Право на ошибку: Зона турбулентности

У Шейна и Ани есть чёткое взаимопонимание. А именно: они оба абсолютно согласны в одном — Илья их любимый человек на свете. Когда Клифф и Светлана привозят её, возвращаясь из их дома, Ане требуется ровно тридцать секунд, чтобы прийти к выводу: Шейн совершенно хреново справился с задачей присматривать за её папой. Шейн, честно говоря, не может с этим поспорить. До её появления ему удаётся удерживать мужа на диване. Он не уверен, что именно помогает — усталость ли наконец берёт верх или Илья просто меньше чувствует необходимость держать оборону, когда вокруг столько людей. Но тот дремлет почти до самого момента, когда Аня с радостным визгом прыгает прямо на него. Шейн даже не пытается их разнять. В обычный день Илья и так балует её до невозможности, а сегодня — день, который меньше всего похож на обычный. Шейн оставляет их на диване устраивать свой обнимательный праздник, лишь краем глаза следя, чтобы Аня в приступе восторга не задела его руку, пока пытается вылизать ему всё лицо. На секунду ему приходит в голову мысль: было бы неплохо, если бы она в качестве мести за папу откусила Алексею яйца. А потом мысль делает резкий поворот — и Шейна накрывает тошнотворная волна ужаса, когда он начинает думать, что могло бы случиться, если бы она была дома вместе с ними. Он оставляет их вдвоём, только по дороге чешет Аню за ухом, и идёт на кухню в поисках кофе. На кухне только мама и папа. Они сидят за столом, склонившись над чем-то на её ноутбуке. Когда Шейн входит, оба поднимают головы. На мгновение никто не двигается. Мамины глаза делают тот самый взгляд — быстрый, оценивающий, от головы до ног. Она смотрит так с тех пор, как он был маленьким. Проверяет: нет ли ран, нет ли признаков беды, нет ли чего-то, что нужно срочно исправить. Сейчас — скорее всего, всё сразу. — Привет, малыш, — голос папы осторожный до невозможности. Он чуть разводит руки в стороны — вопрос очевиден. И что-то внутри Шейна ломается. Он быстро кивает, глаза начинает жечь. Потому что у него есть отец, который знает его достаточно хорошо, чтобы понимать: когда Шейн расстроен, он не всегда хочет, чтобы его трогали. И который любит его настолько, что уважает это — даже если сам явно отчаянно хочет обнять. Шейн делает шаг вперёд раньше, чем успевает передумать. Объятие крепкое. Наверное, даже слишком крепкое. Но именно так сильно ему сейчас и нужно. Руки отца обнимают его за плечи, ладонь ложится на затылок, прижимая ближе, и эта надёжная, тёплая тяжесть заставляет у Шейна перехватить горло. — Я так горжусь тобой, — тихо говорит отец. Слова глухо вибрируют у него в груди — как раз там, где к ней прижата щека Шейна. — Чёртовски горжусь. Глаза у Шейна щиплет. Он крепко зажмуривается и сжимает его ещё сильнее. Когда они наконец размыкают объятие, мама уже рядом. Её руки сразу находят его лицо. Она берёт его за щёки, большие пальцы мягко проводят по скулам. В её глазах стоят слёзы, и она притягивает его к себе. Она ниже его ростом — уже с тех пор, как ему исполнилось тринадцать. Но каким-то образом рядом с ней он снова чувствует себя семилетним. В безопасности. Под защитой. Будто пока она его держит, ничто в мире не может до него дотянуться. — В первый раз мой отец ударил меня, мне было… шесть? Семь? — тихо говорит он. — Я даже не помню, что сделал. — Я вас так сильно люблю, — шепчет Шейн. — Я бы его убила, — отвечает мама. В её объятии больше силы, чем Шейн когда-либо замечал раньше. Шейн кивает. Потому что он тоже. Она вздрагивает, потом шмыгает носом, отстраняется и дарит ему кривоватую улыбку. — Я, между прочим, ужасно завидую твоему отцу за то, что он разбил ему лицо. Папа кладёт руку ей на плечо и сжимает. Может, она и завидует. Шейн это понимает. Но после вчерашнего он точно знает: если бы между мамой и Алексеем вспыхнуло хоть какое-то насилие — неважно, кто ударил первым — Илья бы просто сошёл с ума. Уже достаточно плохо, что вмешался сам Шейн. Если бы вмешалась мама… Господи. Его муж и так травмирован до предела. — Я понимаю, — говорит он вместо этого. Потому что он может понимать Илью — и всё равно полностью разделять её желание врезать этому ублюдку. — Мы команда, — говорит она яростно, поглаживая его между лопатками. — Что бы ни было дальше, мы справимся вместе. Все. — Ладно, — выдыхает Шейн. — Да. Ладно. В этот момент открывается входная дверь, и по дому разносится голос Клиффа: — Эй! Куда вам всё это барахло складывать? Шейн высвобождается из объятий и идёт на звук. Клифф и Светлана стоят в прихожей, нагруженные пакетами и коробками. У двери уже лежит ещё целая куча, а через окно видно, что багажник маминой машины всё ещё открыт. — Господи, — говорит Шейн. — Вы сколько всего привезли? — Всё, что смогли придумать, — устало улыбается Светлана. — Скажи честно, у тебя есть хоть одна не скучная вещь? Шейн фыркает. — Да пошла ты. — Нет, серьёзно. — Светлана ставит сумки и начинает рыться в одной из них. — Такое чувство, будто в твоём шкафу взорвался дом престарелых. Клифф бросает свои пакеты на пол. — Кстати, нашли ваши телефоны. Он лезет в карман куртки и достаёт два аппарата — оба мёртвые. Шейн автоматически берёт свой. Экран тёмный. Бесполезный. И он даже не помнит, где его зарядка. — В сумке с туалетными принадлежностями, — говорит Клифф, будто читая его мысли. — У твоей мамы в ящике штук пятнадцать валяется, но решили, что тебе, наверное, захочется свои. — Спасибо. Шейн переворачивает телефон в руках. В углу чехла трещина, которой он раньше не замечал. — А телефон Ильи? — Вот. Клифф поднимает второй. — Отнести ему? — Да… нет, подожди. Шейн замирает. Мысль о том, что Илья сейчас увидит всё, что происходит в его телефоне, заставляет грудь сжаться. — Дай я сначала свой проверю. Он включает его на кухне, пока мама с папой идут помогать разгружать машину. Телефон оживает не сразу. Когда экран наконец загорается, на нём начинают появляться одно уведомление за другим. Пропущенные звонки. Сообщения. Голосовая почта. Цифры растут, пока телефон догоняет всё, что пропустил, пока был мёртв. Пятьдесят три пропущенных звонка от Хейдена. Желудок у Шейна падает вниз. Пятьдесят три. Какого чёрта. Есть и сообщения. Десятки. От Хейдена. От бывших товарищей по команде. От людей, с которыми он не разговаривал годами. Последнее сообщение от Хейдена в превью гласит: «Я, блядь, прямо сейчас сяду в машину, клянусь богом.» Чёрт. Ну конечно. Это уже попало в интернет, да? Память подсовывает картинку с опозданием, словно мозг работает через густой туман. Палец Шейна зависает над именем Хейдена на добрых пять секунд. Потом он нажимает вызов. Телефон гудит два раза. — Шейн? — голос Хейдена срывается на его имени. — Шейн, какого хрена, ты... — Я в порядке, — автоматически говорит Шейн. — Мы оба в порядке. — В порядке? Ты… Господи, Шейн, я тут с ума схожу! Никто не отвечает, твоя мама трубку не берёт, команда ничего не говорит, кроме того, что у вас был «инцидент по месту жительства» и что вы оба... — Хейден. Шейн перебивает его и опирается о кухонную стойку. Свободная рука так сильно сжимает край столешницы, что гранит впивается в ладонь. — Я сказал, всё нормально. На том конце пауза. Шейн слышит дыхание Хейдена. Почти видит, как тот ходит по комнате. — Что случилось? — теперь голос тише. Осторожный. Шейн морщится. Он уже знает, что Хейдену не понравится ответ. — Я не могу говорить. Полиция занимается этим. — Полиция… — Хейден произносит это слово так, будто оно чужое. — Бро... — Всё улажено. Мы в безопасности. Это всё, что я могу сказать. Пауза становится длиннее. — Это было… — Хейден начинает и запинается. — Это потому что вы с Ильёй? Кто-то напал на вас из-за... — Нет. Голос Шейна твёрдый. — Ничего подобного. — Тогда что... — Хейд… Шейн закрывает глаза, сжимает переносицу. — Я не могу. Пока нет. Ладно? Я просто… хотел перезвонить, пока ты реально не сел в машину. — Поздно. Я уже собрался. Глаза Шейна распахиваются. — Что? — Ты думаешь, я буду сидеть и ничего не делать, пока мой лучший друг разбирается с этой хренью? — голос Хейдена повышается. — Я еду. Джей-Джей за рулём. К вечеру будем. — Нет. Слово выходит резче, чем Шейн хотел. Мысль о ещё большем количестве людей вокруг пугает его до чёртиков. Даже если это Хейден. Мысль привести кого-то, кто не понимает, через что они прошли, в пространство Ильи — невыносима. — Попробуй меня остановить. — Я серьёзно. Шейн сильнее сжимает телефон. — Останься в Монреале. Мы… мы правда в порядке. Нам просто нужно немного времени всё разобрать. — Шейн... — Пожалуйста. Отчаяние в собственном голосе удивляет даже его. — Я позвоню через пару дней. Расскажу всё. Но сейчас мне нужно, чтобы ты остался там и не переживал. Тишина на другом конце длится так долго, что Шейн думает — звонок оборвался. Потом Хейден выдыхает. Долго. Неровно. — Вы правда в порядке? — тихо спрашивает он. — Роз тоже? — Да. Шейн сглатывает. — Мы в порядке. Голос Хейдена меняется. — Может, ты не захочешь это слышать, но ребята в полном ахуе. Шейн делает вид, что не понимает. — Какие ребята? — Команда. На том конце шорох — будто Хейден ходит по комнате. И то, что он не поддевает Шейна за этот спектакль, говорит само за себя. — Может, ты ещё не видел, но лига вчера выпустила заявление. Сказали, что осуждают любое насилие и полностью поддерживают тебя и Розанова. Всё очень расплывчато. Очень корпоративно. Желудок Шейна неприятно сжимается. Лига не делает заявлений просто так. И уж точно не использует такие формулировки, если не пытается опередить какую-то историю. Значит, СМИ уже строят версии. Додумывают пробелы слухами и спекуляциями. Чёрт. Ему срочно нужно поговорить с мамой, пока всё не закрутилось ещё сильнее. — И? — спрашивает он, потому что по тону Хейдена понятно: это ещё не всё. — И я, возможно, немного на них наорал, — быстро говорит Хейден. — Сказал кое-что про тебя и Роза. И что им пора перестать быть такими тупыми мудаками. Шейн крепче сжимает телефон. Мысль о том, что его бывшие партнёры по команде вдруг обрели совесть, после всех лет подколок и дерьма, заставляет кровь закипать. — Им правда стыдно, — продолжает Хейден. — Серьёзно. Джей-Джей всё утро орёт в общем чате, чтобы все заткнулись и оставили тебя в покое. Берги мне звонил — рыдал. Реально рыдал, Шейн. Сказал, что не понимал, насколько всё может быть плохо. — Рад за них, — ровно говорит Шейн. — Шейн... — Нет, правда. Голос выходит жёстче, чем он хотел. — Им сейчас стало плохо? Да пошли они. На том конце тишина. — Мне плевать, — продолжает Шейн. Злость оказывается… приятной. Чёткой. Острой. Лучше, чем страх. Лучше, чем усталость. — Справедливо, — тихо говорит Хейден. — Правда? — горько усмехается Шейн. — Потому что если бы я сказал это публично, я бы оказался мудаком. Противным бывшим игроком, который не может отпустить прошлое. — Ты не противный. А даже если бы и был — у тебя есть на это причины. Шейн закрывает глаза. Кухня вдруг кажется слишком маленькой. Стены будто подступают ближе. — Мне нужно идти. — Да. Да, конечно. Хейден делает паузу. — Позвони, когда сможешь. И передай Розу, что я всё ещё считаю его мудаком. — Хейд... — Да шучу я! Он поймёт! Шейн никогда не разберётся в этой странной полу-дружбе, полу-вражде между Ильёй и Хейденом. Но, по крайней мере, они больше не ненавидят друг друга. Уже победа. Когда он заканчивает разговор, пообещав перезвонить позже на неделе, Шейн глубоко вздыхает и готовится услышать самое худшее. Как только мама возвращается на кухню, он спрашивает: — Ладно. Насколько всё плохо? Ей не нужно уточнений. — Первая волна, — говорит она спокойным голосом — тем самым, который она использует, когда очень старается сохранять спокойствие, — была предположениями, что это домашнее насилие. Шейн моргает. — Что? — Скорые у вашего дома. Вы оба ранены. Полиция. — Она загибает пальцы. — Люди сложили… свою версию событий. Домашнее насилие. То есть люди думают, что один из них ранил другого. Что он и Илья… — Я это пресекла, — продолжает мама. — Харрис сразу выпустил заявление через PR-команду Кентавров. Жёсткое опровержение. Чётко сказано, что вы оба — пострадавшие, а не виновники. У Шейна перехватывает горло. Одна только мысль о том, что кто-то может поверить, будто Илья способен причинить ему боль — или, ещё хуже, что он сам мог бы поднять руку на Илью, — вызывает у него физическое отвращение. — Ладно, — хрипло выдавливает он. — Что ещё? Потому что «ещё» всегда есть. — Когда мы отбили версию о домашнем насилии, — говорит мама, и в её голосе появляется едва заметная жёсткость, — история изменилась. На вас напали в собственном доме. Вы оба получили травмы… У прессы осталось всего два варианта, а попытка ограбления не такая уж… сочная версия. До Шейна постепенно доходит. Он складывает её слова с тем, что только что рассказал Хейден. Мысли ворочаются медленно, вязко. Ему отчаянно нужен ещё кофе. — Они думают, что это преступление на почве ненависти. — Да. — У мамы блестят глаза, и она даже не пытается это скрыть. — Сейчас все склоняются к версии, что на вас напали потому, что вы геи. Потому что вы в браке. Преступление на почве ненависти. Вот что, по мнению мира, произошло. Что какой-то фанатик вломился в их дом и избил их из-за того, кого они любят. Это почти смешно. Почти. Потому что правда гораздо сложнее. Грязнее. И рассказать её невозможно, не втянув в это семью Ильи. — Мы ведь не можем сказать, что это не так, — тихо говорит Шейн. Осознание ложится на него тяжёлым грузом. — Нет? Мама слегка склоняет голову. — Мы можем… выбирать, что именно раскрывать. Я уже подготовила заявление. Оно короткое. Мы не подтверждаем и не опровергаем мотив нападения. Просто говорим, что вы оба в безопасности и идёте на поправку, что это не повлияет на начало сезона, и просим уважать вашу частную жизнь, пока полиция разбирается в деле. Шейн кивает. — Публикуй. — Хочешь сначала обсудить это с Ильёй? Он качает головой. Он слишком хорошо знает своего мужа, чтобы путать слова, сказанные в состоянии шока, с тем, что Илье действительно важно. Илья доверяет ему. А значит, Шейн обязан оградить его хотя бы от части этого безумия. Илья и так на пределе. А Шейн — его страховка. Всегда. — Ладно. Лига хочет, чтобы вы оба вернулись на лёд сразу, как только врачи дадут добро, — продолжает мама. — Им нужно показать, что спорт сильнее насилия. Шейну хочется рассмеяться. Лиге плевать на насилие. Их волнуют продажи билетов. Они уже заработали состояние на карьерах Шейна и Ильи — и заработают ещё больше, когда те возьмут Кубок в этом сезоне. А они возьмут. — Хейден сказал, что лига уже выпустила заявление. Губы мамы странно дёргаются — не то гримаса, не то почти оскал. — Его выпустил Роджер Кроуэлл. Шейн моргает. — Что? — Он поддержал вас обоих. Осудил нападение. Призвал к пониманию и принятию всех игроков. Слова не укладываются в голове. Роджер Кроуэлл. Человек, который годами делал жизнь Шейна невыносимой своей едва прикрытой гомофобией. Человек, который давал всем понять, что он думает о «подобном образе жизни». — Ты издеваешься. — Нет. В мамином лице появляется горечь. — Он говорит, что ни один игрок не должен бояться за свою безопасность. Что лига открыта для всех, независимо от… — она чуть морщится, — ну, он прямо этого не говорит, но смысл ясен. Шейн закатывает глаза. Это тот самый человек, которого ему пришлось припугнуть — не шантажировать, как любит говорить Илья, — чтобы тот наконец перестал лезть в их личную жизнь. — Он несёт чушь. — Разумеется, — резко отвечает мама. — Он просто спасает свою шкуру. Хочет заранее оказаться на «правильной стороне», прежде чем всё это взорвётся. — В каком смысле? Мама разворачивает к нему ноутбук. На экране Twitter. И Шейн мгновенно жалеет, что посмотрел. Тренды — сплошная мешанина из хештегов и домыслов. Но один бросается в глаза сразу: #ProtectOurPlayers — Интернет, — говорит мама, и в её голосе звучит почти удовлетворение, — очень зол. Шейн листает ленту. Поток ярости. И в основном — в сторону руководства MLH. Конечно, есть и обычные уроды. Те, кто пишет, что они сами виноваты. Что «так бывает, когда выпячивают свой образ жизни». Шейн пролистывает их, чувствуя, как сводит желудок. Но их… меньше, чем он ожидал. Их перекрывает другое. Официальные заявления. От игроков. От клубов. Его взгляд цепляется за логотип Медведей. Официальный аккаунт команды выложил фотографию Ильи — ещё в старой форме, в момент празднования гола. Он сияет, улыбается своей наглой, самоуверенной улыбкой — одной из любимых улыбок Шейна. Наш бывший капитан Илья Розанов и наш коллега Шейн Холландер имеют нашу полную поддержку. Насилию и ненависти не место в хоккее — и нигде больше. #ProtectOurPlayers Тысячи лайков. Тысячи репостов. Шейн открывает ответы. Игроки Медведей там повсюду. Те, с кем играл Илья. Те, против кого играл сам Шейн. Все пишут одно и то же. Поддержка. Среди последних сообщений — пост от Клиффа: Ох капитан, мой капитан. Никаких догадок. Никаких сплетен. Просто напоминание миру, что дружба существует и за пределами льда, даже если Илья больше не играет за эту команду. — Листай дальше, — тихо говорит мама. Шейн листает. Ответ Скотта Хантера написан прямо под официальным заявлением лиги. То, что произошло с Шейном Холландером и Ильёй Розановым, недопустимо. Каждый игрок в этой лиге должен чувствовать себя в безопасности. В собственном доме. На аренах. И если лига не может это гарантировать — значит, нам пора серьёзно поговорить о том, что мы делаем не так. У Шейна слегка темнеет в глазах, и он хватается за край стола. Вот что происходит, когда ты публичный человек. Твоя жизнь становится историей, которую рассказывают другие. Они берут то, что считают фактами, и лепят из этого сюжет, удобный для себя. Иногда это мерзкие сплетни. Иногда — искренняя поддержка. Иногда — попытка использовать твою травму, чтобы доказать свою правоту, даже если эта правота на самом деле правильная. Шейн не уверен, что из этого хуже. — Чёрт… У Харриса сейчас, должно быть, инфаркт, — говорит он, потому что это единственная мысль, за которую можно уцепиться, не сойдя с ума. Мама тихо смеётся. — Да всё с ним нормально. Сейчас он занят тем, что удерживает твоих парней от драки с Монреалем. Похоже, они уверены, что виноваты именно те. — Отлично, — кивает Шейн, чувствуя себя странно оторванным от собственного тела. — Тогда… я, пожалуй, пойду покупать дом. А ты, если можешь… — он беспомощно машет рукой в сторону ноутбука, — постарайся как можно дольше держать Алексея вне этой истории. Мамино лицо смягчается. Она тянется через стол и сжимает его руку. — Я разберусь. Иди. — Спасибо. Он имеет в виду всё сразу. Заявления. Юристов. То, как она строит вокруг них защитные стены. И просто то, что она рядом. Что она их любит. Он клянётся себе, что никогда не будет принимать это как должное. Телефон всё ещё в его руке. Ему стоило бы поставить на зарядку и телефон Ильи. Хотя бы включить его и посмотреть, какой ад там сейчас творится. Но ноги сами несут его в гостиную. Групповой чат Кентавров разрывается от сообщений с тех пор, как телефон снова включился. Шейн быстро пролистывает. Беспокойство. Предложения помощи. Завуалированные угрозы в адрес того, кто на них напал. Затем длинный и изобретательный поток с общим содержанием «пошли нахер, Вояджеры». После этого — бурное обсуждение плана приехать к ним всем составом. Который обрывается только тогда, когда Буд пишет сообщение от тренера: всем успокоиться к чёртовой матери. Шейн быстро печатает: Мы в порядке. Скоро вернёмся к тренировкам. Спасибо, что прикрываете нас. Это звучит жалко. Но больше у него сейчас ничего нет. Ответы начинают сыпаться сразу. Он глушит телефон и убирает его в карман. В гостиной тихо. Илья лежит на диване, вытянувшись во весь рост. Аня развалилась у него на груди, уткнувшись мордой под подбородок. Здоровая рука Ильи лежит на её спине, пальцы утонули в густой шерсти. Глаза закрыты. Он не спит. Но рядом с Аней он хотя бы немного спокоен. Когда Шейн входит, её хвост один раз глухо стукает по дивану. Но она не двигается. Умная девочка. Она знает, где сейчас нужнее всего. Шейн подходит и опускается рядом на диван. Места на троих почти нет. Но ему плевать. Сейчас ему важно только одно — быть ближе. Илья открывает глаза. Смотрит на лицо Шейна, внимательно, ищуще. И что бы он там ни увидел — в его выражении что-то меняется. — Иди сюда, — тихо говорит Илья и двигает здоровой рукой, освобождая место. Нет. Шейну нужно… чёрт. Что-то другое. Ему нужно дать, а не брать. Быть тем, на кого Илья может опереться. — Вообще-то… — говорит Шейн, и голос выходит хриплым. — Можешь… ты подойти сюда? Илья чуть хмурится. — Что? — Я… — Шейн замолкает, сглатывает. — Я хочу… подержать тебя. Немного. Недоумение на лице Ильи смягчается. И это почему-то причиняет боль. Потому что Илья всегда держит его. Всегда знает, что нужно Шейну, раньше, чем тот сам может это сформулировать. Якорь. Тихая гавань. Опора, которая не даёт ему сорваться. — Хорошо, — тихо говорит Илья. Он осторожно шевелится, стараясь не потревожить Аню, которая недовольно ворчит. — Слезай, — говорит он ей, а дальше следует поток русских слов, которые, Шейн уверен, вообще словами не являются — просто мягкое бессмысленное сюсюканье. Аня нехотя сползает с него, один раз обходит диван по кругу и устраивается у их ног, тяжело вздыхая. Шейн подвигается в угол дивана и разводит колени, освобождая место. Живот тут же болезненно тянет — синяк протестует против движения. Он игнорирует это. Сейчас важнее другое. Илья осторожно устраивается между его ног, словно до конца не уверен, чего именно хочет Шейн. Его спина ложится на грудь Шейна. Голова устраивается под его подбородком. Руки Шейна сразу же обнимают его. Непривычно. Плечи у Ильи шире, и Шейну приходится чуть изменить хват. Но когда он наконец находит удобное положение, когда весь вес Ильи опускается на него… В груди что-то наконец отпускает. Вот. Вот что ему было нужно. Свободной рукой он запускает пальцы в волосы Ильи, медленно перебирая золотистые кудри. Другой рукой обнимает его за грудь, притягивая ближе. Шейн утыкается лицом в его шею и просто дышит. Илья замирает. Секунды на три. А потом буквально тает. Напряжение уходит постепенно. Сначала опускаются плечи. Потом его голова откидывается назад, на ключицу Шейна. И наконец всё тело становится тяжёлым и расслабленным — так Шейн видел его всего пару раз. Когда Илья совершенно вымотан. Когда он наконец позволяет себе перестать держаться. — Любовь моя… — шепчет Илья, и голос у него ломается. — Эй, — тихо отвечает Шейн, продолжая перебирать его волосы. — Тебе надо поспать. — Я в порядке, — автоматически говорит Илья. Но слова слегка смазываются. Шейн смотрит вниз. Аня наблюдает за ними с тем самым вниманием, которое появляется у неё, когда она понимает: что-то не так. Уши насторожены. Глаза следят за ними обоими. Словно она ждёт команды. — Аня на посту, — тихо говорит Шейн, осторожно распутывая узелок волос у виска Ильи. — Она присмотрит. Илья снова напрягается. Но не так, как раньше. Скорее… настороженно. Как будто он действительно обдумывает это, а не отказывается по привычке. — Шейн… — Пожалуйста. Слово звучит куда более умоляюще, чем он хотел. Его рука на секунду замирает в волосах Ильи, потом снова начинает медленно двигаться. — Ты не спал всю ночь. Из-за меня, подсказывает ему собственная мысль. Илья не спал, наблюдая за тем, как Шейн дышит. Следил, чтобы с ним всё было в порядке. Охранял человека, который уже доказал, что не смог защитить себя, когда это было нужно. Который пообещал разбудить его, если что-то случится. И солгал… Может, поэтому Илья и не может уснуть. Может, потому что Шейн держит его сейчас в своих объятиях. Потому что Илья знает, что произошло на их кухне. Знает, что Шейн тогда замер, а не стал драться. Может, именно поэтому всё стало только хуже. И Илья просто не может позволить себе расслабиться. Чувство вины отдаёт на языке металлическим привкусом — как медь. — Я нормально спал прошлой ночью, — тихо бормочет Илья, хотя веки у него уже тяжелеют. — Врун, — мягко говорит Шейн. Его большой палец обводит край ушной раковины. — Ты вообще не спал. — Не всю ночь. — Почти всю. Шейн чуть двигается, поправляя хват, чтобы Илье было удобнее лежать у него на груди. Синяк на животе тут же болезненно отзывается, но он игнорирует это. — Тебе нужно поспать сейчас. Илья долго молчит. Его дыхание уже начинает выравниваться, тело становится тяжелее в руках Шейна. Но где-то глубоко внутри всё ещё остаётся сопротивление — какая-то часть его упорно пытается не заснуть. — А если… — начинает Илья и обрывает себя. Рука Шейна замирает в его волосах. — Если что? — Ничего, — тихо говорит Илья. — Глупость. — Всё равно скажи. Ещё одна пауза. Дольше предыдущей. Шейн чувствует биение его сердца у себя под рукой — слишком быстрое — и у него щемит в груди от того, как сильно он хочет сделать всё это легче для него. — А если мне приснится кошмар? — наконец говорит Илья. Слова выходят медленно, будто ему приходится проталкивать их сквозь зубы. — И я… сделаю тебе больно. У Шейна сжимается горло. Его руки автоматически крепче обнимают Илью, притягивая ближе. — Не сделаешь. Не сможешь. — Ты этого не знаешь. Повреждённая рука Ильи чуть двигается, бинты тихо шуршат о рукав Шейна. Через пару часов придёт Терри — поменяет повязку, осмотрит их обоих. Но до этого Илье нужно поспать. Мысль о том, что он лежит без сна из-за этого страха — боится того, что может сделать во сне его собственное подсознание, — заставляет Шейна едва не заорать от бессилия. — Тогда мы с этим разберёмся, — тихо говорит он. — Если тебе приснится кошмар, Аня тебя разбудит. Правда, Аня? Услышав своё имя, Аня поднимает уши. Она шевелится, перебирается с пола на диван и аккуратно устраивается вдоль ног Ильи. Её вес тёплый и надёжный — живая преграда между ними и любой тьмой, которая может прийти. — Видишь? — Шейн снова запускает пальцы в волосы Ильи. — Она нас охраняет. Илья ничего не отвечает. Но его тело становится ещё тяжелее. Дыхание углубляется, замедляется — и Шейн чувствует тот самый момент, когда сопротивление наконец ломается. — Только ненадолго… — шепчет Илья. Его почти не слышно. — Сколько тебе нужно, — тихо отвечает Шейн и касается губами его виска. — Я держу тебя. Это занимает, наверное, минут пять. Пять минут, в течение которых пальцы Шейна медленно перебирают его волосы, пока вокруг остаются только тепло и ровное дыхание. Переход происходит постепенно: каждый выдох длиннее предыдущего. Пока наконец тело Ильи полностью не расслабляется. Шейн продолжает держать его и наблюдает, как разглаживается его лицо. Напряжение уходит из челюсти, из уголков глаз, из линии плеч. Во сне Илья выглядит моложе. Беззащитнее — так, как он никогда не позволяет себе выглядеть, когда бодрствует. Рука Шейна не останавливается. Он продолжает медленно перебирать его волосы, поддерживая ровный, убаюкивающий ритм. Потому что если он остановится — Илья может проснуться. Может снова вспомнить все причины, по которым ему нельзя спать. Может вернуться к той мучительной настороженности, которая уже несколько часов гложет его изнутри. Аня шевелится и кладёт голову на бедро Ильи. Её глаза открыты. Она смотрит на Шейна с той странной внимательностью, будто прекрасно понимает, что происходит. Хорошо. Она будет караулить. Предупредит, если что-то изменится. Телефон лежит у Шейна в кармане. Он чувствует его там — тяжёлый, настойчивый. Наверняка всё ещё разрывается от сообщений, которые нужно прочитать. На которые нужно ответить. Но чтобы достать его, нужно пошевелиться. А если он пошевелится — Илья может проснуться. А этого нельзя допустить. …Но мозг Шейна уже работает. Он перебирает список дел. Всё, что нужно срочно решить. Всё, что развалится, если кто-то не возьмёт это под контроль. Очень медленно, очень осторожно Шейн убирает руку из волос Ильи и тянется к карману. Пальцы обхватывают телефон. Он вытаскивает его с той аккуратностью, с какой обычно обезвреживают бомбы. Илья не шевелится. Дыхание остаётся ровным и глубоким, тело по-прежнему тяжело лежит на груди Шейна. Шейн разблокирует экран. Яркость убрана почти до нуля, чтобы не тревожить спящего у него на руках человека. Он открывает заметки. Долго смотрит на пустую страницу. А потом начинает печатать. СРОЧНО: Позвонить Галине. Записаться на экстренную сессию. Для нас обоих. Как можно скорее. Повторный осмотр у Терри — когда снимать швы у Ильи, сроки допуска к тренировкам. Протоколы безопасности — обсудить с командой Уэбба, внедрить немедленно. НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ: Согласовать с мамой официальное заявление для прессы. Юристы — что мы можем говорить публично? сроки? Страховая — заявление о повреждениях дома. Организовать клининг дома. Перенаправить почту на адрес родителей. Отменить или перенести все встречи, назначенные дома. Шейн на секунду поднимает взгляд на лицо Ильи. Спит. Хорошо. Он продолжает печатать. ДЕЛА КОМАНДЫ: Связаться с тренером — распределение обязанностей во время восстановления Ильи. Возможно, скоординироваться с Будом? Пересмотреть расписание тренировок — могу взять часть ледового времени Ильи для отработки схем. Командные собрания — предложить вести разборы матчей. Работа с прессой — взять больше интервью на себя, чтобы снять давление с Ильи. Мораль команды, вероятно, в жопе — устроить вечер кино? Заметки быстро заполняются строчка за строчкой. Шейн словно выливает всё из головы — каждая мысль, каждый пункт наконец получает своё место. ПОИСК ДОМА — ТРЕБОВАНИЯ: Связаться с риелтором — только НЕ Keele & Co, к чёрту их. Может, Чарли? Требования: закрытый посёлок, охрана, возможно безопасная комната; минимум 5 спален; БОЛЬШОЙ гараж; бильярд; тренажёрный зал. Сроки: переехать до начала тренировок. Возможно временное жильё. Хранение вещей из нынешнего дома (возвращаться туда нельзя. Пока. Может, никогда). Бюджет: любой ценой. Палец замирает над экраном. Список уже огромный, растянулся на несколько страниц. Но есть ещё. Всегда есть ещё. АНЯ: Осмотр у ветеринара (убедиться, что стресс на неё не повлиял). Обновить данные микрочипа после переезда. Дополнительная дрессировка? защитное поведение? Сохранять привычный распорядок. Поменять адрес доставки корма. ИЛЬЯ — НАБЛЮДЕНИЕ: Качество сна. Питание (и так хреновое, под действием стресса станет хуже). Приём лекарств. Болевой порог — следить, чтобы не занижал. Кошмары (неизбежны — нужен план). Сеансы у Галины — убедиться, что он действительно говорит, а не уходит от темы; возможно увеличить частоту. Потребность в физическом контакте (больше обычного? по-другому?) Следить за признаками депрессивного эпизода. МЕДИКАМЕНТЫ. Палец Шейна снова зависает над экраном. Потом он создаёт новый раздел. Живот неприятно скручивает, когда он печатает заголовок. АЛЕКСЕЙ: Консультация с юристом — запретительный ордер? запрет на контакты? Вероятность тюремного срока (спросить у адвоката). Возможна ли депортация? Полный разрыв контакта — заблокировать номера, соцсети, всё. Подготовить ответы для прессы на тему «примирения в семье». Ответ: ни хрена. Под пальцами появляется ещё один раздел. ИРА: Ограничить контакт — только при мне. Никаких звонков или встреч с Ильёй без меня. Чётко обозначить границы. Следить за эмоциональным состоянием Ильи после каждого контакта. Горечь в груди разрастается. Ему не положено ненавидеть чёртова ребёнка, но трудно не ненавидеть того, кто говорит его мужу, что он монстр, и желает ему сдохнуть. Как ни выстраивай логику, как ни пытайся это оправдать — всё равно не выходит. КАТЯ: Время и место прибытия (Саша координирует?) Временное жильё. Держать подальше от И. Долгосрочный план — Москва безопасна? Его палец замирает. Если попытаться быть добрым. Если попытаться быть таким, как его муж… Ире двенадцать. Она уже прошла через ад, а теперь её мир окончательно разваливается. Она заслуживает поддержки. Заслуживает помощи. Но Шейн не может позволить Илье взять это на себя сейчас. Не может позволить ему впитать ещё чью-то боль, когда он едва удерживает собственную жизнь от распада. Решение формируется медленно — из обрывков разговоров о фонде. О наследии Ирины. О способах помогать людям так, чтобы это не становилось личным. ФОНД ИРИНЫ: Обсудить с И. международную студенческую стипендию. Ира сможет подать заявку после переезда. Настоящая стипендия, а не подачка. Покрывает тренировки, экипировку, взносы за соревнования. Создаёт дистанцию между помощью и семейным долгом. Это не идеально. Ничто в этой ситуации не идеально. Но так Ира получит поддержку, не перекладывая груз на плечи Ильи. Не делая его ответственным за то, чтобы чинить ещё одну жизнь, которую разрушил его брат. Шейн знает: Илья отдаст ей всё, что она попросит. Даже сейчас. Он продолжает печатать. Появляется новый раздел. САША: Поблагодарить (как следует, когда смогу соображать). Обозначить границы — психическое состояние И. Спросить, как у него дела с собственным отцом. Возможная долгосрочная дружба? (надо разобраться). Последняя строка мигает на экране. И Шейн не совсем понимает, что об этом думает. Саша спас Илью. Дважды. Задействовал услуги и связи, которые, вероятно, стоят больше, чем Шейн способен даже представить. Но он также тот человек, который подпитывает худшие импульсы Ильи и... Илья слегка шевелится у него на груди. Из горла вырывается тихий звук. Шейн мгновенно кладёт телефон на подлокотник дивана. Его рука тут же возвращается в волосы Ильи — пальцы снова начинают мягко перебирать светлые кудри. Другой рукой он по-прежнему обнимает его за грудь, медленно водя большим пальцем кругами по рёбрам через ткань футболки. — Тшш, — тихо шепчет Шейн. — Всё хорошо. Илья снова расслабляется. Его дыхание выравнивается. Шейн внимательно смотрит на его лицо, выискивая признаки тревоги. Морщинка между бровями разглаживается. Хорошо. Не кошмар. Просто тело перестраивается… может быть, ищет подтверждение, что всё в порядке. Шейн продолжает движение — пальцы медленно перебирают волосы Ильи в том ритме, который всегда его успокаивает. Список подождёт. Всё подождёт. Аня наблюдает за ним. Её тёмные глаза следят за каждым движением. Она слегка двигается, плотнее прижимаясь к ногам Ильи. Шейн кивает ей. Молодец, девочка. Грей его. Дом вокруг них тихий. Из кухни доносятся приглушённые голоса — обычные звуки людей, которые просто живут, разговаривают, двигаются по дому. А мир Шейна сузился до одного: вес Ильи у него на груди и ровное движение его дыхания. Рука Шейна движется медленно и однообразно. От виска к макушке. Пальцы скользят по волосам — и обратно. Снова и снова. Движение почти медитативное. Оно успокаивает Шейна не меньше, чем Илью. Живот ноет — там, где расползается синяк. Поза для него не лучшая: вес Ильи давит на больное место. Но Шейну всё равно. Ему сейчас плевать на всё, кроме того, чтобы Илья оставался именно здесь. И то, что Илья позволяет ему это, несмотря на травму, говорит само за себя. Лицо Ильи внезапно дёргается. Веки дрожат. Под ними быстрые движения глаз. Чёрт. Начинается. Пальцы Шейна сильнее сжимаются в его волосах — давление теперь осознанное. — Я рядом, — тихо говорит он. Другая ладонь ложится Илье на грудь, прямо поверх сердца. — Ты в безопасности. Дыхание Ильи учащается. Его тело постепенно напрягается — мышцы собираются, готовясь к тому, что сейчас подбросит ему подсознание. Шейн прижимается губами к его виску. — Никто тебя не тронет. Я здесь. Похоже, сон набирает силу: челюсть Ильи сжимается, из горла вырывается тихий звук. Не слово. Скорее протест — как будто его спящий разум пытается что-то сказать. — Эй. Рука Шейна скользит к его челюсти. Ладонь обхватывает её, большой палец проводит по скуле. Прикосновение достаточно ощутимое, чтобы пробиться даже сквозь сон. — Вернись ко мне. Голова Ильи чуть поворачивается в сторону руки, словно сама ищет это прикосновение. Дыхание всё ещё слишком быстрое, но движение — инстинктивное. Шейн — безопасное место. Шейн — якорь. — Вот так, — тихо говорит он. — Слушай мой голос. Большой палец снова и снова проводит по той же линии на его щеке. Аня у их ног шевелится и поднимает голову. Теперь она следит за Ильёй — настороженно, готовая вмешаться. Веки Ильи снова дрожат. Под ними заметно быстрое движение глаз. Что бы он ни видел — это достаточно плохо, чтобы всё его тело застыло камнем у Шейна на груди. — Илья. Теперь Шейн произносит его имя твёрже. Его рука ложится на затылок Ильи, пальцы вдавливаются в мышцы у основания шеи. — Ты в безопасности. Ты со мной. Никто тебя не тронет. Напряжение ломается. Илья тяжело оседает назад, в его объятия — кошмар отпускает. Дыхание постепенно выравнивается. Пульс под ладонью Шейна замедляется. Шейн не останавливается. Пальцы продолжают работать у него на шее — мягко надавливая и отпуская. Другая рука возвращается к волосам. Ритм почти гипнотический. Он убаюкивает Шейна почти так же, как Илью. — Вот так, — тихо бормочет он. — Всё хорошо. Лицо Ильи снова разглаживается. Морщинка между бровями исчезает. Челюсть расслабляется. Шейн наблюдает, как его муж снова проваливается в глубокий сон. И что-то внутри его сердца трескается ещё сильнее. Вот к чему всё сводится. Все списки в телефоне. Все планы, протоколы и сценарии. Ничто из этого не важно так, как это. Сделать так, чтобы Илья был в безопасности. Чтобы он оставался целым. Чтобы мог спать без страха. У Шейна сжимается горло. Его рука замирает в волосах Ильи на секунду — и снова начинает двигаться. Он это исправит. Не только всё срочное. Не только безопасность, новый дом и заявления для прессы. Всё. Каждый сломанный кусок детства Ильи, который до сих пор кровоточит в их настоящем. Каждый кошмар. Каждый приступ ужаса. Каждый инстинкт, который шепчет ему, что он недостоин, что он проваливается, что он не способен защитить тех, кого любит. Шейн всё это исправит. Или сожжёт к чёртовой матери весь мир, пытаясь это сделать.