Право на ошибку: Зона турбулентности

В раздевалке, возможно, никогда не было настолько людно — и при этом так, блядь, тихо. Шейн кожей чувствует, как на них устремляются сорок пар глаз. Привычный запах пота и дезодоранта вдруг бьёт странно — скручивает желудок. Он был в таких комнатах тысячи раз. Здесь должно быть… нормально. Безопасно. Нормально — да. А вот безопасно ли — он пока не уверен. Рука сама находит впадину у поясницы Ильи — прикосновение, нужное ему самому не меньше, чем Илье. Под ладонью тот выпрямляется, расправляет плечи — так он всегда делает перед «выходом на лёд». Перед тем, как надеть маску капитана и сделать вид, что всё в порядке. Вот только они договорились. Хватит притворяться. Тренер Вибе стоит у доски, скрестив руки, лицо — как закрытая книга. Рядом — ассистенты, молчаливой стеной. Команда заполнила лавки, тесно, плечом к плечу — будто никто не хотел пропустить и слова. Трой зажат между Будом и Хаасом. Новички прижались к задней стене, словно надеются слиться с бетоном, прячась за Дайкстрой и Хейзом. — Итак, — начинает Илья, и его голос чётко разносится в тишине. — У вас есть вопросы. Никто не отвечает. Тишина тянется, вязкая и тяжёлая, пока Буд не прочищает горло. — Кэп, ты не обязан... — Обязаны, — отрезает Илья с такой уверенностью, что спорить бессмысленно. — Вы должны знать, что произошло. Настоящую версию. Не ту, что вы прочитали в этой дурацкой желтушной помойке. Он ловит взгляд Шейна — как будто спрашивает: точно? Это ведь то, чего они оба не хотят делать, но понимают — надо. Шейн ещё не до конца разобрался в этих ребятах, но Илья им доверяет. Они помогли с домом, стараются держать дистанцию и при этом поддерживать. Это, чёрт возьми, многое значит. — Мой брат пришёл к нам домой, — говорит Илья, и слова падают в тишину, как камни в воду. — Ему нужны были деньги. Много денег. Он пытался нас шантажировать. Трой подаётся вперёд. — Твой брат? — Да. — Лицо Ильи не меняется. — Он… если выражаться вежливо… тот ещё мудак. И ещё он умудрился связаться с русской мафией. Что, как правило, плохая идея. В комнате становится ещё тише — если это вообще возможно. Шейн слышит чьё-то прерывистое дыхание. Да, вслух это звучит не лучше, чем в первый раз. — Так что да. Был небольшой инцидент... — Тебя пырнули ножом, — сухо вставляет Шейн. Он не позволит Илье это замять. — В новостях пишут, что это порез, а не ножевое ранение. В гугле тоже — бурчит Илья. — Гугл может отсосать. Это почти выбивает Илью из колеи, но он быстро собирается, прочищает горло и продолжает, будто не замечает, как на лицах вокруг растёт ужас. — В общем, да. Всё было… довольно драматично. Его, скорее всего, депортируют, и если у него есть хоть капля мозгов, он уедет в Сербию, как все разумные изгнанники. — Он смотрит на часы. — У вас одна минута на вопросы. Ну… это оказалось куда более по делу, чем ожидалось. Как ни странно, руку поднимает Хаас — будто они всё ещё в школе. И, что совсем не странно, Илья кивает ему с царственным спокойствием учителя. — Да? — Вы… вы в порядке? — Хаас морщится. — Ну, то есть, очевидно, не в порядке. Вы, блин… в безопасности хотя бы? Похоже, это не тот вопрос, который Илья ожидал. Он открывает рот. Закрывает. — Да, — отвечает за него Шейн. — Дом очень помог. Спасибо. Серьёзно. Он смотрит на Буда — тот кивает в ответ. Единственный, кому они рассказали всё заранее. Шейн не мог просто так принять помощь, не предупредив о рисках. — Всё, что понадобится, — говорит Буд серьёзно. — Следующий вопрос, — подталкивает Илья. Никто не спрашивает. Только Трой тяжело вздыхает и поворачивается к Вибе. — Думаю, пора переходить к плану Б, — бормочет он. Илья приподнимает бровь. — План Б — это? — Вообще-то это был план А, — вставляет Буд. — Но мы решили быть практичнее и всё такое, поэтому отложили… но, блядь. Дайкстра быстро кивает. — Да, точно план Б. Половина команды оборачивается к тренеру с надеждой. Шейн, уже слегка настороженный, смотрит на Илью. Тот пожимает плечами. Вибе тяжело вздыхает — так, будто прекрасно знает, что сейчас будет, и, возможно, сам в этом замешан. — Ладно. Но если кто-то обоссытся — убирать будете сами. — Никто не обоссытся, — заявляет Буд, уже вставая. Шейн пытается понять, что происходит. — Что за херня этот ваш план Б? Но раздевалка уже приходит в движение. Половина команды поднимается, Трой на ходу бросает им ободряющий взгляд и исчезает за дверью. Рука Ильи находит руку Шейна, пальцы переплетаются. — Я понятия не имею, что происходит. — Отлично. Значит, я не один такой. Оставшиеся игроки ерзают на скамейках, воздух будто потрескивает от напряжения. Кто-то ухмыляется. Даже не один. Новички выглядят растерянными, но полными надежды, а Хаас едва не подпрыгивает на месте. — Нам стоит волноваться? — спрашивает Шейн. — Нет, — отвечает Дайкстра, но его улыбка говорит об обратном. Дверь распахивается. Сначала входит Буд. Потом Трой. Потом Харрис. И... — Дааа, — выдыхает Илья. Щенки. До хрена щенков. Похоже, лабрадоры — клубок шерсти, лап и безумного энтузиазма. У Троя в руках сразу трое. У Харриса — ещё двое. Следом появляется Хейз с остальными, а замыкает процессию Чирон, хвост у него виляет так, что ходит ходуном вся задняя часть. — План Б, — объявляет Трой, опуская щенков на пол. Они тут же разбегаются. Один несётся к ногам Ильи. Другой запинается о собственные лапы и врезается мордой в кроссовок Шейна. Третий обнаруживает лавку, пытается на неё забраться, с треском проваливается… и пробует снова. — Какого хуя… — выдыхает Шейн. Не самый изящный жест, но, честно, заслуженно. Илья издаёт звук чистого, неподдельного восторга. Его рука выскальзывает из руки Шейна — и он уже на коленях на мерзком полу раздевалки, будто забыл всё, что ему говорил Терри про «не перенапрягаться». — Привет, — говорит Илья щенку у себя на коленях, голос густой, тёплый. — Привет, малыш. Ты такой мягкий. Щенок в ответ пытается съесть его футболку. Чирон подходит более солидно, утыкается огромной головой в плечо Ильи. Тот тут же обнимает его здоровой рукой, зарывается лицом в шерсть, пока щенки продолжают штурм. — Это и есть план Б? — выдавливает Шейн, чувствуя, как сжимается горло. — Научно доказанное средство от стресса, — серьёзно говорит Трой. — И они, блядь, очень милые. Лицо Ильи полностью меняется. Маска, которую он держал с самого входа, рассыпается. На её месте — чистая, открытая радость, от которой у Шейна ноет в груди. Глаза блестят, улыбка на пол лица, и он уже подхватывает щенка здоровой рукой. — Шейн, — зовёт Илья, поднимая щенка, как Кубок Стэнли. — Шейн, смотри. Смотри на него. Он идеален. Язык у щенка вываливается набок, уши болтаются, и да — ладно, он объективно чертовски милый. Шейн опускается рядом на колени — стоять как-то неправильно, когда твой муж переживает религиозный опыт с собакой. — Вижу, — говорит он и тянется рукой… которую тут же захватывают игривой пастью. — Это твоя семья? — спрашивает Илья у Чирона с полной серьёзностью человека, который ждёт ответа. — Ты, должно быть, очень гордый папа! — Временный опекун, — усмехается Харрис, пытаясь отцепить одного щенка от рукава. — Они у нас на передержке. Но он явно проникся. Илья кивает. — Да, ты очень хороший и ответственный мальчик, — говорит он Чирону, который виляет хвостом, будто всё понимает. — Нам нужно больше щенков, Шейн. — Ага… Шейн поднимается на ноги, колени ноют от холодного бетона. Внизу Илья уже погребён под половиной команды и всеми щенками. У Троя один карабкается на голову. Дайкстра превращён в детскую площадку. Даже новички отлипли от стены и влезли в этот хаос. Илья смеётся. По-настоящему — ярко, открыто, без защиты. Шейн не слышал такого смеха с тех пор, как всё пошло по пизде. Один щенок развалился у него на коленях, второй карабкается по груди, как пушистый альпинист. Чирон наблюдает с достоинством патриарха, пока его «дети» творят полный бардак. Это, блядь, красиво. Чья-то рука ложится Шейну на плечо. — Эй, Холли… есть минутка? Шейн оборачивается — рядом стоит Буд, лицо осторожное. Остальной тренерский штаб уже ушёл — дали им пространство, а визг и лай щенков создают идеальный шумовой фон. — Да, давай. В коридоре тише. Шейн всё ещё слышит хаос из раздевалки — смех, тявканье, чей-то крик про лужу — но глухо, и плечи чуть расслабляются. Буд прислоняется к стене, скрестив руки. Не агрессивно. Просто ждёт. — Что такое? — спрашивает Шейн, хотя прекрасно знает. — Просто проверяю, как ты. — Мы в порядке. — Да? — Буд приподнимает бровь. — Илье лучше, — говорит Шейн, и это правда. — Он спал ночью. И позавтракал без угроз — уже прогресс. Док говорит, рука заживает нормально, без инфекции, так что, надеюсь, к предсезонке он вернётся к тренировкам. С домом всё хорошо, охрана... — Шейн. Шейн замолкает. Буд смотрит на него с выражением между улыбкой и лёгким раздражением. — Это отлично, — медленно говорит он. — Рад, что у Рози всё налаживается. Но я спрашиваю не про него. Шейн зависает. — Что? — Я про тебя. Мозг Шейна будто спотыкается. — Я в порядке. — Ага. — Уголок рта Буда дёргается. — А я, значит, королева Англии. — Я правда, — упрямо говорит Шейн, чувствуя, как жар поднимается к шее. — Мы справляемся. — «Мы» — это двое, — спокойно замечает Буд. — А я спрашиваю про тебя одного. Как ты? Коридор вдруг становится тесным. Кожа покалывает — от внимания, от того, что его видят, а он не знает, как это отбить. — Почему все продолжают меня об этом спрашивать? — Потому что ты тоже в дерьме, — пожимает плечами Буд, как будто это очевидно. — Я понимаю, Рози сейчас хреново, но у него есть самый хладнокровный, упёртый ублюдок во всей лиге, который разруливает всё за него. И, может, я тебя не так давно знаю, но я точно знаю — ты его любишь. А значит, ты не хочешь грузить его ещё и своими проблемами. Я прав? — Я в порядке, — повторяет Шейн. И, чёрт, ему бы придумать что-то получше, чем эта заезженная пластинка. — Холландер, — голос Буда становится тише. — Я не пытаюсь наехать. Просто… моя работа — следить за командой. За всей командой. Челюсть Шейна сжимается. Автоматическая отмазка уже вертится на языке — я же сказал, всё нормально, мы справляемся, мне не нужно… — но так и не вырывается. Она умирает раньше, чем оформляется в слова. Буд смотрит на него не с жалостью. Даже не совсем с сочувствием. Просто… с беспокойством. Как будто Шейн ему правда небезразличен — не из-за командной политики, а сам по себе. Странно. Шейн к такому не привык. Особенно от людей, которых он знает только по игровым видео и предсезонным собраниям. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, — наконец признаётся он. — Правду было бы неплохо. Шейн коротко смеётся — слишком резко, с надломом. — Я хочу вернуться к работе. Хочу, чтобы всё снова стало нормально. Он замолкает, сглатывает. Руки дрожат, и он прячет их в карманы. Буд долго молчит. Где-то в раздевалке кто-то орёт, что щенок украл ботинок, и раздаётся взрыв смеха. Эта обыденность царапает Шейну нервы. — Да, понимаю, — наконец говорит Буд. — Ладно. Тогда вот что будет. После нескольких дней этих мягких, сочувственных, но ни хрена не верящих взглядов такая прямота выбивает из колеи. — В смысле? — Разберись со своим дерьмом у Терри и запишись к одному из мозгоправов. — Буд отлипает от стены, опускает руки. — А повседневку мы с тобой потянем вдвоём, пока он не вернётся на лёд. Я уже обсудил с тренером: временно спихнём его на ассистентов. Пусть грузят его видеоповторами, пока не дадут зелёный свет. Шейн криво усмехается. — Я думал, ты за меня переживаешь. А теперь хочешь, чтобы я две недели выживал с ним, пока он на скамейке и ему нельзя двигаться? Улыбка Буда становится острее. — Я сказал, что переживаю за тебя, а не что собираюсь облегчать тебе жизнь. — Он хлопает Шейна по плечу. — К тому же ты его муж. Сам подписался на это дерьмо. Мы поможем. Если начнёт выёбываться — подтянем тяжёлую артиллерию. Шейн приподнимает бровь. Если щенки — это план Б, ему даже немного страшно, что у Буда считается «тяжёлой артиллерией». — Хаас, — смеётся Буд. — Рози как-то на него прикрикнул — оба потом так расстроились, что тренер выгнал их есть мороженое. Единственный человек на планете, с кем он не устраивает словесных войн. Так что да… если что, надавим. Мы тебя прикроем. Такая лёгкость — будто он предлагает подстраховать на жиме, а не добровольно берётся пережить с Ильёй две недели вынужденного бездействия — немного, блядь, безумна. — Ты не обязан. — Знаю. — Буд пожимает плечами. — Но всё равно сделаю. Работа такая. Шейн смотрит на него. Пытается найти подвох, скрытый мотив, хоть что-то, объясняющее, почему почти незнакомый человек предлагает ему помощь. Не находит ничего. — Почему? — вырывается у него. Буд морщит лоб. — В смысле? — Почему тебе не похуй? — Шейн сжимает кулаки в карманах так, что ногти впиваются в ладони. — Ты меня почти не знаешь. Мы даже ни одной игры вместе не сыграли. А ты… что, предлагаешь нянчиться с моим мужем, чтобы я мог спокойно прожить весь этот пиздец? — Господи, Холландер… — Буд коротко смеётся, удивлённо и чуть устало. — Что с тобой там Вояджеры сделали? Причём тут вообще Вояджеры? — Ты — Кентавр, — говорит Буд так, будто это всё объясняет. Будто это очевидно. — Вот и всё. Вся причина. — Я не прошу особого отношения, — резко отвечает Шейн. — А я его и не предлагаю. — Лицо Буда не меняется. — Это то же самое, что я предложил бы любому в команде. То же, что предложил Хейзу, когда у него умерла мать. То же, что Трою, когда он каминг-аут сделал. И то же, что предложу следующему, кому это понадобится. Думаешь, я не буду такой же разговор с Рози вести, когда он перестанет мне хребет вырывать за то, что я отвлекаю его от «игры»? И да… это ровно то, что сделал бы сам Шейн для своей команды. Может, не словами, но делом — всегда. Подменить, разгрузить, договориться с тренерами, отправить цветы семье, собрать посылку. И нельзя сказать, что о нём никогда не заботились. Родители всегда были рядом. Медики появлялись из ниоткуда, стоило ему чихнуть. Руководство суетилось — иногда даже слишком. Он никогда не обманывался — всё это было защитой инвестиции. Он знает себе цену. Может, у Буда так же. А может, нет. Но приятно думать, что нет. — Спасибо. Ещё раз. За дом. — Чёрт, он вообще не умеет быть ненавязчивым. — Ты шутишь? Я сказал маме, что у неё теперь живут Шейн Холландер и Илья Розанов — она расплакалась. От счастья! — добавляет он, когда Шейн напрягается. — У неё, брат, в доме живёт Хоккейный Иисус. Она теперь днём бухает совсем по другим причинам. — Я… что?.. — Шейн пытается осмыслить сам факт того, что чья-то мать счастлива просто потому, что он снимает её дом. — Хоккейный Иисус? — Ага. — Буд расплывается в улыбке. — В интернете сейчас целая религиозная война: твоё возвращение — это воля божья или работа какой-то ведьмы с Etsy. — Я… не знаю, что с этим делать. — А тебе и не надо. — Буд снова хлопает его по плечу, на этот раз сильнее. — Просто не разнеси дом. И, может, автограф ей оставь перед отъездом. Она с ума сойдёт. — Да. Ладно. Сделаю. — Отлично. — Буд снова становится деловым. — А теперь хватит торчать в коридоре. Давай назад. Твой муж уже, наверное, утонул под сотней килограммов щенков. — Он в полном восторге. — Ещё бы, — хмыкает Буд и идёт к раздевалке. Шейн идёт рядом. — Он, блядь, мягкий. Когда он к нам пришёл, это был тот ещё разрыв шаблона. Шейн невольно фыркает. — Верю. Раздевалка к этому моменту превращается в управляемый хаос. Половина команды валяется на полу, придавленная щенками. Трой пытается научить одного сидеть — получается ровно так, как можно ожидать. У Хааса на коленях двое, и он выглядит так, будто сейчас расплачется. Илья лежит на спине, окружённый щенками, и смеётся так, что захлёбывается. Чирон стоит над ним, как часовой, хвост ходит ходуном, а щенки используют грудь Ильи как стартовую площадку для атак друг на друга. — Так, ленивые жопы! — рявкает Буд. — Время вышло. Собрались. Через пять минут на лёд. Стон раздаётся синхронно. Трой выглядит преданным. Дайкстра буквально скулит. — Но щенки, — протестует Хейз, прижимая одного к груди, как спасательный круг. — Будут здесь после тренировки, — отрезает Буд, уже направляясь к экипировке. — Шевелитесь. Команда начинает выдираться из куч с разной степенью страдания. Шейн идёт к Илье, который даже не пытается встать. — Давай, — он протягивает руку. Илья берёт её — и вместо того чтобы подняться, тянет Шейна вниз. Шейн с глухим стуком падает рядом. Тут же один щенок забирается ему на колени — тёплый, тяжёлый, с острыми, как иголки, когтями. Илья сияет так, будто выиграл лотерею. — Мы должны их усыновить, — заявляет он. Шейн моргает. — Что? — Всех. — Илья уже подхватывает ещё одного, прижимает к груди. — Посмотри на них. Они в нас нуждаются. — Их пристраивают. У них есть хозяева. — Но хорошие ли это хозяева? — Илья смотрит серьёзно, как будто это вопрос жизни и смерти. — А вдруг плохие? А вдруг им мало вкусняшек дают? — Харрис проверял. — Харрис — не я. — Илья ёрзает, и ещё трое тут же лезут к нему. — Мы бы им дали все самое лучшее. Бассейн. Игрушки. Аня научила бы их полезным навыкам. — Типа как воровать еду и уходить от наказания? — один щенок воюет с шнурками Шейна. — Именно. — Илья абсолютно серьёзен. — Жизненно важные навыки. Шейн едва сдерживает улыбку. — Мы не будем брать щенков. — Почему? — Потому что у нас уже есть собака. И временный дом. И тебя недавно ножом пырнули. — Порез, — автоматически поправляет Илья. — В гугле написано... — Мне плевать, что написано в гугле. — Шейн чешет за ухом щенка, карабкающегося по груди Ильи. — Тебя пырнули. И мы не берём семь щенков. — Шесть. — Илья. — Пять. Последнее предложение. — Ноль. Окончательный ответ. Губы Ильи складываются в такую обиженную мину, что можно было бы страны разрушать. Щенок облизывает ему подбородок, и он издаёт раненый звук — явно рассчитанный на эффект. — Ты ко мне очень жесток. — Да, я ужасный человек, — фыркает Шейн, пока шнурок окончательно проигрывает. — Не даю тебе превратить дом в питомник. — Это был бы отличный питомник. — Не сомневаюсь. — С множеством лежанок и игрушек и... — Холландер! — голос Буда разрезает шум. — Ты на тренировку собираешься или будешь с собаками целоваться? Илья даже не поднимает головы. — Власть ему в голову ударила. — Он твой ассистент, — напоминает Шейн. — Да, и уже пьян от полномочий. — Илья удобнее устраивает щенка, игнорируя тот факт, что половина команды уже одевается. — И ты тоже, Роз, — добавляет Буд. — Тренер хочет, чтобы ты с лавки разбор делал. Лицо Ильи принимает оскорблённое выражение. Он прижимает щенка к груди. — Я не могу. — Можешь. — Буд уже идёт к ним. — Ты не катаешься, ты сидишь. Вперёд. — Но я слишком ранен, — объявляет Илья, и у Шейна почти замыкает мозг от наглости. — И очень хрупок. Очень. Врач сказал не двигаться. — Терри разрешил тебе сидеть и смотреть, — устало говорит Буд. — Буквально всё. — А если я упаду? — глаза Ильи становятся невинными. — У меня плохое равновесие. Очень нестабильное. Щенки меня держат. Шейн давится воздухом. Несколько игроков перестают одеваться, чтобы посмотреть на это шоу. — Равновесие нарушено? — Плоско повторяет Буд. — Да. — Илья кивает с полной серьёзностью, пока щенок пытается съесть его подбородок. — Медицинская проблема. Шейн подтвердит. Все взгляды в раздевалке поворачиваются к Шейну. — Даже не втягивай меня, — сразу говорит он. — Но, дорогой, — тянет Илья сладко, — ты же знаешь, какой я сейчас хрупкий. Мне нужен покой. Щенки — это терапия. — Ага. — Это лекарство. — Илья сгребает ещё одного щенка, строя вокруг себя пушистую крепость. — Назначение врача. — Терри тебе щенков не прописывал, — говорит Буд, но в голосе уже слышится смех. — Должен был. Это явный медицинский просчёт. Шейн поднимается, стряхивая шерсть с штанов. Шнурки — безнадёжно обгрызаны. — Ты невозможен. — Я ранен, — поправляет Илья. — Это другое. — Ты же говорил, что всё нормально? — Это было до того, как я осознал всю хрупкость своего состояния. — Он смотрит на Буда тем самым взглядом, которым, наверное, выкручивался из проблем всю жизнь. — Ты же не хочешь, чтобы я усугубил своё ножевое ранение. Сволочь. Буд смотрит на него. Тишина тянется достаточно долго, чтобы Шейн почти поверил, что Илья сейчас победит одной силой наглости. — Завтра, — наконец говорит Буд. И подмигивает Шейну, пока Илья с триумфом снова зарывается в щенков. Ну что ж. Эмоциональный шантаж и подкуп… Если это удержит Илью от того, чтобы лезть на стены — да и хрен с ним.

***

Шейн не идёт к Галине. Ничего личного — просто чем больше он об этом думает, тем сильнее ему не по себе. Она — врач Ильи. И хотя он ни секунды не сомневается в её профессионализме, он ищет в психотерапии совсем не то же самое, что его муж. Да и русский язык ему ни к чему. Терри записывает его к какой-то доктор Ким — у неё кабинет недалеко от арены. Шейн почти уверен, что это сделано намеренно: если терапия территориально привязана к хоккею, легче делать вид, что это просто ещё часть работы. Приёмная до невозможности нейтральная. Бежевые стены, безликие пейзажи в рамках, кулер в углу булькает так, будто умирает. Шейн сидит в кресле, которое изо всех сил старается быть удобным — и не справляется. Телефон зажат в руке, хотя он даже не смотрит на экран. Дверь открывается. — Шейн? Доктор Элис Ким моложе, чем он ожидал — чуть за сорок. Очки съезжают по переносице, когда она наклоняет голову. — Да. Он встаёт, убирает телефон в карман. Один из людей Уэбба остаётся снаружи у двери. — Проходите. Кабинет — продолжение той же выверенной нейтральности. Диван, кресла, стол, на котором нарочито нет ни одной личной вещи. В углу стоит растение — возможно, искусственное. С этого расстояния не понять. — Присаживайтесь, где вам удобнее, — говорит доктор Ким, устраиваясь в кресле и закидывая ногу на ногу. В руках у неё блокнот, но она его не трогает. Шейн выбирает диван — он дальше всего. Подушки слишком жёсткие, и он тут же жалеет, что не сел в кресло, где можно было хотя бы нормально поставить ноги. — Итак, — начинает она спокойно, и от этого спокойствия у него почему-то поднимаются плечи. — Вы уже рассказали мне основное по телефону. Около недели назад у вас было проникновение в дом. На вас напали. Ваш муж получил травму. Он до сих пор не уверен, можно ли это назвать «проникновением», если они сами впустили Алексея. Но по телефону это было самым быстрым способом объяснить ситуацию и запустить процесс. Он рассказал ей всё — и юридические детали тоже, чтобы убедиться, что она справится. И всё равно эта клиническая сводка заставляет его сжать челюсть. — Да. — Как вы с этим справляетесь? Вопрос слишком открытый. Мысли разлетаются, не за что зацепиться, и он автоматически хватается за привычное: — Всё нормально. Вернулся к тренировкам. По медицине допущен. — Это хорошо, — кивает она. — Но я спрашиваю, как вы себя чувствуете, а не о медицинском статусе. — Это одно и то же. — Правда? Шейн ёрзает. Диван скрипит слишком громко в тишине. — Слушайте, я проходил все эти психологические проверки для лиги. Я знаю, как это работает. Вы спрашиваете, есть ли у меня навязчивые мысли, как я сплю, чувствую ли себя в безопасности. Я отвечаю «да» или «нет», мы ставим галочки — и я свободен. — Это не проверка, — спокойно говорит доктор Ким. — Здесь нет галочек. Вы можете играть независимо от моего мнения. Шейн кладёт ладони на бёдра, пальцы впиваются в мышцы почти до боли. — Ладно. Тогда… что мы делаем? — Разговариваем. — Она поправляет очки. — Или не разговариваем, если вам сейчас это нужнее. Вы сами решаете, как это будет проходить. — Я не знаю, о чём говорить. — Признание горчит, как поражение. — Я думал, это про нападение. — Можем говорить об этом, если хотите. Но не обязаны начинать с этого. Колено начинает дёргаться. Он усилием воли останавливает. — А с чего тогда? — С того, что для вас сейчас важнее всего. — Она слегка наклоняет голову. — Что занимает больше всего места у вас в голове? Всё. Илья. Дом. Охрана. Илья. Алексей. Медиа. Илья. Эти бесконечные списки в телефоне, которые растут быстрее, чем он успевает вычёркивать пункты… — Не знаю, — говорит он вместо этого. Она молчит секунду. — Хорошо. Тогда по-другому. О чём вы думали прямо перед тем, как зайти? Мозг отвечает мгновенно: скучает ли охранник у двери, сидит ли Илья спокойно или уже придумал, как выбраться на лёд, не забыл ли Шейн написать маме про страхового оценщика… — Ни о чём конкретном. — Совсем ни о чём? — Просто… логистика. — Он сильнее вжимает пальцы в бёдра. — Чтобы всё было под контролем. — И кто этим занимается? — Я. — Всем? Челюсть снова сжимается. — Почти. Мама помогает с прессой. Юрист — с остальным. Но в целом — да, я. — Это много. — Кто-то должен. — Обязательно вы? Спина сама выпрямляется. — А кто ещё? — Ваш муж? — спокойно предлагает она. — Семья? Команда? — Илья восстанавливается, — резко отвечает Шейн. — И семья и так делает достаточно. Команда тоже. Они делают всё, что нужно. — Но вы чувствуете, что должны контролировать всё сами. — Я ничего не контролирую, — огрызается он. — Я просто слежу, чтобы всё работало. — Звучит похоже. — Это не одно и то же. Она впервые что-то записывает. Тихий скрежет ручки по бумаге неприятно царапает слух. — Что вы пишете? — Просто заметку, к которой мы можем вернуться. — Она поднимает взгляд. — Вы очень сосредоточены на том, чтобы всё было сделано правильно. — И что? Это нормально. — Хорошо. — Она откладывает ручку. — А что будет, если что-то пойдёт не так? Горло сжимается. Ответ очевиден. И отвратителен. Он не хочет произносить это вслух. Но именно для этого он здесь, да? Сказать. Получить штамп «нормально». Починиться. Он делает вдох. — Тогда Илья пострадает. — Как? — Как? — кулаки сжимаются. — А как, по-вашему? Если я не обеспечу безопасность дома — кто-то может снова влезть. Если не прослежу за юристами — Алексея могут не выслать. Если не контролировать прессу — всё выйдет из-под контроля, и Илье придётся разгребать это. Если я... — Шейн. — Её голос обрывает его. — Сделайте вдох. Он ловит воздух, как будто только сейчас понял, что перестал нормально дышать. Вдох. Задержка. Медленный выдох. — Лучше? — Да. — То, что вы описали, — осторожно говорит она, — называется генерализованная тревожность. Ваш мозг пытается предотвратить плохое, контролируя всё вокруг. — Это не тревога. Это ответственность. — Может быть и то, и другое. — Она снова поправляет очки. — Можно вопрос? — Давайте. — До нападения вы так же пытались всё контролировать? Шейн открывает рот. Закрывает. Память путается — «до» и «после» переплетаются. — Не знаю. — Попробуйте вспомнить. Месяц назад. Два. Вы вели столько всего одновременно? Да… и нет. Месяц назад у него была только одна задача — Илья. Следить, чтобы он пил лекарства. Спал. Ел. Выходил на солнце. Двигался. Можно ли об этом говорить? Нужно ли? — Это конфиденциально, да? — он уже спрашивал, но ему нужно услышать снова. — Полностью. — Она не меняется в лице. — Если только вы не скажете, что собираетесь навредить себе или кому-то ещё, или есть риск для ребёнка или уязвимого человека — всё остаётся между нами. Ни ваш муж, ни команда, ни врач, ни лига не получат доступ без вашего письменного согласия. Пальцы немного разжимаются. — Хорошо. — Есть что-то конкретное, что вас беспокоит? Слова встают в горле, как стекло. Он никогда не говорил это вслух. Никому, кроме родителей. Никогда не формулировал этот страх — тот самый, который сидит у него в груди. — У моего мужа депрессия, — говорит Шейн, и это звучит слишком сухо, слишком бедно. — С детства. И в его семье… есть история. Его мама. Суицид. Даже произносить это ощущается как предательство. Несмотря на все их благотворительные фонды и открытость. Доктор Ким кивает. — Спасибо, что сказали. Это большая ответственность в отношениях. Челюсть снова сжимается. — Он того стоит. — Я не говорю, что нет. — Её голос ровный. — Я говорю, что это серьёзная эмоциональная нагрузка. Особенно когда у вас есть своя жизнь, карьера. — Я справляюсь. — Я верю. — Она слегка меняет позу. — Но «справляться» и «платить за это своим состоянием» — разные вещи. — Я в порядке. — Вы часто это повторяете. — Ручка снова касается бумаги. — Но вы здесь. В моём кабинете. Значит, какая-то часть вас понимает, что это не совсем так. Колено снова дёргается. Теперь он не останавливает. — Я здесь, потому что произошло дерьмо, и надо с кем-то поговорить. Всё. — Хорошо. — Она откладывает ручку. — Тогда давайте поговорим. Тишина затягивается. Доктор Ким её не заполняет — просто ждёт. — А если бы я тогда поступил иначе? — спрашивает Шейн, и слова вдруг начинают литься сами, неудержимо. — Если бы я сразу его разбудил? Если бы сразу вызвал полицию, вместо того чтобы пытаться всё сгладить? Если бы дал отпор, а не застыл… — Шейн. — Доктор Ким слегка подаётся вперёд. — Вы описываете травматическое оцепенение. Это реакция выживания. Ваш мозг принял то решение, которое, как ему казалось, позволит вам обоим остаться в живых. — Это было неправильное решение. — Правда? — её взгляд мягкий, но твёрдый. — Вы оба живы. Ни у одного из вас нет необратимых физических повреждений. Угроза устранена. По каким критериям это было неправильно? Шейн сжимает челюсти. Горло перехватывает. Ответ — очевидный и страшный — стоит где-то внутри, но он не может произнести его, не прозвучав безумно. — Потому что Илья пострадал. — Илья пострадал потому, что его брат выбрал насилие, — ровно говорит доктор Ким. — А не потому, что вы приняли неверное решение. — Я должен был... — Должны были что? — она откидывается на спинку кресла. — Предсказать будущее? Точно знать, как будет развиваться нестабильная ситуация? Принимать идеальные решения под колоссальным давлением, когда на вас нападают? Шейн сильнее вдавливает ладони в бёдра. — Другие справились бы лучше. — Справились бы? — доктор Ким слегка склоняет голову. — Или вы предъявляете к себе совершенно нереалистичные требования? — Нет. — Тогда позвольте спросить о другом, — говорит она. — Сколько всего изменилось в вашей жизни за последний год? Мысль сбивается от такого поворота. — Что? — Крупные изменения. Новая работа, новый город, важные жизненные события. Сколько их было? — Я не понимаю, какое это имеет отношение. — Сделайте мне одолжение. Шейн сжимает челюсть, но всё же перебирает в голове список. — Меня аутнули. Меня обменяли. Я переехал в другой город. Женился. Сменил дом. Слова звучат сухо, почти механически — как будто он зачитывает список покупок, а не перечисляет полную перестройку собственной жизни. — Пять серьёзных стрессовых факторов за… сколько, полгода? — Пять месяцев, — автоматически поправляет Шейн. — Это было в мае. — Понятно. — Доктор Ким делает пометку. — То есть за пять месяцев вы пережили пять событий, каждое из которых само по себе входит в десятку самых стрессовых, с которыми сталкивается человек. Шейн ёрзает на диване. Тот снова издаёт слишком громкий звук. — Допустим. — Как вы с этим справляетесь? — Нормально. — Чёрт, как же он ненавидит это слово. — Справляюсь. — Справляетесь? — её лицо остаётся нейтральным. — Потому что со стороны это больше похоже на то, что вы, стиснув зубы, продираетесь через колоссальные перемены — и вините себя, если что-то идёт не так. Колено начинает дёргаться быстрее. — Обмен был к лучшему. Брак — это хорошо. Дом… — голос сбивается. — Дом был хорош. — Был? — Мы не можем туда вернуться. — Признание царапает горло. — Даже когда всё почистят, когда страховка всё закроет — мы не можем… Илья не может туда вернуться. — Из-за того, что произошло? — Потому что мы там поженились. — Его руки сжимаются в кулаки. — Там началась наша жизнь. А теперь это… — он обрывается, сглатывает. — Это всё испорчено. Всё к чёрту испорчено из-за Алексея... — Потому что Алексей пришёл и разрушил это, — спокойно заканчивает за него доктор Ким. — И вы злитесь. Шейн стискивает зубы так, что они начинают ныть. — Конечно, я злюсь. — На Алексея? — Да. — Ещё на кого-то? Вопрос звучит резко, прицельно. Колено останавливается. Всё тело замирает. — Что? Доктор Ким поправляет очки. — Вы говорите о сильной злости на Алексея. И она оправдана. Но я пытаюсь понять, направлена ли эта злость ещё куда-то. — Например? — Например, на Илью. У Шейна все холодеет внутри. Слова повисают между ними — страшные, правдивые, — и он отчаянно пытается оттолкнуть их, не дать укорениться. — Нет. — Нет? — Он ничего не сделал неправильно. — Защита включается мгновенно. — Он впустил брата из-за племянницы. Любой бы так поступил. — Возможно, — доктор Ким делает пометку. — Но это не значит, что вы не можете злиться на последствия. Шейн сильнее вдавливает руки в бёдра. — Я не злюсь на Илью. — Хорошо. Это спокойное согласие хуже любого спора. Шейн прокручивает разговор, пытаясь уловить ловушку — момент, когда она вытащит уже готовый вывод. — Вы сказали, что дом испорчен, — продолжает доктор Ким спустя паузу. — Что вы не можете вернуться туда, где поженились. Это серьёзная потеря. — Мы всё равно собирались переезжать. — Но при обстоятельствах, которые вы контролировали. Это был ваш выбор. А сейчас — нет. Он не видит разницы, но ладно. — Допустим. — И эта утрата выбора произошла потому, что Илья впустил Алексея. Горло сжимается. — Он не знал, чем это закончится. — Я и не говорю, что знал. — Её спокойствие начинает бесить. — Я говорю, что между этим решением и результатом есть прямая связь. И нормально что-то по этому поводу чувствовать. — Я не... — он обрывается, слова застревают. — Я не злюсь на него. — Вы это уже говорили. — Потому что это правда. Доктор Ким слегка склоняет голову. — Давайте иначе. Если бы друг рассказал вам, что его партнёр впустил в дом опасного человека, и тот причинил вред и разрушил чувство безопасности — вы бы сочли нормальным, если бы друг испытывал к партнёру хоть немного злости? Он ненавидит такие вопросы. — Это другое. — Чем это отличается? — Потому что Илья — не просто партнёр. Он… — голос срывается. — Он для меня всё. И он пытался защитить Иру. Он хотел поступить правильно. — Одно не исключает другое, — тихо говорит доктор Ким. — У него могли быть хорошие намерения, и вы всё равно можете злиться на то, что произошло. Колено снова начинает дёргаться — быстрее. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони через ткань. Боль помогает — даёт за что зацепиться. — Он столько всего пережил, — в голосе звучит защита, но ему плевать. Илью нужно защищать. — Вы не представляете. Его детство было… чёрт, это был кошмар. И он всё равно вырос таким, что старается видеть в людях хорошее. Ручка в руках доктора Ким замирает. — Похоже, вы этим в нём восхищаетесь. — Конечно. — Голос слегка повышается. — Он самый добрый человек, которого я знаю. Он мягкий, он изо всех сил старается любить людей, даже когда они этого не заслуживают. Даже когда снова и снова делают ему больно. — И за это вы не можете на него злиться. — Нет. — Жёстко, уверенно. — Я не могу ненавидеть его за то, что он хочет, чтобы его брат стал лучше. За то, что он хочет защитить племянницу. Это просто… это он. За это я его и люблю. Доктор Ким медленно кивает. — Похоже, у вас много сочувствия к тому, через что он прошёл. — Он его заслуживает. — Челюсть снова сжимается. — Он пережил такое, что сломало бы кого угодно. И при этом он всё равно остаётся таким… хорошим. Тишина снова растягивается. Доктор Ким её не заполняет — просто смотрит на него тем же спокойным, внимательным взглядом. Шейн сильнее вжимает ладони в бёдра. Дрожь из колена расползается по всей ноге — беспокойная энергия, которой некуда деться. Горло сжимается, слова толпятся за зубами, он не хочет их говорить — но уже не может удержать. — Но меня это бесит! — вырывается у него. — Бесит, что он так старается. Бесит, что он снова и снова делает себе больно, пытаясь наладить отношения с людьми, которые никогда не будут любить его так, как он заслуживает. Бесит, что он пьёт таблетки, ходит к терапевту, делает всё правильно — и всё равно бывают дни, когда он не может встать с постели. Когда его мозг твердит ему, что он ничто. Голос ломается. Слова срываются всё быстрее — будто прорвало плотину. — Бесит, что ему приходится так чертовски тяжело просто… существовать. Что он каждый день воюет со своей собственной головой. И бесит, что я ничего не могу с этим сделать. Сколько бы я ни старался — я не могу это исправить. Не могу заставить его семью его любить. Не могу отменить его детство. Не могу перепрошить его мозг, чтобы он перестал пытаться его убить. Дыхание сбивается. Каждый вдох резкий, короткий. Руки дрожат, вжатые в бёдра, комната на секунду плывёт. Грудную клетку будто сдавливает — лёгкие не раскрываются. — Бесит, что я не могу защитить его от него самого, — продолжает Шейн, и остановиться уже невозможно. — Бесит, что я просто… застыл. Я позволил ему пострадать, потому что был слишком напуган, чтобы что-то сделать. И бесит, что это он защищал меня. Что это он получил ножевое — порез, какая разница — потому что я не справился. Горло окончательно перехватывает. Стыд жжёт, как кислота. — И бесит, что я вообще смею злиться, когда пострадал он. Какое я вообще имею право? На что я жалуюсь, когда он пережил куда больше? Слова отдаются эхом в тихом кабинете. Дыхание сбитое, неровное, зрение мутнеет по краям. Он сказал слишком много. Слишком, блядь, много. Сейчас она скажет, что он отвратительный муж, отвратительный человек, что он должен быть благодарен, что Илья его вообще терпит, когда он настолько... — Шейн. Посмотрите на меня. Он поднимает взгляд — нехотя. Её лицо спокойно. Ни осуждения. Ни отвращения. — Сделайте вдох, — говорит она. — Глубокий. Через нос. Он втягивает воздух. Тот застревает в горле, выходит дрожащим. — Ещё раз. Медленнее. Он пробует. Со второй попытки получается чуть лучше. — Хорошо. — Доктор Ким откладывает блокнот и слегка подаётся вперёд. — То, что вы сейчас описали… я не думаю, что это злость на Илью. Я думаю, это горе. Шейн замирает. — Что? — Вы горюете, — просто говорит она. — Вы оплакиваете ту жизнь, которую думали, что сможете заполучить. Ту безопасность, которую считали, что построили. Возможность защитить человека, которого любите. И под всем этим — вы горюете о том, что одной любви недостаточно, чтобы всё исправить. Слова бьют, как удар. Горло снова сжимается, глаза щиплет. — У вас есть право это оплакивать, — продолжает доктор Ким ровно и спокойно. — И право злиться, что это у вас отняли. Это не делает вас плохим человеком. Не делает плохим мужем. Это делает вас человеком. Пальцы на мгновение разжимаются. Дыхание всё ещё частое, но комната перестаёт плыть. — И то, через что прошёл Илья, не обесценивает ваш опыт, — добавляет она. — Напали и на вас. Он был не единственным, кто пострадал. — Он тоже так говорит, — шмыгает Шейн. — И он прав. — В её голосе нет колебаний. — Травма — это не соревнование. Здесь нет иерархии страдания, в которой право чувствовать боль есть только у того, кто пережил больше. Его собственные слова всё ещё гремят в голове — всё, что он только что сказал, все эти мысли, которые он неделями запихивал поглубже. Стыд стоит в горле так плотно, что трудно дышать. — Я не должен был этого говорить, — выдавливает он. Голос хриплый, сорванный. — Это было… чёрт, я даже не знаю, что это было. — Это было честно, — спокойно отвечает доктор Ким. — И, возможно, впервые вы позволили себе действительно это почувствовать. — Я не могу… — горло снова сжимается, но он заставляет себя договорить. — Я не могу злиться на него за всё это. Он этого не заслуживает. — Я не говорила, что он что-то заслуживает. — Доктор Ким поправляет очки. Различие кажется бессмысленным, когда в груди так тесно, когда всё, что он только что выплеснул, лежит между ними как доказательство его собственной несостоятельности. — Звучит одинаково, — тихо говорит Шейн. — Нет. — Доктор Ким откидывается на спинку кресла, давая ему пространство. — Злость на Илью означала бы, что вы вините его в случившемся. А то, что вы описали, — это злость на саму ситуацию. На её несправедливость. На то, что любви и усилий недостаточно, чтобы защитить человека от боли. Это звучит разумно, почти утешительно — но его мысли всё ещё несутся слишком быстро, чтобы это уложить. Он застревает в том, что только что сказал. Про Илью. Про себя. Про то, какой он, чёрт возьми, бесполезный в единственном, что действительно важно. — Я звучу, как ужасный человек, — шепчет Шейн. — Вы звучите, как человек, который очень любит своего мужа. — Она едва заметно улыбается. — И который слишком долго нёс на себе неподъёмную ношу, не признавая её тяжести. Шейн снова сжимает кулаки. Давление помогает — даёт хоть какую-то точку опоры вместо ощущения. — Чёрт… — Вы не причиняете ему боли тем, что честны в рамках частной терапии, — говорит доктор Ким, слегка наклоняя голову. — Его здесь нет. Это пространство, где можно произносить то, что нельзя сказать нигде больше. Логика ясна, но от неё не становится легче. В животе всё равно мутит. Каждое слово ощущается предательством — как будто он нарушил что-то священное, признав, что не справляется. — Шейн. — Её голос снова выдёргивает его из бесконечной спирали рефлексии — твёрдый, направленный. — Чего вы на самом деле хотите от наших встреч? Горло сжимается. Чего он хочет? Ответ есть — очевидный и пугающий, — но произнести его значит выставить себя жалким. — Я хочу стать лучше, — наконец говорит он. Слова кажутся недостаточными. — Во всём этом. — В чём именно? — В… — пальцы сильнее вдавливаются в бёдра. — В том, чтобы быть тем, кто ему нужен. Не замирать, когда это важно. Не… не быть таким контролирующим фанатиком. Она медленно кивает. — Это большие цели. — Я знаю. — Тогда уточню. — Она снова поправляет очки — маленький жест, которым словно отмечает переход. — Когда вы говорите «стать лучше», как это выглядит на практике? — Я хочу перестать так застревать у себя в голове, — говорит Шейн, и это ближе к правде, чем ему хотелось бы. — Хочу просто… жить, а не дёргаться из-за каждой мелочи. — Вы хотите быть в моменте. — Да. — Слово выходит хрипло. Доктор Ким делает пометку. — А с Ильёй? В груди снова сжимается. Это главное. То, где он не имеет права ошибиться. — Я хочу быть тем, с кем ему легче. А не тяжелее. Хочу уметь держать его, когда ему нужно, и не разваливаться самому. Быть… — он замолкает, сглатывает. — Быть достаточным. — Достаточным для чего? — Для него. — Голос слегка ломается. — Для всего, с чем он живёт. Для той жизни, которую мы пытаемся построить. Наступает тяжёлая тишина. Она не спешит её заполнять — даёт словам осесть, отзвучать. Даже ему самому они кажутся отчаянными — как будто он просит разрешения быть… достаточно хорошим. — Шейн. — Доктор Ким слегка наклоняется вперёд. — Как вы думаете, Илья вышел бы замуж за человека, который «недостаточен»? Вопрос выбивает его из колеи. — Что? — Вы описываете себя как недостаточного. Но Илья вас выбрал. Вышел за вас. Вероятно, потому что считает, что вы — именно тот, кто ему нужен. — Она делает паузу. — Вы думаете, он ошибся? — Нет. — Ответ мгновенный, почти резкий. — Он не ошибся. — Тогда почему вы решаете, что вы «недостаточны», если он явно считает иначе? Шейн сжимает челюсть. Логика безупречна — но она не касается того страха, который живёт у него внутри. — Знаете, я вообще-то не за этим сюда пришёл, — бурчит он. Проводит руками по волосам. — Чёрт… Илья прав, терапия — это отстой. Уголок её губ дёргается. — Ещё какой. Шейн опускает руки на колени. Дыхание всё ещё сбитое, внутри — как после взрыва: всё разбросано, ничего не собрано. — И что теперь? — Теперь мы разберёмся, что вам на самом деле нужно. — Доктор Ким подаётся вперёд, расправляя ноги. — Не то, что, как вам кажется, вы должны чувствовать. И не то, что сделало бы вас «идеальным партнёром». А то, что нужно вам, чтобы функционировать. От этого различия начинает болеть голова. — А это не одно и то же? — Совсем нет. — Она снова берёт блокнот, перелистывает страницу. — Вы пришли сюда со списком того, что хотите в себе «починить». А я слышу человека, который держит всё на себе исключительно силой воли — и эта сила воли начинает давать трещины. Слово «трещины» неприятно царапает. — Я справляюсь. — Вы выживаете. — Ладно. — Шейн сдвигается на диване, мышцы ноют от напряжения после тренировки. — И в чём разница? — Выживание — это когда вы дотягиваете до конца дня любыми средствами. «Справляться» — это когда у вас есть инструменты и поддержка, которые делают это устойчивым. — Она слегка склоняет голову. — Сейчас вы в режиме выживания. Нам нужно вывести вас в состояние, где вы не будете постоянно на нуле. Горло неприятно саднит. Идея «не быть на нуле» звучит почти как фантастика — как если бы ему предложили научиться дышать под водой. — Я не знаю, как это сделать. — Поэтому вы здесь. — Она мягко улыбается. — Мы будем над этим работать. Маленькими шагами. — Насколько маленькими? — Настолько, чтобы это не перегружало. — Она поднимает взгляд от блокнота. — До следующей встречи я хочу, чтобы вы сделали одну вещь. Мозг мгновенно классифицирует это как задачу и помещает в бесконечный список дел. — Какую? — Замечать, когда вы пытаетесь что-то контролировать. — Она говорит спокойно. — Не менять. Просто замечать. Простота вызывает подозрение. — И всё? — И всё. — Она откладывает ручку. Шейн смотрит на неё. Слишком просто. А значит — скорее всего, невозможно. — И это должно помочь? — Это должно дать вам информацию. — Она поправляет очки. — Нельзя изменить паттерн, которого вы не осознаёте. Сначала — осознание. Потом — работа с ним. Колено снова начинает дёргаться. — Ладно. — Ладно. Когда Шейн возвращается, дверь дома не заперта. Люди Уэбба уже проверили всё и разрешают ему войти одному — стандартная процедура — и он, открыв дверь, сразу понимает: что-то изменилось. В воздухе пахнет кофе. Свежим, хорошим — тем самым, который Илья заказывает. Значит, доставку привезли, пока его не было. Шейн автоматически скидывает обувь — тело действует по привычке, пока сознание пытается догнать происходящее. Илья на кухне. Слышно, как он двигается, как кружки тихо звенят о столешницу, как босые ступни скользят по плитке. Всё это звучит до нелепого нормально — так, что Шейн на секунду теряется во всем этом. Илья стоит у стойки спиной к нему, здоровой рукой держит кофейник. На нём худи Шейна — серое, тесное в плечах, рукава закатаны до локтей. — Привет, — говорит Шейн. Илья оборачивается. Взгляд мгновенно скользит по его лицу, считывая всё за долю секунды. И то, что он видит, смягчает выражение. — Иди сюда, — говорит он. Это не просьба. Расстояние между ними исчезает, и вот уже руки Ильи обнимают его, притягивают к себе. Шейн утыкается лбом в его плечо. Ткань худи мягкая, пахнет порошком и — под ним — самим Ильёй. В груди снова тяжело, слова застревают. — Терапия — отстой, — бормочет он в плечо. Грудь Ильи чуть вздрагивает — то ли смех, то ли выдох. — Да. — Прям очень. — Знаю. — Пальцы Ильи проходят по его волосам, перебирая. — Тебе она нравится? Эта врач? Нравится ли ему доктор Ким? Ответ запутанный, перемешанный со всем, что он только что вывалил у неё в кабинете. — Пока не знаю. Наверное… да. Она заставила меня говорить о том, о чём я не хотел. — Угу. Они так делают. Грудь ноет. Всё, что было на сеансе, всё ещё давит. — Я кое-что сказал. — Мм? — Про… нас. — Пальцы впиваются в бока. — И про то, что случилось. Оказывается, это горе или что-то вроде того. Рука Ильи на секунду замирает, потом снова начинает гладить. — Горе — это не плохо. Значит, ты что-то любил настолько, чтобы по нему скучать. От этой простоты щиплет глаза. Шейн сильнее утыкается в его плечо. — Она хочет, чтобы я замечал, когда пытаюсь всё контролировать. — Это будет очень скучное упражнение, — с лёгкой насмешкой говорит Илья. — Ты будешь замечать это постоянно. — Иди нахуй. — Позже, может быть. — Илья чуть крепче сжимает его в объятиях. — А сегодня мы будем лениться и ничего не делать. Шейн мгновенно вспоминает список дел. Страховка. Письма юристам. Подготовка к завтрашнему барбекю. — Мы не можем. У нас завтра мероприятие. — И? — Нам нужно к нему подготовиться. — Шейн чуть отстраняется, чтобы посмотреть на него. — Мы принимаем гостей. Нужно всё подготовить, расставить мебель на улице… — Нет. — У Ильи мягкое, но непреклонное выражение лица. Шейн на секунду зависает. — В смысле «нет»? — В прямом. — Илья поднимает руку, обхватывает его за подбородок, большим пальцем проводит по скуле. — Сегодня мы ничего не делаем. Сидим на диване. Смотрим какой-нибудь дурацкий сериал. Обнимаемся. Всё. — Но завтра... — Завтра посмотрим, хотим ли мы этого, — спокойно отвечает Илья. — Проснёмся — если будем в порядке, устроим барбекю. Если нет — отменим. Слова не укладываются в голове. — Мы не можем просто взять и отменить. — Почему? — Потому что все рассчитывают на нас. Потому что они старались, помогали. Потому что... — Потому что ничего. — Палец Ильи скользит по нижней губе Шейна — медленно, почти гипнотически. — А если они разозлятся? — выходит тихо, почти жалко. — Значит, разозлятся. — Его рука скользит с подбородка на затылок, пальцы вдавливаются в мышцы так, что Шейн невольно вздрагивает. — Но я не думаю, что так будет. Думаю, они поймут, что нам нужно время. Шейн хочет возразить. Хочет сказать, что они справятся, что он справится, что одно барбекю их не сломает. Но тело уже предаёт — он буквально оседает в руках Ильи, и сама мысль о том, чтобы ничего не делать, кажется до безобразия хорошей. — Только сегодня, — выговаривает он, как компромисс, на который его мозг ещё способен согласиться. — Да. — Улыбка у Ильи мягкая, одобрительная. — Завтра решим. Сегодня — ленимся. Шейн кивает ему в плечо, вдыхая запах кофе, порошка и дома — и вдруг мир качается. Ноги отрываются от пола. Илья подхватывает его — под колени и за плечи, словно он ничего не весит. — Да ты охренел... — Тшш. — Илья уже идёт в гостиную, шаг у него ровный, уверенный, будто он не тащит на руках взрослого мужика. — Ты очень устал. Я помогаю. — Тебе вообще-то нельзя напрягаться. — Шейн автоматически вцепляется в его плечи, хотя и знает, что тот его не уронит. — Твоя рука... — Это всего лишь небольшой порез. — Улыбка у Ильи острая, самодовольная — та самая, после которой он станет невыносимым. — Я гуглил. Совсем не серьёзно. Даже упоминания не стоит. — Засранец. — У Шейна вспыхивает лицо. — А где же твоё «огромное ножевое ранение»? — Это было до того, как мне понадобилось выиграть спор. — Илья легко обходит кофейный столик и опускается на диван, не выпуская его из рук. — А теперь это просто царапина. Маленькая. Почти незаметная. — Двадцать три шва. — Небольшое число. — Он устраивает Шейна удобнее у себя на коленях. — Едва за двузначное выходит. Шейн пытается посмотреть на него сурово, но это сложно, когда Илья смотрит так — тепло, мягко, с этой своей полуулыбкой. — Ты невозможен. — Да. — Илья здоровой рукой убирает прядь волос с его лба. — Но ты всё равно меня любишь. — К сожалению. — Очень к сожалению для тебя. — Его палец проводит по брови Шейна — медленно, нарочито. — Ты застрял с нелепым мужем, который носит тебя на руках, как в дешёвом романе. — Ты в жизни не читал любовных романов. — Читал! — Илья изображает оскорбление. — Света мне давала. Много. Очень познавательно. Мозг Шейна подсовывает сразу несколько вопросов, на которые он категорически не хочет знать ответы. — Я даже спрашивать не буду. — И правильно. — Рука Ильи снова ложится на его челюсть, слегка приподнимая лицо. — Но она сказала, что у меня отлично получается. Что я очень романтичный. — Ты… что-то. — Я — твоё «что-то». — Илья наклоняется и целует его в лоб так нежно, что Шейн готов остаться в этой точке вселенной навсегда. — Твоё нелепое «что-то», которое тебя очень любит. Слова оседают где-то глубоко внутри, тёплые, надёжные. Непонятно откуда берется ком в горле, глаза щиплет, но слёзы не проливаются. После сеанса у доктора Ким он будто наизнанку — всё оголено, всё болит, — а Илья просто держит его. Как будто это так же естественно, как дышать. — Где Аня? — тихо спрашивает он. — Оплакивает утрату своих многочисленных братьев и сестёр, — отвечает Илья — и в тот же момент Аня появляется у дивана, словно по вызову, запрыгивает и с разбега плюхается Шейну на колени. — Мы не будем заводить ещё одну собаку, Илья, — бормочет Шейн, зарываясь лицом ему в грудь. — Ладно, хорошо, — фыркает Илья. — Тогда согласен на ребёнка. — Выиграй мне ещё один Кубок, — зевает Шейн. — А там поговорим о том, кто из нас уйдет в декрет.