Право на ошибку: Зона турбулентности

Иногда Шейна до сих пор выбивает из колеи мысль о том, что когда-то в его жизни был период, когда он ни черта не понимал, что творится у Ильи в голове. Злится ли он, грустит, бесится… Чёрт, да хотя бы возбужден ли он. Эта стоическая маска почти никогда не давала трещин. Теперь всё иначе. Теперь Шейн знает выражения лица Ильи лучше, чем собственные. Знает его сердце лучше, чем своё. И знает… сегодня, прямо сейчас, больше, чем думал, что знает ещё вчера. И всё равно, несмотря на все эти годы, за которые он по кусочкам собирал Илью, он понятия не имеет, о чём его муж думает сейчас. Конечно, можно попытаться угадать. Но когда у него вообще хорошо получалось угадывать? С чего вообще начать разговор, когда под ногтями всё ещё кровь Ильи? Гостевая ванная в доме их родителей совсем не похожа на их собственную ванную в спальне дома. Она меньше, уютнее — деревянные панели на стенах, латунные краны и ручки. Душ здесь явно не рассчитан на двух здоровенных мужиков вроде них. Логичнее было бы мыться по очереди, тем более что сегодня они явно не собираются устраивать в душе ничего интересного. И всё же Шейн медлит, когда Илья запирает за ними дверь и включает воду. Шейн сначала стягивает футболку. Ткань цепляется за плечи, прежде чем соскальзывает вниз. Движение отзывается тянущей болью в животе, и он не совсем успевает скрыть болезненную гримасу. Илья оказывается рядом мгновенно. Его руки зависают над синяком, будто он может оценить повреждение просто по близости. — Насколько всё плохо? — Просто болит. — Шейн перехватывает его запястье прежде, чем Илья успевает надавить. — Сканирование чистое, помнишь? Челюсть Ильи напряжённо двигается. Его взгляд скользит по расползающемуся синяку — фиолетово-жёлтые пятна от рёбер к бедру — и лицо принимает сложное, тяжёлое выражение. — Он мог разорвать… — Не разорвал. — Шейн держит голос ровным. — Со мной всё нормально. Ложь повисает между ними. Шейн не в порядке. И Илья — тоже. Но сейчас, когда пар уже начинает затягивать зеркало мутной дымкой, «нормально» — понятие относительное. Они живы. Всё могло закончиться гораздо хуже. Когда Илья всё-таки касается его, пальцы двигаются осторожно, очерчивая край синяка, не надавливая. Другая рука поднимается к лицу Шейна, большой палец скользит по его скуле. Шейн невольно подаётся навстречу этому прикосновению. — Я должен был… — Перестань. — Шейн ловит его руку, подносит к губам и целует ладонь. Илья сглатывает. Кивает один раз — резко, неохотно — и отступает, чтобы снять свою футболку. Получается неловко: одной рукой. Шейн автоматически подходит помочь. Его пальцы находят край ткани и осторожно тянут вверх, стараясь не задеть повязку на предплечье Ильи. Двадцать три шва, сказал врач. Достаточно глубоко, чтобы остался шрам. У Шейна от одного взгляда на это сводит желудок. — Твоя очередь, — тихо говорит Илья, кивая на штаны Шейна. Шейн остаётся в боксёрах и на секунду замирает. Душ уже вовсю льётся, пар клубится за стеклянной дверцей. — Как мы собираемся держать это сухим? — он кивает на перевязанную руку. Илья смотрит на неё так, будто только что вспомнил о её существовании. — Пакет? — У нас нет… — Шейн осекается. — Подожди. Он отпирает дверь и быстро выходит в коридор, направляясь к бельевому шкафу. У его мамы всё всегда разложено идеально, и, конечно, на второй полке лежит коробка с пищевой плёнкой. Он хватает её и возвращается. Когда Шейн входит обратно, Илья сидит на закрытой крышке унитаза. Здоровая рука лежит на бедре. Он поднимает взгляд — и что-то в его лице немного смягчается. Шейн отрывает полоску плёнки. Потом ещё одну, накладывая их друг на друга. — Дай руку. Илья протягивает раненую руку. Шейн аккуратно оборачивает плёнку вокруг повязки, следя, чтобы она закрывала всё — от запястья до локтя. — Не слишком туго? — спрашивает он, проверяя, не побелели ли пальцы. — Нет. Илья сгибает руку, проверяя движение. Шейн помогает ему подняться, потом стягивает свои боксёры и первым заходит в душ. Вода горячая, почти обжигающая, но она сразу будто смывает верхний слой шока. Он поворачивается, освобождая место. Илья втискивается следом. Места катастрофически мало. Ему приходится стоять боком, бережно отводя раненую руку от струй. Шейн тянется к мылу, но Илья перехватывает его запястье. — Дай я. Шейн уже собирается возразить — и передумывает. Илье нужно это. Нужно хоть что-то сделать, хоть как-то позаботиться о Шейне — вместо того чтобы чувствовать себя причиной его травмы. Илья намыливает руки. Его движения медленные, осторожные. Ладонь скользит по плечам Шейна, вниз по рукам, через грудь. Он старательно обходит синяк на животе — пальцы зависают над потемневшей кожей, будто он боится, что одно прикосновение сделает хуже. — Тебе можно, — тихо говорит Шейн. — После матчей бывало и хуже. Это правда для них обоих. Но легче от этого не становится. Челюсть Ильи снова упрямо сжимается — тем самым образом, который означает, что решение принято. — Нет. Шейн не настаивает. Он позволяет Илье мыть себя, позволяет этим осторожным рукам изучать каждый участок неповреждённой кожи, старательно обходя следы насилия. Вода стекает по их телам, смывает пену, пар и едва уловимый запах больничного антисептика, который всё ещё держится на коже Шейна. Когда Илья заканчивает, Шейн забирает у него мыло. — Теперь моя очередь. Взгляд Ильи падает на его перевязанную руку, потом возвращается к лицу Шейна. В выражении появляется что-то уязвимое — и у Шейна болезненно сжимается грудь. Он намыливает руки и начинает с плеч Ильи. Ладони медленно движутся по кругу, спускаются по позвоночнику, по рёбрам, возвращаются на грудь. От горячей воды кожа Ильи покраснела, и Шейн чувствует напряжение, скрученное в каждом мускуле. — Повернись, — мягко говорит он. Илья послушно поворачивается лицом к стене. Шейн берёт бутылку шампуня, выдавливает щедрую порцию. — Чуть наклонись назад. Илья двигается под его руками. Пальцы Шейна зарываются в волосы — и вода почти сразу темнеет. Не коричневой грязью. Розовой. Красной. Цвет закручивается у их ног, утекая в слив, и у Шейна падает сердце. Кровь. В волосах Ильи кровь. Конечно она там есть. Илья был весь в ней. Они оба были. Со всеми этими нервными жестами, которыми Илья постоянно трогает себя, удивительно, что засохшей крови там не ещё больше. Вода продолжает стекать розовыми струями. Шейн смотрит, как она собирается у их ступней, как медленно исчезает в сливе — и мир чуть накреняется. Он упирается ладонью в плитку, чтобы удержать равновесие, а другой рукой продолжает осторожно перебирать волосы Ильи. — Шейн? — Илья начинает поворачиваться. — Я в порядке. — Голос выходит ровнее, чем он себя чувствует. — Не двигайся. Он действует методично, осторожно распутывая слипшиеся пряди. Кровь уже засохла, сцепилась с тёмными волосами, и на то, чтобы всё вымыть, уходит больше времени, чем должно бы. С каждой новой струёй вода становится светлее — розовый бледнеет, исчезает, и наконец остается только прозрачная чистота. У Шейна кружится голова. Пар слишком густой — или он просто дышит неправильно. — Всё… — выдыхает он. — Готово. Илья поворачивается. Его взгляд сразу падает на лицо Шейна. И то, что он там видит, заставляет его мгновенно потянуться к смесителю. Вода перестает течь. — Выходи, — говорит Илья, уже открывая дверцу. Шейн не спорит. Холодный воздух касается кожи, и головокружение немного отступает. Илья накидывает полотенце ему на плечи, потом берёт ещё одно для себя. Они выходят в коридор, оставляя за собой клубы пара. Дверь спальни Шейна открыта, на кровати аккуратно разложена одежда: свежие спортивные штаны, футболки, носки. Мама уже побывала здесь, разложила всё — как всегда, думая за них, когда они сами ни на что не способны. Шейн берёт одну из футболок. Ткань мягкая, заношенная — наверное, что-то из папиного шкафа. Он натягивает её через голову, стараясь не тревожить синяк. Илья возится со своей — пытается натянуть её через перевязанную руку, не зацепив плёнку. Шейн подходит сзади, помогает опустить ткань, а потом аккуратно снимает плёнку, когда футболка уже на месте. — Спасибо, — тихо говорит Илья. Когда они оба одеты, Илья поворачивается к нему. Его волосы ещё влажные, кончики слегка завиваются. — Хочешь что-нибудь поесть? У Шейна от одной мысли сводит желудок. Когда он ел в последний раз? Вчера? Сегодня утром? Время растянулось и смялось, и он уже не может его различить. Но сама идея — сидеть за столом, делать вид, что всё нормально — заставляет горло сжиматься. Он качает головой. Илья кивает так, будто и ожидал этого ответа. Будто, может быть, даже надеялся на него. — Ладно. Шейн подходит к двери и поворачивает замок. Щелчок в тихой комнате звучит неожиданно громко. Наверное, ему стоило бы спуститься вниз, быть рядом, участвовать в разговоре, который наверняка сейчас идёт на кухне. Но тело не слушается. Оно ведёт его только к кровати. Простыни чистые. Мама недавно их сменила. Они пахнут кондиционером для белья и домом. Шейн откидывает одеяло — и вдруг останавливается. — Тебе руку не нужно держать повыше? — Всё нормально. Илья уже идёт к кровати. Его здоровая рука тянется к Шейну. Они вместе заползают под одеяло. Кровать здесь меньше, чем у них дома — не кингсайз, а обычная двуспальная, и места для дистанции между ними просто нет. Илья ложится на спину, осторожно укладывая раненую руку поверх одеяла. Шейн сворачивается на боку, устраиваясь так, что голова ложится точно в то место на плече Ильи, которое словно было вырезано специально для него. Дом тихий. Или, может, не тихий — может, внизу кто-то разговаривает, ходит, гремит посудой. Но Шейн ничего этого не слышит из-за крови, гулко стучащей в ушах. Под его щекой ровно бьётся сердце Ильи. Шейн находит его руку, их пальцы переплетаются поверх одеяла. Хватка слишком крепкая, почти болезненная, но никто из них её не ослабляет. — Я люблю тебя, — шепчет Шейн. Слова выходят хриплыми, будто ободранными. Пальцы Ильи сжимаются сильнее. — Я тоже тебя люблю. Усталость обрушивается на Шейна, как грузовой поезд. Она накапливалась весь день. Всю ночь, если честно. И теперь, когда он лежит, когда Илья рядом — живой, тёплый — его тело решает, что всё. Хватит. Оно просто нахрен выдохлось. Веки тяжелеют, закрываются сами. — Спи, — тихо говорит Илья. — Я здесь. Шейн хочет возразить. Хочет не засыпать, оставаться настороже, следить за всем. Но мысли уже расползаются, дробятся, исчезают — и последнее, что он успевает почувствовать, это ровный стук сердца Ильи у своего уха.

***

Кухня неправильная. Шейн понимает это сразу — так, как понимают вещи во сне, не задавая вопросов. Свет слишком резкий, холодный, флуоресцентный, будто в больнице. Он вымывает цвета, делает всё блеклым. Столешницы тянутся слишком далеко, искажаются на краях поля зрения. Есть ещё один неприятный факт: Шейн смотрит вниз на собственное тело, осевшее у кухонной тумбы, окружённое кровью. Если бы я захотел причинить ему боль, я бы выпотрошил тебя и оставил, чтобы он тебя нашёл. На лестнице слышатся шаги. Илья. Шейн пытается пошевелиться, предупредить его, но тело не слушается. Он застрял. — Шейн? — голос Ильи доносится из коридора. Неправильный. Слишком далёкий. — Милый? Не заходи сюда. Губы Шейна складываются в слова, но звука нет. Горло будто забито чем-то густым, с металлическим привкусом. Шаги всё ближе. Шейн слышит, как по деревянному полу цокают когти Ани, как тихо звенит её ошейник. Обычные звуки. Домашние звуки. И всё неправильно. Ани там вообще не было. Она в безопасности. Ничего этого не происходило, и... — Шейн, ты где… Илья поворачивает за угол и входит на кухню. Выражение его лица ломает что-то внутри груди Шейна. Ужас распускается на этом любимом лице. Глаза широко распахнуты от паники, рот открывается — то ли чтобы произнести имя Шейна, то ли чтобы закричать. Он замирает в дверях: одна рука всё ещё держится за косяк, другая тянется вперёд, словно силой воли пытаясь отменить увиденное. Шейн вдруг болезненно думает, что, наверное, он точно так же выглядел, когда нашёл свою мать. Он пытается сказать что-нибудь. Прости. Я люблю тебя. Хоть что-нибудь, что сделает это легче. Но кухня наклоняется, колени подкашиваются. Он падает, плитка стремительно летит ему навстречу — и последнее, что он видит перед ударом, это лицо Ильи. Разбитое. Сломанное. Уничтоженное. Шейн резко открывает глаза. Темнота. Не кухня. Не лицо Ильи в дверях. Его собственная спальня. Дом родителей. Потолочный вентилятор медленно вращается над головой. И чья-то рука перебирает его волосы. — Тшш, — мягко шепчет Илья. Его пальцы медленно водят по коже головы. — Всё хорошо. Я здесь. Сердце Шейна колотится в рёбра. Кожа липкая от пота, футболка прилипла к груди. Кошмар цепляется за него, как паутина, и перед глазами всё ещё стоит выражение лица Ильи в дверях. — Шейн. — Большой палец Ильи скользит по его виску. — Дыши. Шейн втягивает воздух. Он застревает в горле и выходит рвано. Он сосредотачивается на ощущении пальцев Ильи в волосах, на весе его тела рядом — настоящем, тёплом, живом. Часы на тумбочке показывают 4:47 утра. Господи. — Прости, — хрипло выдыхает Шейн. — Не надо. — Рука Ильи не перестаёт двигаться. — Тебе не за что извиняться. Шейн слегка поворачивает голову, чтобы увидеть лицо Ильи в тусклом свете из-за занавесок. Под глазами тёмные тени. Слишком глубокие. И взгляд слишком внимательный — как у человека, который вообще не спал. — Ты не спал, — говорит Шейн. Пальцы Ильи на секунду замирают — и снова продолжают перебирать его волосы. — Я пытался. Это не одно и то же. Шейн шевелится и морщится — движение тянет синяк на животе. Рука Ильи мгновенно соскальзывает с его волос и зависает над повреждением. — Ты... — Я в порядке. — Шейн перехватывает его запястье. — Перестань. Челюсть Ильи напряжённо двигается. Его взгляд внимательно скользит по лицу Шейна, будто оценивая ущерб, который оставил кошмар. — Тебе снилось. — Прости, — шепчет Шейн. — Я должен был разбудить тебя. Когда он… когда всё случилось. Я должен был... — Шейн. — Большой палец Ильи проводит по его костяшкам. — Хватит. — Нет, мне нужно… — горло сжимается. — Мне нужно объяснить, почему я тебе не сказал. Почему я просто... — Шейн. — Теперь голос Ильи твёрже. Он чуть поворачивается, чтобы лучше видеть его. — Тебе не нужно объяснять это мне. У Шейна сжимается грудь. — Нет, нужно. Я облажался, я должен был... — Нет. — Илья поднимает руку и берёт его лицо в ладонь. Тёплая ладонь ложится на щёку. — Я не тот человек, которому это нужно объяснять. Дыхание Шейна сбивается. Он смотрит на лицо Ильи — на понимание в его глазах, на мягкую, болезненную нежность. Он знает. Конечно знает. Илья, который годами жил рядом с насилием. Который научился оценивать угрозу и просчитывать риски раньше, чем научился толком читать. Илья, который всем телом знает, что значит застыть, оценивать ситуацию, принимать невозможные решения в невозможные секунды. Глаза Шейна жжёт. — Мне было так страшно, — шепчет он. Стыд от этих слов ложится на грудь тяжёлым грузом. — Я знаю. — Палец Ильи проводит по его скуле. — Я знаю. — Не за себя. — Голос Шейна ломается. — За тебя. Если бы ты проснулся, если бы ты... Он не может договорить. Не может озвучить все те ужасы, что прокручивались у него в голове на той тёмной кухне. — Я знаю, — снова говорит Илья. И в его голосе звучит что-то такое, от чего Шейну хочется свернуться в тёмном углу и больше никогда оттуда не выходить. Это горе — горе человека, который стоял на том же месте, принимал те же решения, выбирал защитить чужое тело ценой собственной безопасности. Шейн утыкается лбом в ключицу Ильи и наконец позволяет себе заплакать. Слёзы тихие, горячие, они впитываются в ткань футболки. Рука Ильи ложится ему на затылок, крепко удерживая. — Ты сделал то, что должен был, — тихо говорит Илья. — Я понимаю. — Это было глупо, — выдавливает Шейн. — Я должен был... — Нет. — Пальцы Ильи сильнее сжимаются на его затылке, и Шейн почти обмякает от этого прикосновения. Голова слегка кружится. Он чувствует себя почти невесомым, будто может уплыть, если Илья перестанет его держать. — Скажи… тебя раньше ведь не били? — Я играю на той же позиции, что и ты, — отвечает Шейн, сам не понимая, почему звучит так оборонительно. Илья целует его в лоб и молча ждёт. — Нет, — признаётся Шейн. — Не так. И это чертовски тупо. Илья долго молчит, всё так же держа руку у него на затылке. Большой палец медленно водит по коже — ровный, успокаивающий ритм. — Когда мой отец ударил меня впервые, — говорит Илья, и голос звучит отстранённо, будто он рассказывает чужую историю, — мне было… наверное, шесть. Или семь. Я даже не помню, что сделал. Грудь под щекой Шейна медленно поднимается и опускается. — Но я помню, что до этого думал: мир устроен определённым образом. Горло Шейна сжимается. Он не двигается. Не перебивает. Илья почти никогда не говорит об этом. Не так. Не целыми предложениями. — А потом он меня ударил, — спокойно продолжает Илья. — И я лежал на полу. У меня болело лицо, звенело в ухе… И я подумал, что, наверное, сделал что-то очень плохое. У Шейна болезненно сжимается грудь. Его пальцы сильнее цепляются за футболку Ильи. — Я пытался понять, — продолжает Илья. — Очень старался понять, какое правило я нарушил. Где перешёл черту. Потому что если бы я понял, я бы больше так не делал. И тогда я был бы в безопасности. Его пальцы на затылке Шейна чуть сильнее сжимаются. — Всё изменилось в ту секунду, — тихо говорит Илья. — Мир оказался не таким, каким я его представлял. Его голос едва заметно срывается. Перед глазами Шейна всё плывёт. Он ещё сильнее утыкается лицом в грудь Ильи, вдыхая запах мыла и тёплой кожи. — Поэтому, когда ты говоришь, что должен был сделать что-то иначе… что должен был разбудить меня, дать отпор, сделать что-то другое… — продолжает Илья. — Я понимаю, почему ты этого не сделал. — Илья… — Мне ненавистно, что ты теперь знаешь, каково это. — Я знаю, — глухо отвечает Шейн. — Но это не одно и то же. Ты был ребёнком. Это происходило с тобой годами. А я взрослый мужик, которого один раз ударили. Рука Ильи на его затылке замирает. — Ты правда думаешь, что это имеет значение? — Конечно имеет. — Шейн поднимает голову, чтобы посмотреть на него. — То, что было с тобой — это годы насилия. А это была одна ночь. Одна чёртова ночь, Илья. Я не могу... — Перестань. Голос Ильи резкий, и слова у Шейна обрываются. — Ты думаешь, есть какой-то… порог? — тихо, но жёстко говорит Илья. — Какая-то цифра, после которой это считается? — Я не это имел в виду... — Именно это. — В глазах Ильи вспыхивает ярость. — Ты говоришь, что то, что случилось с тобой, не имеет значения, потому что произошло один раз. Челюсть Шейна сжимается. — Я говорю, что это не одно и то же. Ты был ребёнком. Ты был беспомощен. А я... — Ты был у нас дома, — перебивает Илья. — И кто-то причинил тебе боль. Он взял место, которое должно было быть безопасным, и сделал его чем-то другим. Грудь Шейна сжимается, дыхание становится короче. — Вот что важно, — тихо говорит Илья и снова касается его лица. У Шейна перехватывает дыхание. Слёзы возвращаются — горячие, внезапные. Он больше не может их сдерживать. — Мне так жаль, — шепчет Илья, прижимаясь лбом к его лбу. — Мне так жаль, что он сделал это с тобой. Мне так жаль, что я привёл его в наш дом. Мне так жаль, что тебе пришлось бояться. — Это не твоя вина, — выдыхает Шейн. — Не… это не… — Я знаю. — Голос Ильи густеет. — Но мне всё равно жаль. Они остаются так — лбы прижаты друг к другу, дышат одним воздухом. Горло Шейна болезненно сжимается, и он заставляет себя выговорить слова, хотя кажется, будто они царапают пищевод, поднимаясь вверх. — Он причинил боль и тебе. Илья замирает. — Алексей, — уточняет Шейн, хотя это и так очевидно. Хотя в этом разговоре есть только один «он». — Он предал тебя. Манипулировал тобой. Использовал тебя. Шейн поднимает руку и берёт лицо Ильи в ладонь, почти зеркально повторяя его жест. — Ты имеешь право злиться из-за этого. Лицо Ильи будто закрывается. Знакомая пустота скользит на место, та самая маска, за которую, как казалось Шейну, он давно научился заглядывать. Но, может быть, нет. Может быть, там всё ещё есть глубины, до которых он не добрался. — Шейн… — Нет, послушай меня. — Большой палец Шейна проводит по его скуле. — Ты всё время извиняешься за то, что он сделал. Берёшь на себя ответственность за его решения. Но это он пришёл сюда. Это он угрожал нам. Это он... Голос Шейна срывается. Его пальцы невольно касаются повязки на руке Ильи. — Я знаю, — ровно говорит Илья. — Тогда злись. — Слова звучат отчаяннее, чем Шейн хотел. — Будь в бешенстве. Будь чем угодно, только не снова виноватым. Челюсть Ильи напряжённо двигается. Его взгляд уходит куда-то за плечо Шейна. В его лице появляется такая отстранённость, что у Шейна болезненно сжимается грудь. — В этом нет смысла, — тихо говорит Илья. У Шейна падает сердце. — Что? — Злиться. — Голос Ильи всё такой же ровный, пустой. — Нет смысла злиться из-за того, что я и так знал, что рано или поздно случится. — Ты не мог знать, что он... — Шейн. — Илья поднимает руку и мягко прижимает пальцы к его губам. — Пожалуйста. Я не хочу спорить об этом. Шейн целует его ладонь и осторожно отводит руку, чтобы снова говорить. — Я не спорю. Просто… — он замолкает, подбирая слова, которые не будут звучать так, будто он пытается починить то, что ломалось десятилетиями. — Ты имеешь право злиться на него. Илья долго молчит. Его ладонь лежит на груди Шейна, а большой палец рассеянно водит узоры по ткани футболки. Шейн чувствует лёгкую дрожь, проходящую через него. Это не совсем страх. Скорее усталость. Та самая, что оседает в костях после долгих лет, когда на тебе лежит вес, который никто не должен был нести. — Я должен был понять, — наконец тихо говорит Илья. Его голос звучит отстраненно. — Лёша всегда принимает глупые решения, когда ему страшно. У Шейна сжимается грудь. Лёша. Это ласковое детское прозвище звучит теперь странно, почти неуместно — слишком мягкое для того, кем стал Алексей. Но в том, как Илья его произносит, есть что-то такое, от чего у Шейна перехватывает горло. Будто он говорит о человеке, которого больше не существует. Или, может быть, никогда и не существовало. — Когда мы были маленькими, — продолжает Илья, глядя куда-то мимо него, — папа… с ним он был хуже всего. Потому что он старший. Потому что папа думал… Илья замолкает, челюсть напряжённо двигается. — Не знаю, что он думал. Наверное, что он должен быть сильнее. Шейн находит его руку и переплетает их пальцы. Он ничего не говорит. Просто держит. — Папа бил его, — говорит Илья тем же ровным, почти клиническим голосом, будто читает сухой отчёт. — А мама… Его дыхание на секунду сбивается. — Мама пыталась остановить его. Одна только мысль о том, как Ирина бросается между разъярённым мужчиной и своим сыном… о том, чем это неизбежно заканчивалось… Шейн прижимается губами к груди Ильи. — Она вставала между ними, — продолжает Илья. — А потом он так злился. Не на папу. На маму. И на меня. Пальцы Ильи сильнее сжимают руку Шейна. — Потому что мы видели его таким. Потому что видели, как он плачет… как умоляет… Он сглатывает. — Ему было ужасно стыдно. Картина складывается у Шейна в голове — жестокая и ясная. Мальчика бьют, пока мать кричит, а младший брат смотрит. Стыд. Унижение от собственной беспомощности перед людьми, которые тебя любят. От того, что они сами страдают, пытаясь защитить тебя. — После этого он стал злее, — тихо говорит Илья. — Он… говорил ужасные вещи маме. Говорил, что она только делает хуже. Что ей надо перестать вмешиваться. Илья делает паузу. — А со мной… Его горло сжимается. — Он толкал меня. Забирал мои вещи. Говорил, что я слабый. Потому что я плакал, когда папа бил его. Потому что я не мог смотреть на это без… Он снова замолкает. Шейн сильнее сжимает его руку. В груди жжёт. Логика этого — настолько изломанная, настолько перевёрнутая, но он вдруг понимает, как она могла появиться. Чёрт возьми… если уж на то пошло, тот ужас, который он сам чувствовал вчера ночью, даёт ему страшную ясность. — Поэтому ты не можешь злиться на него, — тихо говорит Шейн. — За то, что он сделал с тобой. Выражение лица Ильи не меняется. — Просто так всё устроено, — говорит он. — Так было всегда. — Это не… Шейн обрывает себя и заставляет глубоко вдохнуть. Ему хочется спорить. Сказать, что это всё равно не оправдание. Что Алексей должен был быть лучше. Должен был защищать его, а не продолжать этот замкнутый круг. Но слова застревают в горле. Потому что он знает: Илья слышал это уже тысячу раз. От психотерапевтов. От Галины. Может быть, даже от самого себя — в те редкие тихие моменты, когда позволял себе думать о том, каким должно было быть его детство. — Но ты… — продолжает Илья, и его голос меняется. В нём появляется холодная твёрдость, которую Шейн слышал всего несколько раз. — То, что он сделал с тобой… этого я никогда не прощу. У Шейна перехватывает дыхание. Теперь глаза Ильи горят — вся прежняя отстранённость исчезла, и в этой ярости есть что-то почти пугающее. — Я понимаю, почему он такой со мной, — говорит Илья. — Я знаю, что сделало его таким. Он поднимает руку и кладёт ладонь на щёку Шейна. — Но ты ему ничего не сделал. Ты не дал ему ни одной причины. Ты был добр к его дочери. Ты впустил его в наш дом. Ты... Илья обрывается на полуслове. Челюсть резко сжимается, зубы отчётливо щёлкают. Шейн видит, как слова умирают у него в глазах. На мгновение там вспыхивает что-то — может быть, паника. Или усталость настолько глубокая, что она почти похожа на боль. А потом лицо Ильи снова становится аккуратно пустым. — Спи, — говорит он. Его рука всё ещё лежит на лице Шейна, большой палец медленно проводит по скуле. — Тебе нужно поспать. Грудь Шейна болезненно сжимается. Переход настолько резкий, что кажется ударом. Ещё секунду назад Илья делился кусками своего детства — сырыми, кровоточащими — а теперь дверь захлопнулась. Тема закрыта. Разговор окончен. — Илья… — Пожалуйста. Слово звучит тихо. Почти отчаянно. Большой палец Ильи замирает на его коже. — Я не могу… Мне нужно, чтобы ты сейчас поспал. И тут всё вдруг становится понятно. Капля за каплей. Вот как это происходит. Илья может открываться только маленькими порциями, прежде чем оголённость становится невыносимой. Прежде чем ему приходится снова спрятаться внутри себя, запечатать всё обратно, чтобы снова суметь дышать. Шейн видел это раньше. Как Илья может вдруг сказать что-нибудь разрушительное посреди готовки ужина — тем же ровным, клиническим голосом — а через секунду переключиться на список покупок. Как он вскользь упоминает отца, а потом полностью закрывается, если Шейн пытается продолжить разговор. Раньше это его раздражало. Казалось, будто Илья просто не доверяет ему достаточно, чтобы договорить. Теперь он понимает. Дело не в доверии. Илья просто не может держать эту дверь открытой долго — потому что то, что за ней, способно его раздавить. — Ладно, — тихо говорит Шейн. Горло всё ещё сжато. — Хорошо. Да. Облегчение, которое появляется на лице Ильи, настолько мгновенное и сильное, что у Шейна сжимается сердце. Рука Ильи скользит с его щеки на затылок. Пальцы надавливают на мышцы — ровно настолько, чтобы мысли в голове Шейна начали стихать. — Закрой глаза, — тихо говорит Илья. Шейн закрывает. Темнота за веками приходит сразу. Он сосредотачивается на ощущении пальцев Ильи, которые медленно рисуют круги у него на шее. Прикосновения ровные, методичные. Тело Шейна реагирует само, без его разрешения: плечи расслабляются, дыхание выравнивается. — Хорошо, — мягко говорит Илья. — Вот так. Шейн хочет возразить. Хочет не засыпать, оставаться рядом, убедиться, что с Ильёй всё в порядке. Но тело уже предаёт его — тяжелеет, утопает в матрасе. А пальцы Ильи не перестают двигаться. — Я здесь, — шепчет он. — Я никуда не уйду. Он ещё немного полежит, просто слушая дыхание Ильи, а потом…

***

Илья будит его поцелуем. Часы на тумбочке показывают уже девять с лишним утра. Чёрт, Шейн не помнит, когда в последний раз спал так долго. — Тебе нужно что-нибудь съесть, — говорит Илья, убирая прядь волос со лба Шейна. — Тебе нужно что-нибудь съесть, — бурчит Шейн, морща лицо. И тут память накрывает его, напоминая, где они. Он садится, стараясь скрыть боль, которая тянет в животе. Когда они выходят на лестничную площадку, рука Шейна сама находит поясницу Ильи. Жест автоматический, успокаивающий. Илья на секунду чуть подаётся назад в это прикосновение, потом выпрямляется и продолжает спускаться. Кухня переполнена людьми. Отец стоит у плиты и переворачивает что-то похожее на блины. Светлана сидит за островком рядом с мамой — обе склонились над ноутбуком. Клифф возится возле кофемашины. А Саша… Саша стоит у дальнего конца стойки, скрестив руки. Похоже, он тоже не спал. Глаза красные, волосы торчат в разные стороны. Когда он замечает их в дверях, всё его тело напрягается. — Доброе утро, — слишком бодро говорит Клифф. В руках у него кружка размером с голову. — Кофе? Шейн кивает. Слова сейчас кажутся невозможными — застряли где-то между мозгом и ртом. Он берёт кружку, которую протягивает Клифф, и обхватывает её обеими руками. Жар медленно впитывается в ладони, почти обжигает, но помогает сосредоточиться. Возвращает его в собственное тело, не даёт мыслям унестись в сотню вещей, о которых он должен думать. Например, о том, что Саша сказал полиции. И о том, безопасно ли им здесь — или долги Алексея всё равно найдут их, даже за запертыми дверями и с охраной. И… кстати, ещё одна ссора с Ильёй намечается. Самая обычная, почти бытовая ссора, и Шейн почти благодарен за неё. Команда менеджеров Ильи — полный кошмар. И, похоже, им придётся проглотить гордость и позволить маме заняться их карьерами. Отец поворачивается от плиты, всё ещё держа лопатку. — Вы, ребята, нормально поспали? Илья кивает один раз — резко и уверенно. Ложь написана у него под глазами тёмными тенями и в том, как осторожно он держит раненую руку. Но он всё равно её придерживается. — Да, — слышит Шейн собственный голос. — Нормально. Слово повисает в воздухе. Никто не верит. Но никто и не спорит. Отец кладёт лопатку и тянется за тарелками. — Хорошо. Это хорошо. Наступающая тишина мучительна. Шейн делает глоток кофе и обжигает язык. — Сегодня обещают хорошую погоду, — говорит отец. Это звучит настолько отчаянно нормально, что Шейн почти смеётся. — Это хорошо, — говорит мама, не поднимая глаз от ноутбука. — Ага. Очень, — добавляет Клифф, неловко переступая с ноги на ногу и сжимая кружку. Челюсть Шейна напрягается. Все так стараются. Осторожно обходят огромного, чёртова слона посреди комнаты, и от этого у него зудит прямо под кожей. Ему хочется заорать, чтобы они прекратили, чтобы кто-нибудь сказал вслух, что ничего из этого не нормально. Но рука Ильи под столом находит его руку. Их пальцы переплетаются. Это прикосновение его удерживает. Напоминает, что все просто делают, что могут. Что неловкая болтовня о погоде лучше, чем альтернатива. Отец ставит перед ними тарелки. Блины идеального золотистого цвета, аккуратно разложены — с той самой заботой, от которой у Шейна сжимается горло. Это те самые, рецепт которых его диетолог дал много лет назад. Много белка, никакой ерунды. Одно из немногих блюд из его рациона, которое Илья действительно любит. Ему нужно пойти на пробежку. Предсезонная подготовка. Пара дней — и форма уже начинает проседать… — Так, — говорит отец, вытирая руки кухонным полотенцем. — Служба безопасности хочет провести с вами инструктаж. Наверное, сегодня днём, если вы будете готовы. И тут Шейн вспоминает. Точно. Служба безопасности. Те мужики снаружи — оказывается, необходимость, потому что у идиота-брата Ильи могут быть связи с ОПГ. От этой мысли блины вдруг выглядят примерно так же аппетитно, как картон. — Какой инструктаж? — спрашивает Илья. Голос у него ровный. — В основном протоколы, — отвечает отец. — Как будут выглядеть ближайшие недели. Какие меры предосторожности они рекомендуют. Недели. Мозг Шейна цепляется за это слово. Не дни. Недели. — Мы можем отложить, если вам нужно больше времени, — говорит мама, наконец поднимая взгляд от ноутбука. Её глаза мягкие, но внимательные — она сразу считывает все мелочи. — Нет. — Пальцы Ильи крепче сжимают руку Шейна. — Сегодня подойдёт. Шейн хочет возразить. Сказать, что им нужно больше, чем несколько часов сна, прежде чем разбираться с протоколами безопасности и оценкой угроз. Но Илья уже решил. А спорить сейчас только хуже. И сам факт, что его муж вообще готов терпеть присутствие охраны, уже сам по себе тревожный сигнал. Светлана прочищает горло. — Мы с Клиффом подумали… — она смотрит на него, и тот ободряюще кивает. — Если вы не хотите возвращаться в дом... Чёрта с два он хочет. — …мы можем съездить и забрать всё, что нужно, — заканчивает Светлана. — Одежду, документы, всё необходимое. Так будет проще. Грудь Шейна немного расслабляется. Мысль о том, чтобы сейчас вернуться в их дом, вызывает у него почти физическое отвращение. Зайти на ту кухню. Увидеть место, где Алексей прижал его к столешнице. Где кровь Ильи растеклась по белой плитке. Нет. Не скоро. — Это было бы очень кстати, — тихо говорит Илья. — Спасибо. Клифф ставит кружку на стол с глухим стуком — громче, чем нужно. Его лицо принимает какое-то сложное выражение, словно он слишком долго держал в себе вопрос и больше не может молчать. — Ладно, я должен спросить. Что, чёрт возьми, такое Дягилев 2005? Комната замирает. Кружка с кофе застывает у Шейна на полпути ко рту. Светлана резко поворачивает голову к Клиффу — глаза распахнуты. Даже отец останавливается на середине движения, лопатка зависает в воздухе, будто он вдруг забыл, что с ней делать. Илья моргает. — Что? — Дягилев 2005, — повторяет Клифф, уже заметно неловко. Он поднимает руку и трёт затылок. — Я сказал это Алексею. Вчера. На кухне. Перед тем как… — он неопределённо машет рукой, имея в виду весь произошедший кошмар. — Перед тем как всё полетело к чёрту. Саша сказал, что это заставит его отреагировать. И заставило. Но я… в смысле… что это вообще? Илья морщит лоб в недоумении. — «Дягилев» был ночным клубом в Москве. Закрылся пару лет назад, кажется. Но я не… — он смотрит на Клиффа, потом на Сашу, который вдруг находит в себе силы встретиться с ним взглядом. — Я не понимаю, какое это имеет отношение к делу. Клифф хмурится. — То есть… для тебя это ничего не значит? — А должно? Саша переступает с ноги на ногу, руки по-прежнему скрещены на груди. Его взгляд скользит к Илье и тут же уходит в сторону. — Это было не для тебя, — тихо говорит он. — Сообщение было для Лёши. Мозг Шейна словно спотыкается. Он ставит кофе на стол, пока не уронил. — Что? — Я сказал Клиффу произнести это, потому что… — Саша запинается, челюсть напряжена. — Потому что только я знаю, что это значит. Алексей должен был понять, что я в этом замешан. — И почему его это должно волновать? — спрашивает Шейн. Слова выходят резче, чем он хотел. Уголок рта Саши дёргается — что-то вроде улыбки, только без тени юмора. — Его не волнует. — Тогда какого чёрта... — Но он до смерти боится моего отца. — Твоего отца, — медленно повторяет Шейн. Он переводит взгляд на Илью. Лицо того стало безупречно пустым. — С чего бы ему бояться твоего отца? Саша сглатывает. Смотрит на Светлану. Та кивает — едва заметно, подбадривая. — Потому что мой отец… скажем так, у него есть связи. С людьми, которые кое-что значат в Москве. У Шейна холодеет внутри. Кусочки начинают складываться — и от этого по коже ползёт неприятный холод. — Твой отец связан с той ОПГ, — говорит Шейн. Это не вопрос. Саша вздрагивает. — Нет! Ничего такого. Он просто… иногда пьёт с ними. — Он пожимает плечами, неловко, дёргано. — Он тренировал многих великих спортсменов. Из-за этого он популярен. Шейн пытается сопоставить это с тем, что знает о Саше. Человек, который напился вместе с Ильёй и поставил его под удар. Друг, который стоял на их свадьбе и плакал, когда они произносили клятвы. Человек, который перелетел через всю страну, потому что у друга пропала племянница. — Так… — медленно говорит Клифф, будто решает головоломку. — Что произошло? Лицо Саши становится тщательно нейтральным. — Ничего, что имело бы значение сейчас. — Херня всё это, — резко говорит Шейн. Его руки дрожат, и он кладёт ладони на столешницу. — Если ты используешь это, чтобы угрожать Алексею — значит, это, блядь, важно. Саша снова смотрит на Илью. В его взгляде что-то почти умоляющее. Илья смотрит в ответ. — Ты звонил своему отцу? — Отчаянные времена, — пожимает плечами Саша. — Кстати, он передавал привет. Илья фыркает — и каким-то безумным образом это прокалывает напряжение в комнате. — Да уж, не сомневаюсь. Потом его лицо смягчается. — Расскажи. Я так понимаю, я опять сделал какую-нибудь глупость. Челюсть Саши напрягается. Он внимательно смотрит на Илью, почти изучающе, и от этого у Шейна сжимается грудь. — Помнишь, Лёша в тот год сломал ногу? Илья морщит лоб. — А… да? Наверное. Это испортило ему тренировки в академии. Он… очень злился из-за этого. — Помнишь, как это случилось? Растерянность на лице Ильи становится глубже. Шейн видит, как он пытается вспомнить — как его взгляд немного расплывается, будто он вылавливает что-то из тумана памяти. — Не особо. Что-то вроде… ночной гулянки? Он говорил, что упал. Или, может, его толкнули? — Илья трёт висок. — Не знаю. Я там не был. Желудок у Шейна падает вниз. То, как Саша задаёт вопросы. Как внимательно следит за лицом Ильи. Это не любопытство. Это проверка. Саша его защищает. Саша знает что-то, чего Илья не знает. Что-то важное. И пытается понять, сколько Илья на самом деле помнит, прежде чем решит, что можно сказать. Шейн ненавидит это. Ненавидит саму мысль, что Илью нужно «защищать». Что в его памяти есть дыры, которые приходится заполнять осторожно — с оглядкой на то, выдержит ли он. Илья не хрупкий. Не фарфоровый. Хотя… Шейн знает, что это не совсем правда. Его детство — сплошные провалы памяти, вырезанные собственным мозгом, чтобы выжить. Иногда эти пустоты существуют не просто так. — Ты был там, — тихо говорит Саша. — Мы оба были. Илья замирает. Такая неподвижность бывает перед дракой. Или перед тем, как человек рушится. Рука Шейна автоматически находит его руку, пальцы переплетаются. — Я не помню, — говорит Илья. Голос ровный. Пустой. — Мы пошли в «Дягилев», — продолжает Саша, осторожно подбирая слова. — Ты, я, Лёша и ещё пара ребят. Лёша был… — он ищет слово. — Лёша был Лёшей. Пьяный, шумный, лез во все драки. Шейн сжимает руку Ильи. Он быстро считает в уме. Илье тогда было максимум пятнадцать. И Шейна снова накрывает не столько шок от того, что Илья тусовался так рано. Что детей пускали в такие места, если нужные руки были пожаты. — Первый раз там, — тихо говорит Саша, губы тонкой линией. — Много «первых». Первая дорожка кокаина… Илья быстро бросает взгляд на маму и папу, потом отворачивается. Шейн сжимает его руку. — Он всё время подливал тебе, — осторожно продолжает Саша. — Каждый раз, когда ты допивал стакан, он уже протягивал следующий. Каждый раз, когда тебе становилось легче… У Шейна переворачивается желудок. Он сжимает руку Ильи так сильно, что ноют костяшки. Картина в голове складывается сама. Пятнадцатилетний Илья. Отчаянно жаждущий одобрения старшего брата. Любого намёка на семью, которая не построена на страхе. И Алексей. Старше. Жёстче. Использующий эту жажду как оружие. — Я думал, это хорошо, — тихо говорит Илья. Голос далёкий, задумчивый. — Он был добр ко мне. Хотел проводить со мной время. У Шейна перехватывает горло. От этих слов — от этой обнажённой уязвимости ребёнка, который просто хотел, чтобы брат его любил — у него так сжимается грудь, что становится трудно дышать. — Ты потерял сознание, — продолжает Саша. Его глаза блестят, челюсть сжата. — В туалете. Я нашёл тебя, и ты… ты не просыпался. Руки отца замирают на столешнице. Мама бледнеет. — Я позвонил своему отцу, — говорит Саша. — Не знал, что ещё делать. Он приехал и забрал нас. Воздух на кухне будто становится тоньше. Шейн смотрит на лицо Ильи. Видит, как он начинает понимать, что будет дальше. — У них был разговор, — говорит Саша. Теперь его голос снова плоский, почти медицинский. — О том, что ты — будущая звезда. О том, сколько людей вкладывают время и деньги в твою карьеру. И как было бы… крайне прискорбно, если бы кто-то это испортил. — Господи Иисусе, — выдыхает Клифф. — А потом он сломал ему ногу, — заканчивает Саша. — Чтобы послание точно дошло до адресата. Тишина после этого — абсолютная. Шейн слышит собственное сердце. Капли кофеварки. Чьё-то сорвавшееся дыхание. Может, своё. Рука Ильи в его руке ледяная. Лицо снова стало тем самым — закрытым, отрешённым, защитным. Но пальцы дрожат. — Так что да, — говорит Саша, глядя на Клиффа. — Вот что я хотел узнать. Боится ли он всё ещё. И, судя по всему… Он пожимает плечами. Рука Ильи становится ещё холоднее. Будто до него доходит новая мысль. — Ты звонил ему. Слова звучат ровно. Но Шейн слышит всё остальное. Неверие. Благодарность. Ужас. — В какой именно раз? — спрашивает Саша, и в его голосе появляется почти вызывающая нотка. — Когда ты, возможно, умирал в вонючем туалете? Или вчера? — В оба, — тихо говорит Илья. Челюсть Саши сжимается. Он переводит взгляд на Шейна, потом обратно на Илью. — Да. Теперь у Шейна всё складывается окончательно. Саша позвонил своему отцу. Попросил помощи. Использовал тот вес, который этот человек имеет в Москве. Позвонил, прекрасно понимая, чем это обернётся. Что значит снова попасть в орбиту собственного отца. — Я вообще-то пытаюсь вымолить прощение у твоего мужа, — криво говорит Саша. — Так что… оно того стоит. Илья выпускает руку Шейна, подходит к Саше — и обнимает его здоровой рукой. Саша на секунду каменеет, а потом буквально обрушивается в эти объятия. И именно в этот момент Шейн по-настоящему понимает. Илья и Саша были друзьями. И, возможно, остаются ими. Под всей этой изуродованной созависимостью, под саморазрушительными качелями — есть что-то ещё. Они пережили что-то вместе. Что-то, что сформировало их такими, какими они стали, и сделало их совместимыми только друг с другом — в странной, кривой форме. Светлана отворачивается и прячет лицо в груди Клиффа. Отец прочищает горло. — Ну… — его голос звучит слишком громко в тишине. — Это… вау. Недосказанность века. Клифф переминается с ноги на ногу. Его огромная фигура кажется ещё больше, когда он прикрывает Светлану собой. — И что теперь? Нам стоит беспокоиться о… — он неопределённо машет рукой, другой рукой накрывая её затылок. — О «друзьях по выпивке» твоего отца? — Нет, — твёрдо говорит Саша. — Всё улажено. — Саша… — медленно говорит Илья. — Сколько раз я тебе говорил? Ты у всех любимчик, — Саша закатывает глаза, но кладёт ладонь на щёку Ильи. — Всё уже решено. Хоть раз в жизни не будь, блядь, идиотом. Шейн видит, как лицо Ильи ломается. Это происходит постепенно. Сначала стекленеют глаза. Потом дрожит челюсть. Потом всё его тело словно складывается внутрь, будто его выпотрошили. Саша всё ещё держит его лицо, говорит что-то тихое — так тихо, что Шейн не разбирает слов. И Илья просто… ломается. Звук, который вырывается из него, тихий, надломленный, почти нечеловеческий. Здоровая рука цепляется за запястье Саши. Колени подгибаются. Саша ловит его, обхватывая за плечи, когда тот оседает вперёд. Шейн уже на ногах, прежде чем мозг догоняет тело. Его кружка с кофе со стуком ударяется о стол — кто-то испуганно вздрагивает — но он уже пересекает кухню. — Эй. Рука Шейна ложится на спину Ильи, тёплая сквозь ткань рубашки. — Эй, всё хорошо. Илья его не слышит. Он что-то говорит — слова срываются одно за другим, слишком тихо и слишком быстро, чтобы Шейн мог разобрать даже те, что знает. Повреждённая рука беспомощно висит вдоль тела. Белая повязка резко выделяется на коже. — Илья. Шейн подходит ближе, кладёт ладонь на его затылок. — Малыш, посмотри на меня. Ничего. Лицо Ильи по-прежнему уткнуто в плечо Саши. Дыхание рваное. Шейн смотрит на Сашу. Тот встречает его взгляд поверх головы Ильи. — Эй. Эй, эй… — голос Шейна звучит спокойнее, чем он себя чувствует. Он обнимает Илью, притягивает к себе, одной рукой удерживая его затылок. — Я держу тебя. Илья без сопротивления переносит вес на Шейна. Его здоровая рука обвивает его рёбра. Он всё ещё дрожит. Всё ещё издаёт эти страшные, сломанные звуки. Шейн просто держит его. — Не сопротивляйся, — тихо шепчет он в его волосы. — Пусть выйдет. Пальцы Ильи впиваются ему в спину, сминая рубашку, словно это единственное, что удерживает его на ногах. Дыхание рвётся короткими, острыми всхлипами у ключицы Шейна. — Всё может закончиться, — тихо говорит Шейн. Тело Ильи на мгновение каменеет. А потом полностью обмякает. Его внезапная тяжесть почти сбивает Шейна с ног, но он упирается, удерживает. И после стольких лет попыток найти правильные слова — понять, что сказать в самый важный момент — оказывается, что думать даже не нужно. — Всё хорошо. Твоя семья рядом, — говорит Шейн, крепче прижимая его к себе. — Твой муж рядом. Здесь ты в безопасности.