается не закричать. Его руки всё ещё висят в воздухе. Пальцы широко раскрыты, будто он боится, что любое прикосновение сделает хуже. — Когда? Голос Ильи тихий. Смертельно тихий. Горло Шейна сжимается. Он не может ответить. Не может подобрать слова, которые не взорвут тот хрупкий контроль, который Илья ещё удерживает. — Когда это произошло? — повторяет Илья. И его голос становится ещё мягче. Та самая мягкость, после которой обычно следует насилие. Боковым зрением Шейн замечает движение. Алексей пытается подняться, прижимая ладонь к разбитому носу. Это движение привлекает внимание Ильи так же мгновенно, как запах крови привлекает акулу. Шейн не знает, что именно понял Илья. Не знает, как он это понял. Но он знает. Илья отходит от Шейна. Плечи напряжены. Алексей уже почти на ногах. Он тянется рукой назад. И у него всё ещё этот чёртов нож... Илья уже наносит новый удар.