Право на ошибку: Зона турбулентности

Илья привык жить так, будто вся жизнь — это мышечная память. Не важно, хорошая она или плохая, важная или пустяковая. Повтори что-то достаточно раз — и перестаёшь об этом думать. В дело вступают инстинкты. То, как ты воспринимаешь мир, со временем становится тем, что ты вынужден проживать. Есть вещи, которые оседают в сухожилиях и костях, врезаются туда — его собственной рукой или чужой. Такие, что без операции их не вытащить, а иногда и с катастрофическими последствиями. Он спортсмен, связанный контрактом, волей и почти звериной решимостью — взвешивать, когда лечение необходимо, а когда цена восстановления не стоит того, что придётся заплатить прямо сейчас. Пластина в ключице — очевидная и срочная необходимость, даже если она отбросила его тренировки на месяцы назад. Связки в колене — пока держатся. Может, ещё пару лет продержатся, а там риск провала восстановления уже будет значить куда меньше, чем сейчас. Большинство вещей, как он заметил, либо заживают со временем, либо превращаются в ноющую боль — ту самую, что просто остаётся в теле, как всё остальное со временем оседает и становится частью тебя. И дело не в упрямстве и не в силе воли. Дело в привычке. Привычка вообще отвечает за многое. Сейчас — больше, чем когда-либо. Привычка уже знает вес ладони Шейна у него на пояснице — успокаивающий, говорящий: «я здесь». Привычка знает особый оттенок его голоса, когда он волнуется или боится — тот самый, от которого у Ильи автоматически сжимается сердце и который требует полного внимания. Привычка знает, как у Шейна выравнивается дыхание, стоит Илье оказаться рядом… знает, что одной близости достаточно, чтобы утихомирить любые бури у него в голове. Привычка формирует новую мышечную память. Лучшую. Шейн переписывает его — строка за строкой, прикосновение за прикосновением. Шейн, который чист не потому, что безгрешен или ничем не обременён, а потому что таким является в самой своей основе. Шейн, который всю жизнь прятался, лгал — и каким-то абсурдным образом остаётся самым честным человеком, которого Илья когда-либо знал. Это пугает. Это захватывает. И это лучшее, что вообще есть в его жизни, только вот… Только Шейн строит свою жизнь на системах. На базах данных. На технологии, где можно выделить строку, нажать delete — и всё, её больше нет. Ему может понадобиться вечность, чтобы нажать эту кнопку, но если он её нажимает — назад дороги нет. Сделано — значит сделано, и он принимает последствия, какими бы они ни были. Разум Ильи устроен иначе. Его разум — это бумага, а не компьютер. И даже если он пишет карандашом, ни один ластик в мире не сотрёт борозды, вдавленные глубже поверхности. Прошлая ночь была хорошей. Илье всё ещё нужно держать Шейна в объятиях — постоянно. Он всё ещё просыпается от малейшего движения. Но если ему это нужно, то Шейну нужно не меньше — и когда кто-то из них просыпается, первое, что они чувствуют, — это мгновенное, простое: они не одни. То, что с ними Аня, тоже помогает. Их девочка унаследовала защитнические инстинкты от обоих. Это утро тоже было хорошим. Илья просыпается от губ Шейна у себя на шее и от пульсирующей боли в руке, которая выталкивает их обоих из постели — в душ. Синяк на животе у Шейна медленно бледнеет, уже больше жёлто-зелёный, чем сине-фиолетовый. Шейн заживает быстро — он с довольным видом приписывает это своей аптеке из добавок. Делает им смузи. Илья скорее умрёт, чем признает, что они на самом деле неплохие. И вечеринку они не отменяют. Она вообще не для них. Не совсем. Задний двор полон людей. Даже, может, слишком полон — если считать по количеству. И всё же… здесь сейчас все, кого он любит. Его команда, его семья, его муж. Все здесь. Даже Пайк, господи прости. Они приехали. Отменили планы. Перевернули к чертям свои жизни… Но Илья не чувствует привычного зуда — необходимости играть роль. Быть в центре внимания. Быть самым громким. Они уже здесь — ради него и Шейна. Ему не нужно ничего ни от кого зарабатывать. Он сидит на ступеньках террасы, Аня раскинулась поперёк его ног, и наблюдает, как Буд пытается научить Хейси переворачивать бургер так, чтобы тот не улетал в траву. Шейн внутри, с его мамой — что-то бурно объясняет, размахивая руками так, что это видно даже через кухонное окно. Контракт Ильи, скорее всего. Компромисс в виде одного выходного дня никогда не растягивается на следующий. Если дать им минут двадцать выговориться, не придётся потом весь день отвлекать их от попыток снова к этому вернуться. Света и Клифф в бассейне с половиной команды — похоже, играют в какое-то замороченное поло, а Харрис судит это безумие, развалившись на лежаке. Его тело знает, что делать. Знает, что он должен быть в бассейне, или у гриля — отпускать не самые приличные шуточки, или где-нибудь в центре компании, с бокалом в руке и историей, от которой все смеются. Но он не двигается. Саша опускается рядом — так близко, что их плечи касаются. Ничего не говорит. Просто сидит, покачивая банку колы в пальцах, и так же отстранённо наблюдает за хаосом в бассейне. Рука, блядь, чешется — и это почти хуже, чем когда ноет. Тупое, навязчивое раздражение. Терри говорит, это нормально, значит, заживает. Но каждые пару минут это тянет на себя внимание. Напоминание, вписанное в нервные окончания: что-то произошло, происходит, и будет происходить, пока тело не решит, что закончило всё это переваривать. — Ты звонил отцу, — наконец говорит Илья. Саша делает глоток колы. — Да. — Дважды. — Да. Отношения Саши с отцом… «сложные» — это даже не близко. Человек, который воспитывал чемпионов, знал всех, кого стоило знать в Москве, мог одним звонком сломать или построить карьеру. Человек, от которого Саша всю жизнь пытался сбежать. Кошмарный тренер и херовый отец — и смешно, что они оба только сейчас начинают это понимать. — Прости, — говорит Илья. Потому что что ещё тут скажешь? Саша коротко смеётся, с ноткой горечи. — Не стоит. — Но... — Илюш... — голос Саши мягкий — таким он бывает только для него и Светы. Илье даже больно от того, что больше никто этого не видит. — Мы же так и живём, разве нет? — Чего он хочет? — Такие услуги, как та, что Саша оказал ради него, просто так не делают. И расплата за них всегда есть. Илья не настолько глуп, чтобы лезть в дела братвы, но это не значит, что он их не знает. Некоторых — очень даже хорошо. Они умеют быть обаятельными. Щедрыми. Любят знаменитостей, победы… и иногда сдирать людям лица. Сашино лицо ему нравится, и он бы очень не хотел однажды собирать его с пола. А смех Саши — он вообще может значить что угодно. Они слишком похожи. Или, скорее, Илья похож на него. Они смеются, когда не стоит. — Он не хочет иметь с тобой ничего общего, — говорит Саша. — По крайней мере, публично. Но Лёша всё портит, втягивает тебя в дерьмо — и вот ты снова у всех на слуху. — Везёт мне, — тянет Илья. — И ещё? Мило, что Саша думает, будто может что-то от него скрыть. Они, вообще-то, вместе учились врать. Саша молчит достаточно долго, чтобы Илья уже решил — не ответит. Потом плечи у него опускаются. — Он хочет, чтобы я вернулся домой. Дом. Москва. Место, которое Саша покинул в тот же момент, как Илью задрафтовали. И куда почти не возвращается. — Ты не поедешь, — говорит Илья. И это не вопрос. — Нет. — Саша снова делает глоток. — Но я сказал, что подумаю. — Саша... — Это даёт нам время, — ровно отвечает он. Тем самым тоном, который означает: он уже всё просчитал и принял цену. — Только время. Рука у Ильи снова ноет. Он меняет позу, пытаясь унять боль, и Аня приподнимает голову, проверяя его, прежде чем снова улечься. В бассейне взрыв смеха — Троя с размаху отправляют в глубокий конец. — Не стоило этого делать, — тихо говорит Илья. — Ни разу. Я не помню Дягилев. — И это неудивительно. Пятнадцатый год его жизни… был тяжелым. — Но что бы я тогда ни сделал — это было не из-за тебя. Саша плакал при нём всего дважды. Оба раза — из-за него. Сейчас Илья этого не ждёт. — Разве? — тихо отвечает Саша. Мышечная память. Инстинкты. Хорошие и плохие. В этом случае — худшие. — Мы были молоды и тупы, — Илья находит его колено и сжимает. — Это моя вина не меньше, чем твоя. — Не надо, — голос Саши ломается. — Не оправдывай меня. — Я не оправдываю. — Илья сжимает сильнее. — Я просто… ненавижу, во что это тебя превратило. Мышечная память и инстинкты. И Саша стал первой жертвой. — Ну да, — Саша наконец смотрит на него. Взгляд — тот самый, с которым Илья когда-то смотрел на себя в зеркало. — Лучше уж я буду это ненавидеть, чем приму. Логика искривлённая, замкнутая — от неё у Ильи начинает болеть голова. Но он её узнаёт. Знает, как выглядит вина, которую годами кормили и растили, пока она не стала чудовищем. Знает, каково это — нести ответственность за то, что никогда не было твоим. — Поэтому, да? — медленно говорит он. — Каждый раз, когда я делаю какую-нибудь хуйню. Когда срываюсь. Ты появляешься. — Иди ты, — хмурится Саша. — Мы семья. Я бы всё равно пришёл. Поэтому я тебя и не бью, кстати. — Он качает головой. — Если бы тебе было плевать… если бы это правда ничего не значило… ты бы рассказал Светке. Ты бы рассказал Шейну. О да. Шейну он не расскажет никогда. Его муж имеет неприятную привычку представлять самый худший возможный сценарий — всегда, когда дело касается Ильи. И он почти уверен, что не успеет его остановить, прежде чем его милый, скучный канадец попытается совершить преступление. А вот Света… — Она знает, — осторожно говорит Илья. Если честно, он думал, Саша это и так знает. Чёрт. Он и правда худший друг. Худший друг. И теперь он вдруг думает — а вдруг то, чего Саша боялся все эти десять с лишним лет, то, что якобы сломало Илью… на самом деле и есть главная причина, почему он вообще такой сломанный. Саша выглядит так, будто его переехали. — Что? — выдыхает он. Они оба поворачиваются к бассейну. Там Света — сияет, буквально светится, купаясь в глупо-влюблённом обожании Клиффа, который держит её на руках так, будто она — сокровище. Она оборачивается почти на инстинкте, ловит их взгляды. Илья показывает ей язык, пока она не отвечает ему средним пальцем и не отворачивается обратно к Клиффу. — Блядь, — сдавленно говорит Саша. — Как я вообще ещё жив? Илья мягко толкает его локтем. — Ты всё говоришь, что я любимчик, но к кому мы оба идём, а? Ты — наш любимчик. И она меня знает достаточно, чтобы понимать: я и без тебя способен на идиотские решения. — Илья… Илья поворачивается к нему и тянет ближе, притягивает к себе, выстраивая плечами хрупкую стену уединения, позволяя Саше уткнуться лицом ему в шею. — Отпусти, — тихо, но твёрдо говорит он. — Никогда не было никакого долга. А если и был — он выплачен. У нас всё нормально. У тебя и у меня. Прости, что не сказал это раньше. Саша вздрагивает всем телом, пальцы вцепляются в здоровое плечо Ильи — так, что наверняка останутся синяки. Когда он отстраняется, глаза у него покрасневшие, но сухие. — Если ты заставишь меня разреветься на своей дурацкой барбекю-вечеринке, я тебя утоплю в этом бассейне. — Справедливо, — кивает Илья. — Если найдёшь там место. Саша хмыкает — смех выходит влажным. Он трет лицо обеими руками, потом поднимается на ноги. — Мне нужно пару минут. — Возьми Аню. — Илья легко толкает собаку ногой. Она тут же поднимает голову, уши настораживаются. — Иди с дядей, малышка. Обними его покрепче. Аня встаёт, потягивается и трусцой бежит за Сашей, который уходит к боковой части двора. Умнейшая девочка — понимает английский, русский, собачий… и, наверное, французский, если Шейн постарается. На другом конце двора Света уже выбирается из бассейна. Вода стекает с её плеч, она обматывает талию полотенцем и идёт следом за Сашей вглубь сада. Место рядом с Ильёй пустует, может, минуту — не больше. Потом его занимает кто-то ещё. Клифф плюхается рядом куда менее изящно, чем Саша — сплошные конечности, мокрые плавки. — Ты в порядке? — Всегда, — автоматически отвечает Илья. — Ага. — В голосе Клиффа тот самый скепсис, который, кажется, предназначен исключительно для него. — Выглядишь прям отлично. Очень убедительно. Илья поворачивается к нему. У Клиффа нос сгорел на солнце, волосы торчат мокрыми иголками, и в том, как он сидит, есть что-то осторожное — будто он пытается занимать меньше места, чем есть на самом деле. — Я в порядке, — говорит Илья. И на этот раз это почти правда. — Правда. Клифф медленно кивает. — Хорошо. Это… хорошо. Они молчат. В бассейне снова всплеск смеха — Трой пытается нырнуть бомбочкой, и вода переливается через край. Харрис орёт что-то про ущерб имуществу, от чего Буд начинает ржать. — В следующий раз, когда у меня будет всё херово, — говорит Илья, — я прилечу в Бостон. Сэкономлю тебе деньги на дорогу. Клифф фыркает. — Ага, щас. Серьёзно? Думаешь, я дам тебе шляться среди такого количества фастфуда? Холландер бы инфаркт схватил. — Ты очень сложный человек. — Учился у лучших. — Клифф улыбается — быстро и искренне. — Однажды Медведь — навсегда Медведь, да? — Если только ты не Финли, — доносится голос Роза. — Да пошёл он, — хмурится Клифф. — Ты мой бро, понял? Да. Клифф — это ровно то, о чём Илья когда-то мечтал, представляя мир, в котором Лёша хотел бы видеть в нём брата. — Спасибо, — тихо говорит он, не в силах встретиться с ним взглядом. — За то, что прикрываешь меня. Всегда. За то, что не… не сдался, даже когда я делал всё еще хуже. Это ведь было бы легко. Илья знает, каким он был. Знает, сколько проблем приносил. Радиус поражения его ненависти к себе не ограничивается только Сашей, Светой и Шейном. Клифф ёрзает, вдруг начинает очень внимательно рассматривать свои руки. Уши у него розовеют. — Ну… ты бы сделал то же самое. — Разумеется. Клифф снова меняет позу, ступенька под ним скрипит. Уши становятся уже по-настоящему красными, цвет ползёт вниз по шее. — Слушай… э… сейчас плохое время попросить об услуге? — Конечно нет. — Илья разворачивается к нему полностью. Что бы это ни было — он сделает. Клифф мог бы попросить его сжечь здание, и Илья уже тянулся бы за зажигалкой. — Отлично. Ладно. Отлично. — Клифф тянется рукой к затылку, будто пытается размять там узел. — Короче… это… блядь, это странно. — Ты и так странный. Спрашивай. — Да. Ладно. — Он достаёт телефон из-за пояса. Экран защищён каким-то промышленным чехлом, который, кажется, переживёт ядерный взрыв. — Мне нужно… перевести кое-что. На русский. — Хорошо? — Это для… — он сглатывает. — Для отца Ланы. Пазл складывается — сначала медленно, потом сразу целиком. У Ильи, блядь, сердце сбивается. — Клифф… — Я знаю, знаю! — он начинает говорить быстрее, слова сыплются друг на друга. — Мне, наверное, надо делать это лично или нанять переводчика, но я не хочу облажаться, и подумал, что ты знаешь, как правильно сказать, и... — Покажи. Клифф протягивает телефон так, будто тот может взорваться. На экране — английский текст. Видно, что переписывался не раз: фразы зачёркнуты, поверх них — новые. Илья читает. И слова начинают расплываться. Глаза жжёт — резко, горячо. Он моргает, пытаясь справиться. Не выходит. Слёзы всё равно прорываются, переливаются через край прежде, чем он успевает их остановить. Блядь. Только не здесь. Только не при всех. Только не когда Клифф ждёт ответа. Это всё Шейн виноват. У него раньше вообще слёзные каналы не работали, пока этот добрый, тёплый, усыпанный веснушками засранец не начал его обнимать — и с тех пор фильтр сломан к чёртовой матери. — О, блядь! — голос Клиффа взлетает. — Чёрт, Роз, прости, я не хотел... Илья мотает головой — сказать ничего не может. В груди тесно, рёбра будто сжимают лёгкие, которые отказываются работать. Телефон дрожит в руках. — Это плохо? — Клифф наклоняется ближе, в каждом слове уже паника. — Я облажался? Я перепишу, скажи только как— или, блядь, ты не хочешь, чтобы я вообще просил? Я... — Нет. — Слово выходит хриплым. Он сглатывает. — Нет. Это идеально. — Тогда почему ты... — Клифф беспомощно машет рукой между ними. — Роз, дружище, ты меня пугаешь. Илья не может остановиться. Слёзы катятся по лицу, плечи подрагивают — он сдерживает рыдания из последних сил. Клифф хочет жениться на Свете. Хочет попросить благословения её отца. Хочет сделать всё правильно. На русском. Потому что понимает, как это важно для её семьи. То, чего у Ильи никогда не было. То, о чём Шейн даже не мог попросить. — Прости, — выдавливает Илья, голос разбит. — Я ведь у тебя шафер, да? Я напишу потрясающую речь. И она вообще ни разу не будет местью за то, что ты говорил про порно при моих родителях. — Это был Пайк! — Клифф наконец кладёт руку ему на плечо — осторожно, почти робко. — И, конечно, ты мой шафер, придурок. Если она скажет «да». Она скажет. Она скажет «да». И Саша будет её шафером. И их семья теперь будет вместе — всегда. И, чёрт возьми, это всё Шейн виноват. — Она скажет «да», — говорит Илья, вытирая лицо здоровой рукой. Слёзы не останавливаются — да и плевать. Его слёзы, хочет — будет плакать. — Она тебя любит, ты, гигантский идиот. Лицо Клиффа буквально загорается. — Да? — Да. — Илья снова смотрит на телефон, теперь внимательнее. Мозг автоматически переводит, подбирая правильный вес словам. — Так. Дай мне минуту. Он достаёт свой телефон, открывает заметки и начинает печатать по-русски. Получается легче, чем по-английски. Мышечная память ведёт пальцы по экрану. Он подправляет формулировки, сглаживает углы, выверяет уровень формальности — такой, какой нужен, чтобы обратиться к человеку вроде Сергея Ветрова. Клифф наблюдает за ним с таким напряжением, будто смотрит, как сапёр обезвреживает бомбу. Его колено дёргается так быстро, что ступенька под ними начинает вибрировать. — Готово. — Илья ещё раз пробегается глазами по тексту, проверяя ошибки. — Я тебе отправлю, да? — Да. Да. Блядь, спасибо. — Телефон Клиффа тут же вибрирует. Он уставляется в экран, будто там раскрыта тайна мироздания. — Это нормально? Типа… он не решит, что я мудак? — Он решит, что ты уважительный, — Илья слегка толкает его локтем. — И что ты очень любишь его дочь. — Люблю. Настолько, что это даже пугает. Илья, блядь, снова не будет плакать. — Когда будешь делать предложение? — Когда мы возьмём Кубок. Илья взрывается смехом. — То есть никогда. — Чего?! — Клифф резко поворачивается к нему. — В смысле «никогда»? — В смысле ты играешь за Бостон. — Улыбка у Ильи расползается — злая, довольная. — Очень печально. Много трагедии. Кубка тебе не видать. — Ах ты сука. — Клифф моментально закидывает руку ему на шею, утягивая в захват. — Забери слова обратно. — Никогда! — Илья задыхается от смеха, рёбра ноют. Раненая рука протестует, но ему плевать. — Без меня Бостон проклят! Все это знают! — Да нихуя! — Проклят и несчастен, и одинок... — Илья пытается вывернуться, но у Клиффа килограммов на двадцать больше мышечной массы и преимущество в рычаге. — Отпусти, ты здоровый, блядь... — Скажи, что мы выиграем. — Нет! — Скажи! — хватка усиливается, вторая рука треплет его волосы. — Давай. Скажи, или я тебя никогда не отпущу. — Я скорее сдохну! — Твоё право. Они оба уже ржут — тупо, без воздуха, и лицо у Ильи мокрое, но он уже не понимает, от слёз это, от воды или от пота. — Давай, скажи это, или я тебе сейчас такой пиздец на голове устрою, что запомнишь на всю жизнь. — Ладно! Ладно! — Илья почти задыхается от смеха. — Вы выиграете Кубок, ты сделаешь предложение, у вас будут красивые дети, которые тоже будут играть за нормальные команды... — Да пошёл ты, мелкий засранец, — костяшки Клиффа впиваются в кожу головы так, что аж жжёт. — Ай! Блядь! Всё, всё! — Илья снова пытается вырваться — безуспешно. — Вы выиграете! Бостон лучший! Я лживый русский ублюдок! — Вот именно. — Клифф наконец отпускает его, сияя, будто уже этот Кубок взял. Потом на секунду его лицо смягчается — что-то уязвимое мелькает и тут же исчезает. — У неё через три недели день рождения. Тогда и сделаю. Три недели. Клифф сделает Свете предложение через три недели. Она скажет «да». Она будет счастлива — до одури. И их семья станет ещё больше, так, как Илья даже не позволял себе мечтать в детстве. Чёртовы слёзы снова подступают — горячие, мгновенные. Надо двигаться, иначе он сейчас окончательно развалится прямо здесь. — Мне… — Илья поднимается, ступенька скрипит. — Мне нужен Шейн. И ему вообще ни капли не стыдно это сказать. Даже перед Клиффом. Клифф практически подталкивает его на ноги. — Да. Иди. Илья идёт через двор на автопилоте — всё тело тянется домой. Позади — всё тот же хаос: кто-то орёт, деля команды для волейбола, гриль дымит, потому что Буд его бросил ради какого-то спора, который явно закончится порчей имущества, за которую потом придётся отчитываться перед мамой Буда. На кухне тише. Шейн стоит у островка вместе с мамой и папой — все трое склонились над бумагами, похожими на страницы контракта. Шейн жестикулирует, что-то объясняет про пункты и переговоры — то, что Илье, наверное, стоило бы слушать, но он сейчас не может. Шейн поднимает взгляд. И он настолько красивый, что Илья просто не может не оказаться у него в объятиях. — Эй. — Шейн уже идёт к нему. — Что случилось? Илья не может говорить. Слова застревают в горле. Он просто тянет Шейна к себе, утыкается лицом в изгиб его шеи — туда, где пахнет безопасностью. Кофе, чистое бельё, кожа. Дом, сжатый до молекул. Руки Шейна тут же смыкаются вокруг него. Одна ладонь ложится на затылок, пальцы зарываются в волосы — с тем самым идеальным нажимом, от которого всё остальное исчезает. — Скажи мне, — тихо просит он. Илья мотает головой, уткнувшись ему в плечо. Слова сейчас невозможны — слишком большие, слишком тяжёлые. В груди тесно, рёбра сжимают что-то, что может быть радостью, может быть болью — а может, и тем и другим сразу, пока различить уже невозможно. — Хорошо, — шепчет Шейн, продолжая гладить его по волосам. — Хорошо. Я здесь. На кухне тихо. Илья чувствует внимание родителей, их беспокойство — но никто не говорит. Никто не требует объяснений. Никто не заставляет его быть кем-то, кроме того, кем он есть сейчас — перегруженным, без слов, вцепившимся в мужа, как чёртов репейник. Сердце Шейна бьётся ровно у него под ухом. Этот ритм успокаивает, возвращает его в тело — вдох за вдохом. Его любят. Блядь, как же его любят. Иногда это пугает — масштабом. У него есть команда. Есть друзья. Семья — настоящая, та, которую он выбрал и которая выбрала его в ответ — здесь. Клифф хочет жениться на Свете. Хочет, чтобы Илья был его шафером. Хочет, чтобы он стоял рядом — был частью чего-то красивого, а не тем, кто всё ломает. Шейн не будет его за это судить. Не заставит объяснять. Просто будет держать — пока он не сможет говорить, двигаться… или хотя бы просто быть. — Ты закончил? — наконец выдавливает Илья, голос глухой, сломанный. Рука Шейна на секунду замирает в его волосах. — Что? — С этим… — Илья неопределённо машет в сторону бумаг на столе, не поднимая головы. — С контрактами. — Да. — Шейн отвечает мягко, уверенно. — Да, закончил. — Хорошо. — Илья сжимает его крепче. — Ты пропускаешь веселье. Шейн чуть сильнее обнимает его, и Илья чувствует улыбку ещё до слов. — Ну что ж. Пойдём веселиться. Илья отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на его лицо. Глаза тёплые, внимательные — Шейн уже фиксирует его состояние, чтобы потом вернуться к этому разговору. Веснушки на носу потемнели от солнца, и… Боже. Идеальный. Он идеальный. — С юристами поговорим на следующей неделе, — говорит мама за их спиной. Илья поворачивает голову к ней, не отпуская Шейна. — Ладно. Он запинается. В горле что-то большое, тяжёлое. Слова, которые он никогда не говорил вслух — только носил внутри с того холодного утра в России, когда больше всего на свете хотел познакомить маму с людьми, которые спасли ему жизнь. — Спасибо, мам. За всё. Кухня замирает. Глаза у мамы тут же наполняются слезами, губы дрожат. Она быстро подходит и обнимает их обоих — насколько может. Она ниже их на несколько сантиметров, но почему-то именно рядом с ней Илья чувствует себя защищённым. Как будто, пока она здесь, с ним ничего не может случиться. — Всегда, — шепчет она ему в плечо. — Всегда, родной. Шейн целует его в щёку, в челюсть, а папа кладёт руку ему на плечо и сжимает. Илья отстраняется через пару секунд. В груди всё ещё тесно — но теперь по-другому. Это не пустота. Это переполненность. Тёплая, тяжёлая, живая. Рука отца — на плече. Мама прижалась к боку. Шейн… Шейн смотрит на него так, будто он, блядь, повесил луну на небо. — Пойдём, — говорит Шейн, тянет его к задней двери. — По-моему, Трой сейчас вызовет Буда на что-то, что закончится чьим-то попаданием в список травмированных. Илья позволяет себя увести. Солнце бьёт в лицо, когда они выходят наружу. Шум вечеринки накрывает волной: кто-то спорит о правилах волейбола, кто-то смеётся до хрипоты. Аня уже вернулась от Саши и теперь используется двумя новичками как огромная, терпеливая подушка. Его семья. Вся. Саша выходит из сада вместе со Светой. Оба выглядят спокойнее. Глаза у неё покрасневшие, но улыбка — настоящая, когда она замечает Клиффа, который мнётся у гриля, явно дожидаясь её. То, как у него меняется лицо, стоит ему её увидеть, — Илье хочется, блядь, петь. — Холландер! — орёт Буд через весь двор. — Тащи сюда свою задницу и объясни Трою, что нельзя использовать лопатку как ракетку для бадминтона! — Почему нельзя?! — орёт Трой в ответ. — Она же плоская! Шейн стонет, но улыбается. — Мне с этим разбираться, да? — Ты ответственный взрослый в этом доме, — серьёзно кивает Илья. — Это твоя работа. — Пиздец моей жизни. — Шейн быстро целует его — жёстко, собственнически — и уходит к эпицентру хаоса. — Сейчас вернусь. Илья улыбается ему во всю. Да. Вернётся.