Эпитафия невинности

Я бегу, спотыкаясь у входа

Худи порвано, стёкла очков в пыли. Псы облезлые — главная порода,

Что затравят и бьют до крови.

А потом будет дом, где поносно и глухо

Где родители — горше любых палачей. Жизнь одна сплошная мука.

Пепел останется от меня в конце,

Иначе и никак, ведь влюблен я в палача,

Что никогда не взглянет на меня.

Пролог.

      Эй, Вам не стоит считать, что он не привык уже. Это продолжается с момента, как в школе появились несколько новеньких, которые дали ему узнать, что такое настоящий ад. Николас никогда не знал хорошей жизни, чтобы думать искренне о том, почему на него вдруг так свалилась ноша, которая называется травлей в школе. Травля, буллинг, моббинг, всё в таком духе. Нет-нет, на свою несправедливую жизнь он привык к чему-то подобному. Наверное, правильнее будет сказать, что он привык быть жертвой в чужих руках.       Ещё при рождении ему не повезло тем, что родители желали видеть сына великого. Повезло с тем, что родился желанный сын, но не повезло с тем, что сын оказался самым обычным и даже со слабым здоровьем. В этом мире не каждый, но мог почувствовать силу Хаоса и та могла влиять на них, иногда и менять, иногда и что-то давать. Его родители были тесно связаны с силой Хаоса и сообща решили, что их ребенок будет особенным, родится уникальным, Хаос не мог их обделить, его энергия в них бурлила. Родился синий ёж, сначала восторг, радость, несколько месяцев ожидания пробуждения таланта, а потом — разочарование. Ребенок постоянно болеет, отсталый и родился эмоциональным, что вываливалось в крики сутками и отсутствием опоры в мире. Разочарование было сильным в связи с тем, что ожидали рождения настоящего чуда, кого-то кто мог прославиться и быть уникальным. Другого не хотели, а попробовать заново не решились.       Развод. Четырёхлетний Николас остался с отцом, потому что мать смоталась на край света. Отец его за кусок мяса стал считать и Николас как-то слишком быстро понял, что стал обузой, причиной ссоры и думал, что побои, которыми одаривал его отец, он заслужил. Научился быть тихим, не говорить, не поднимать голос, не просить ничего и просто существовать и делать что велят. Усвоил он это быстро, потому что его не хотели терпеть и просто запирали в подвале на несколько дней и дай Бог покормят хотя бы раз в сутки! Это было везение, если о нём вспомнят и дадут что-нибудь пожевать, чтобы не умер.       В итоге отец умер, свалившись с крыши, будучи пьяным. Николас не помнит, что тот забыл на крыше, но помнит, что папа тогда сильно выпил и был очень зол, неуравновешенным и пошёл на верхний этаж, кажется, за чем-то, что должно «стрелять и покончить со всем». Ему было пять, когда туша его отца промелькнула в окне и упала вниз. Он смотрел на небо, роняя слёзы, потому что думал, что его скоро убьют и надо хотя бы в последний раз взглянуть на мир. Слишком плохие мысли для пятилетки и кто сказал, что он был умственно отсталым? Он жизнь повидал покруче и не знал, что такое детство. А падающее тело отца было даже не травмой, но больно было видеть смерть и услышать хруст костей и предсмертные крики, которые быстро утихли. Упасть с третьего этажа не всегда смертельно, но Николасу повезло: его отец упал на бетон, ударился головой и спиной и замолк очень быстро, даже не оставив скребучих в душе когтей, ведь кажется, мучился не долго. Зато крови было много. Ещё сказался возраст и пьяное состояние, плохое здоровье и бла-бла-бла.       Ещё Николас помнил, что долго плакал от ужаса смерти и осознания, что человека больше нет, но потом лишь облегчённо подумал, что будет жить хотя бы он — ведь отец в тот день явно намеревался убить его, а не себя — и когда скорая и полиция приехали и забрали труп, началась новая глава. Его сначала забрали в больницу, ведь у него нашли тупые травмы живота от кулаков и пинков, вывих костей предплечий (ребенок часто защищался руками), гематомы, но в целом жив, вылечили, на ноги поставили спустя месяц и дав конфетку — увезли сразу в детский приют, где он и столкнулся впервые с понимаем того, что его сверстники действительно лучше, чем он. В развитии отсталым он не был — пока родители не разочаровались тем, что он такое, его прям пытались натаскать всему, что в возрасте положено и не положено и привить заранее любовь к тому, что в жизни надо что-то учить, но физически он был слаб как спичка: сказалось плохое питание за последний год, травмы и привычка, что бьют и что кто-то другой, главный, и решает за него. Остальные дети были сильнее, злее, они могут в этой жизни победить и добиваться чего-то. Но Николас думал, что будь те такими хорошими, как казалось, в приюте бы не оказывались. Как бы то ни было, там было не лучше, чем с отцом, а иногда побыть для кого-то подушкой, или разносчиком еды, воды и пробовать на вкус чужой ботинок не так то приятно, дома хотя бы бывал иногда отдых, когда он оставался один без отца.       Зато он узнал, что ему в жизни остаётся только подчиняться и не сопротивляться, если хочется жить. Система мозга запомнила это, хотя Николас знал, что бывает иначе: но как добиться этого иначе никогда не понимал.       В двенадцать лет сомнительные люди забрали его к чему-то на подобие дома. На него остальные смотрели жадно, завистливо и тянули руки в последний раз проучить. Не вышло, да и Николас не понимал, что те так завидуют, новые приемные родители были отстой. Кто сказал, что он отсталый? Он сразу понял, что новые люди точно в жизни ничего не стоят и они его, как в итоге оказалось, взяли вовсе не потому, что он нужен, хороший, очень понравился или у них бесплодие и нужен наследник. Нет, им нужны были деньги. Деньги, которые дают за детей из приюта, если их заберут к себе. В Мобиусе были хорошие законы, но этот против него обернулся. Но были и плюсы! Его новым опекунам было плевать на него. Они устроили его в школу, каким-то образом в приличную, где давали хорошие стипендии за безупречное обучение и от него ждали, что он будет приносить оттуда деньги. Главное — деньги, в остальном о нём могли не беспокоиться и не видеть даже. Люди эти не работали, жили бедно — и как им только доверили ребёнка? — и выпивали постоянно и деньги, которые получали, спускали больше на выпивку, чем на хорошую жизнь. Николас всего лишь научился иногда брать себе что-то из холодильника и уходить к себе в каморку, где мог поесть и делать домашнее задание.       Книги он полюбил быстро. Сначала — потому что хотел быть умным, а книги лучший способ, так говорят его новые учителя. А потом потому что больше нечем заняться, а библиотека в школе хорошая, много разного и можно забирать на дом и учится, начиная с третьего класса. И от него требовали хорошей учёбы, значит надо учиться, но без помощи денег. Его сразу перевели в пятый класс, получив бумажки, что он умеет всё, что надо, да и в детском саду он в углу постоянно не сидел без дела, нужно было на что-то отвлекаться и им все-таки там давали книжки и многому каждый день учили. Поэтому отстал он от остальных не сильно и быстро догнал. И вроде бы, всё хорошо, шло хорошо, он жил незаметно и лишь иногда ему в спину говорили какой он лузер в большом худи, потому что другого ему не покупают, и что обувь у него определено со времен Второй Мировой, а иначе и никак на самом деле. Серьезно, какое-то сырьё, и носил то он худи, потому что мëрз постоянно. Красное, великоватое, подаренное, чтобы не подумали, что он совсем из неблагополучной семьи и не забрали обратно.       За него хотя бы цеплялись новые опекуны, да и он пытался держаться с ними, потому что всё лучше, чем приют. Его главное хотя бы там не били и не калечили, спасибо и на этом.       В восьмом классе он пожалел, что так долго радовался, потому что, видимо, сглазил. И началась то вся брехня с того, что он элементарно впервые в жизни, в какие-то свои пятнадцать лет, влюбился. Да и не в девушку, как он считал правильным, учитывая что книги по биологии говорят о таком только, а в парня. В ежа. В очень красивого ежа. Николас как-то быстро принял тот факт, что ему нравятся и парни, ничего странного и страшного он в этом никак не видел. Новенькие перевелись к ним и звали их Ёж Шэдоу и Ёж Скордж. Второй был ужасным типом, но Николас засмотрелся в первый день, прячась под партой, лишь на черно-красного ежа, который был отстранён от всего, не собирался говорить, одет с иголочки и выглядел как какой-то примерный ученик и умный парень. Это оказалось правдой, Николас в классе не был самым умным, но вот Шэдоу довольно быстро им стал. Николас в первый день даже надеялся, что тот не станет жертвой насмешек, он же так красив, а ум тоже привлекательная черта, но Шэдоу оказался вовсе не жертвой. Примерным он, оказывается, тоже вообще не был.       Лишь властным, самостоятельным, грубым и, к сожалению, оказался злодеем этой истории, а не принцем, который полюбит жабу.       Николаса тот совершенно не замечал как личность и это было к счастью в самом начале, потому что Шэдоу стал популярным в школе, а его инстаграм обсуждали все и следили, выращивая популярность. Тот собрал вокруг себя «элиту», своих ребят, своих друзей, включая Скорджа, который бегал за ним как бешеный пёс и морал руки вместо хозяина об других. А потом Мефилес, который был непонятно откуда взявшимся в классе — его даже никто не представил и не говорили о том, что будет новенький, но тот появился, попал к Шэдоу в банду и оказался лучшим учеником школы по учёбе, но в некоторых вещах был плох: во всём, где надо было говорить, ведь у того… не было рта.       Николас считал, что этот тип мутный и опасный и так думали, впрочем, все здешние. Потом появилась Руж, она была из параллельного класса, но если Николас и знал о ней что-то, так это то, что она настоящая охотница за сплетнями и знала всё про всех и контролировала публику и плела интриги. Позже Найн, двухвостый лис, который был очень умён, но был из классов по младше, а ещё достаточно злым и отстаивающим себя ребёнком. В отличии от Николаса, того никак не травили за два хвоста, потому что лис кусался (фигурально) и несколько раз попал под учёт за то, что чуть не сжёг что-то или же кого-то. Его брат, Тейлз, в компанию не попал, но того тоже не трогали с таким то братом. Ум этой парочки был удивительным в этой школе для учителей.       После ехидна Наклз. Никки посчитал его первое время учителем, когда увидел мимо проходящим в коридоре. Высокий, мускулистый спортсмен, старшеклассник, без всякого ума и оценок, но силы хоть отбавляй, самый старший в компании и заменяет охрану для всех. Про него стоит знать лишь то, что он уважает только сильных, а с остальными не разговаривает, поэтому то последовал за Шэдоу. Шэдоу тот посчитал достойным и сильным.       Седьмым участником и заключительным стала Эми Роуз. Красавица, милая, добрая, буквально принцесса среди мусора, которая до каждого готова снизойти, чтобы одарить их своим присутствуем. Николас её не любил, но все остальные любили. Да и с ним она несколько раз тоже была добра, подавала ручку, потому что всегда сидела впереди него, или помогла собрать упавшие учебники, но Эми — принцесса, а остальные для неё как слуги, к которым она пытается быть добра, поэтому то и не любил. Она может и добра, но высоко себя считает. И не зря, главная красавица этого года и последующих до конца учёбы тоже. И лишь за это звание попала к популярным ребятам, став их лицом, словно бренда. И из-за отсутствия какого-либо влечения и восхищения к ней, Николас как-то задумался, точно ли он не полноценный гей?       Николас думал, что зря так пристально следит за этой образовавшейся компанией, но быстрее всех просек, что Шэдоу делал: собирал своих людей, находил в школе самых «особенных» и полезных, самых разных, и заставил их светится в обществе, возвёл их таланты благодаря деньгам и влиянию, и возвысил на один уровень ниже своего, сделав лучшими и своими людьми. Своей стеной и свитой, помощью. Сам Шэдоу был совершенством. Высшей Формой Жизни его считали если не все, так он сам себя обязательно. И он в чем-то был прав, ведь Шэдоу — особенный. Он был тем, кем хотели… видеть когда-то Николаса, но он не уродился каким надо. Действительно, Шэдоу был тем, кем не был он никогда. Лучшим, особенным, уникальным, а Николас остался все-таки изгоем.       Если вы спросите, чем особенный Шэдоу, то каждый даст разный ответ в школе, но каждый также будет прав. Начнем с того, что в Еже Шэдоу бурлила сила Хаоса и он ей хорошо владел в свои пятнадцать. Ходит слух, что он может телепортироваться и разгоняться в скорости, а ещё был очень сильным физически и во всем был хорош, даже в слухе и в обонянии. Николас всё это узнавал из интернета, на сайте школы или подслушивал чужие разговоры, и не мог не восхищаться и не влюблятся. Шэдоу ещё и был богат несмертно, родители вложили в сына всё, что могли, тот был с иголочки, образован, дисциплинирован и гордостью семьи и школы. Спортивный — да, Наклз за это им и восхищался, красивый — даже очень, идеальные иголки, внешность, цвета шерсти и ослепительные алые глаза, а ещё таланты — в чём тот только не был хорош. Умный, будущий наследник большой компании, мог, кажется, что угодно, что недоступно другим и постоянно становился только лучше. А какие у него руки, талия, и боже, эти глаза…       Николаса в размышлениях всегда уносит. Особенно когда дело касается Шэдоу. Тут просто не удержаться, он главный фанат и Николас всегда был чуточку не в порядке, чтобы не быть не сумашедшим, когда влюблялся, очевидно, безответно в главную звезду школы. Стереотипно, глупо, и Никки не считал себя особенным, чтобы что-то изменилось, как бывает в книгах. На самом деле… всё как раз таки наоборот случилось.       Он немного и правда не в себе, потому что даже сейчас чувствует, что его чувства не утихли. Иронично, учитывая что он стал вовсе не героиней, серой мышью, в которую влюбятся, а стал жертвой насилия и травли-буллинга-моббинга, и как-то так. Ирония иронией, но ничего хорошего в этом не было и жизнь была адом.

       Я иду по скрипучей дощечке,

       Закалочена в окнах судьба,

      Маленького человечка,

       Там и эхо забудет слова.

***

(Девятый класс, старшая школа, декабрь 2022 год.)

Настоящее время, 12:22.

      Серые стены школы поглощали цвет в кабинетах и классах, как будто и само солнце брезговало заглядывать сюда. Для синего ежа они были лишь продолжением серости его жизни — выцветшая красная толстовка с капюшоном, которую он носил уже который год подряд. Всегда была велика, и от того всегда не нуждалась в замене. За округлыми очками, которые он нервно поправлял постоянно, прятались испуганные изумрудные глаза. Они видели слишком много жестокого за последний год, как он попал в девятый класс: равнодушие учителей, шепоты одноклассников, и холодную жестокость тех, кто правил этим миром.       Его жизнь — череда закрытых дверей и поломанных надежд на других. Школа должна была стать спасением, но стала очередным адом. Ведь появился он.       Шэдоу.       Черно-красный ёж, чья шерсть отливалась дорогим лаком, а алые глаза горели холодной самоуверенностью и жестокостью. Он перевёлся в середине года и с его появлением воздух в школе стал густым и опасным. Он сразу стал новым «королём», как только они оказались в старшей школе, да и в средней за последний год произвёл большой фурор и перестроил всю систему под себя. Он был воплощением всего, что у Николаса не было: богатство, внешность, статуса, безупречной репутации в соцсетях и всеобщего обожания, замешанного в страхе перед его возможностями. Ходил слух, что Шэдоу владел энергией хаоса, и в их мире это очень дорогого стоило, поэтому ему вызов никто не бросал. Рядом с ним, как тень, следовал Скордж, словно оруженосец. Он то первым и заметил Соника на задних партах ещё в прошлом году и в прошлой школе.       — О, гляди на него, какой пёс брошенный, — грубо потрепав за синие иглы, усмехнулся тот.       Николас и правда был как жалкий пёс и правда был брошен, и в него всё равно летели камни от вселенной. В тот день прилетел самый страшный камень.       Шэдоу никогда не пачкал об него руки. Он был как режиссёр спектакля, в котором у Николаса унизительная роль под ногами. Он стоял поодаль, пока Скордж и его новая сплочённая команда — язвительный лис Найн, хитрая летучая мышь Руж, сильный ехидна Наклз — делали своё дело, унижая, а Скордж не стеснялся применять и силу. Были ещё двое в банде, которые в этом фасаде не участвовали: ежиха Эми, красавица школы и тот, к кому Шэдоу обращался как с равным и опасным членом — тёмный Мефилес.       Для них это было развлечением, игрой в кошки-мышки, а для Никки ежедневной пыткой, закалкой и выработкой в мозгу какой-то иронии к жизни и усмешки всем в лицо. Но только в голове, в жизни он и слова произнести не мог. Да и к травле он был готов больше, чем все остальные.       Его учебники оказывались в мусорном баке, его распинали в углу коридора, отбирали старый смартфон, его тихий голос тонул в хохоте, когда он пытается ответить на уроке. Очевидно, по той причине у него и с оценками плохо иногда, но не всегда, он по крайней мере справлялся. Но куда страшнее боли и унижения была безысходность. Дома — никакой защиты, среди взрослых — никакой защиты, ровесники не помогут, учителя боятся сами, родителей нет, матери нет. Есть только он сам и есть его палачи, которые оказались жестокими. А бросить всё и сбежать не может, сказывалась безысходность и возраста и отсутствие возможности обойтись в жизни без других и учёбы.       По ночам, в своей каморке, прислушиваясь к пьяным голосам приемных и к их смеху, Николас искал выход. И находил его на стекле, оставляя на бледных запястьях тонкие алые полосы — молчаливые свидетельства его отчаяния. Это был его единственный способ что-то контролировать, чувствовать хоть что-то, кроме боли и пустоты. И это помогало, ведь ничего другого не было. Он обычно держал именно стекло от разбитого зеркала в ванной, в которую каждый вечер смотрел и видел понятную ему картину: он, как и стекло, поломанный, и виноваты в этом другие.       Верно — другие. Потому что он ничего плохого этому миру не сделал, ни разу голоса громко не подал, ни разу не просил ничего больше, чем давали. Он ни разу не виноват и ни разу не заслужил того, чтобы его унижали и били.       Запах хлора и сырости стоял в туалете, смешанный с запахом стойкого одеколона Скорджа, которым он щедро пользовался. Помещение было пустым, все обходили туалет стороной на перемене, потому что тут шёл «спектакль» и допускались только избранные.       И в центре выступления был он — Николас. Его прижали к холодной кафельной стене и шершавая поверхность впивалась в щеку, оставляя синяк из-за силы удара. А потом толкали тело и голову вниз, прямо в воду унитаза, удерживая некоторое время, а потом позволяя вдохнуть воздуха. Скордж, главный актёр этого представления, наслаждался своей ролью. Он всей тяжестью навалился на Соника, и его дыхание, горячее и учащенное от восторга, обжигало ухо жертвы. На его морде расцвела самодовольная ухмылка. Он ловил кайф от абсолютной власти, от этого животного ощущения превосходства, от страха, что испытывают перед ним. Каждая его издёвка, каждый толчок — это был наркотик, подтверждающий его значимость в этой иерархии.       У раковины стоял Шэдоу, лениво перебирающий телефон. Иногда его взгляд поднимался к идущему спектаклю и он оставался удовлетворен. Не было ни жалости, ни злости — просто удовлетворение, что механизм, что он запустил, идёт исправно. Он был режиссёром этого спектакля, он позволял Скорджу всё это. Руж, Наклз и Найн стояли в стороне, иногда ехидно подглядывая, но продолжая свои обсуждения и разговоры слегка тише, чтобы не заглушать звуков стонов боли, издаваемой жертвой. Для них это было как остросюжетное реалити-шоу.       Исполнитель же, Скордж, достиг апогея. Рывком он выхватил из рюкзака Николаса истрепанную тетрадь и, с пафосом помахав ею перед ежом, с наслаждением разорвав ее пополам позже. Клочки бумаги, исписанные аккуратным почерком Никки, медленно поплыли в грязную воду унитаза. В этот момент Скордж испытывал пиковое наслаждение.       — Бродячий пёс. Зачем тебе все эти учебники? У тебя нет никакого будущего, в школе ты лишь развлечение для нас, — ехидно ухмыляясь говорил он, надавив подошвой кроссовки на руку синего ежа.       Хоть и учатся в одном классе, а Николас был гораздо меньше телосложением, чем остальные. Это и называется в подобных историях «прекрасная груша для битья» и нельзя сказать, что это представление всем нравилось прям. Не каждый в старшей школе насильник и зверь, но что точно правда, так это то, что всем плевать, что происходит в одной из кабинок с каким-то мелким и не способным и слова промямлить уродом из бедной семьи, которого защитить некому. А Скорджу нравилось, Шэдоу его таким образом «выгуливал», разрешал поиграть, беситься и выпустить пар на ком-то. Не будь Николаса — был бы кто-то такой же другой, но любимой игрушкой для битья у Скорджа был все-таки только синий еж, который кашлял и пытался выпустить воду, которую проглотил.       — Какая мерзость. Зачем ты туалетную воду пьешь? — зелёный ёж поднял ногу выше и надавил уже на чужую голову, вдавливая в землю, а после с весёлым и безумным смехом сказал — Ой, дай угадаю, у твоей семейки даже вода не проведена, потому что платить за неё нечем? Ха-ха-ха! Ну тогда как я могу отказать тебе в этом, давай ты еще испробу-. — он схватил того за шкирку, приподнимая и снова собираясь обмакнуть лицо в воду, но его прервали.       — Всё, достаточно, — Шэдоу оторвался от того, чем был занят и посмотрел вперёд. До звонка одна минута, а Шэдоу на уроки не опаздывал и не позволял себе такого, — Пошли.       Он развернулся и пошёл на выход, остальные следом за ним. Скордж остался недоволен тем, что его прервали, плюнул ежу в лицо и ругаясь на мало данное время, ушел следом. Николас остался там, тяжело дыша и пытаясь вобрать в себя воздух и успокоиться, но хотелось в тоже время наплевать и реветь там же. Сначала это были судорожные всхлипы, которые он пытался задавить кулаком, прижатым ко рту. Но тело не слушалось, боль и унижение распирали грудь, требуя выхода. Его затрясло. Рыдания вырвались наружу — громкие, надрывные, полные такой боли, что, казалось, стены должны были содрогнуться. Слезы текли по морде, заливая стекла очков, смешиваясь с пылью и грязью. Он сжался в комок, обхватив колени руками, и раскачивался вперед-назад, пытаясь успокоить сам себя, но это не помогало. Всхлипы эхом разлетались по пустому помещению, возвращаясь к нему жестокой насмешкой.       Прозвенел звонок, а какой-то парень вошёл в туалет и услышав плачь и слезы посоветовал ему утопиться.       Ладно, возможно подростки и бывают жестоки.

Поцелуй меня серая вьюга,

Обними меня край мой родной,

Я разбитый и жизнь моя мука,

Пока сердцем не встречусь с тобой.

***

(Восьмой класс, средняя школа. Сентябрь 2021 года.)

Год назад, как всё началось.

      Всё началось не со зла, не намеренно, и даже не с них и не с него. Всё началось с дурацкой случайности. С соседней парты одноклассник ехидно поинтересовался, что он думает о Шэдоу. Мол, Никки, а чего это ты на него всё время смотришь? Николас тогда запаниковал. А ещё он не любил, когда его имя так сокращали, особенно те, кто ему никто и кто о нём в действительности даже хорошего мнения не имел. Он не умел врать, не умел отшучиваться, не умел даже разговаривать стояще и сказать четко. Он просто глупо, болезненно улыбнулся и пробормотал что-то невнятное в попытке провалиться сквозь землю: «Да нет, может… возможно… я не… только никому не говори». Этого хватило.       Этого хватило с лихвой для них всех.       На следующий день школа перестала быть местом, где ему лучше, чем дома. Ему там было просто чуточку лучше, среди учёбы и научившись быть незаметным. Слух разлетелся, обрастая такими чудовищными подробностями, что у Никки подкашивались ноги, когда он услышал шепоты и мерзкие слова тех, кто даже тихо говорить не пытался. Оказывается, он не просто влюблен по уши. Оказывается, он преследует Шэдоу, тайно фотографирует его и, замирая от собственной смелости, дрочит на эти фотографии по ночам. Будто Никки мог такое сказать. Будто он вообще до конца понимал значение этого слова. Будто он был способен на такую гадость при своём восхищении и робкой любви.       Николас понял, что всё кончено, когда вошёл в холл: десятки телефонов были направлены на него, как дула пистолетов. Первым ударом стали взгляды. Липкие, скользящие, с прищуром. Шёпот, который обжигал тишину перед уроком. Смех преследовал его по коридорам. Он не был громким — он был повсеместным, как зуд под кожей. Каждый взгляд обжигал. Когда кто-то из старшеклассников выкрикнул имя Шэдоу и картинно прижал руки к сердцу, имитируя влюбленность, Николас почувствовал, как воздух в легких превращается в стекло и он задыхается от понимая того, что изменилось.       Вторым ударом — вопросы. Они подходили к нему по одному и группами, как любопытные птицы, но лишь вопросы звучали невинно, взгляд был кровожадным. Они спрашивали с притворным участием: «Ну как он, нравится? А снимки-то хоть качественные? Поделишься, фотограф?» Никки мямлил, краснел, его трясло. Он не понимал, как защититься от слов, которые не были правдой, но ранили и вызывали панику с каждой минутой.       Самым страшным моментом в его короткой жизни стала большая перемена. Он поднял глаза от парты и понял, что на него смотрит весь класс. Кто-то с брезгливой гримасой, кто-то с предвкушением циркового шоу. А потом, медленно, как в кошмаре, обернулся Шэдоу. Тот, из первого ряда. Синий ёж встретился с ним взглядом. Шэдоу не отводил взгляда. Он просто прищурился, окинул Николаса холодным, изучающим взглядом, будто видел перед собой не человека, а кого-то мешающего или мерзкого. Внутри у Никки всё оборвалось. К горлу подкатила горячая волна тошноты, мир сузился до точки на полу. Он вскочил и выбежал, спотыкаясь о собственные ноги, слыша за спиной их смех и крики.       Забившись в последнюю кабинку, он поджал ноги к груди и зажал уши руками. Но тишина не спасала — внутри него всё еще звучал этот многоголосый, издевательский хохот. Здесь, среди белых стен и в одиночестве, было безопасно. Он сжимался в комок, обхватывая колени руками, и убеждал себя, что это скоро пройдет. Что завтра они найдут новую тему. Он надеялся на слишком малое. Он ещё не знал, что всё только начинается. Каждый раз, как кто-то заходил в туалет — он дрожал и надеялся, что этот кто-то скоро уйдет.       Занятия закончились. Школа опустела, и Николас уже надеялся, что сможет проскользнуть к выходу незамеченным. Но когда он вышел из здания на заднее крыльцо, путь ему преградила тень. Скордж стоял там, подбрасывая в руке складной нож. Его ухмылка была острее лезвия.       — Куда-то торопишься, Ромео? Шэдоу просил передать, что твоя «любовь» вызывает у него тошноту.       Никки даже не успел испугаться — боль была слишком резкой, слишком внезапной, которая пришлась по животу кулаком, а потом схватили за чувствительные иглы. Его протащили по полу и вышвырнули на школьный двор, под ноги всё ещё толпящимся ученикам, которые сразу взглянули на него и заулыбались. Они все присоединились к представлению — те, кто еще час назад просто смеялся, теперь жаждали действия.       Никки упал, больно ударившись локтем. Асфальт был холодным и шершавым, он чувствовал как дрожит и как ему больно. Он попытался вжаться в него, спрятаться, стать незаметным. Он свернулся калачиком, закрывая голову руками, поджимая ноги к животу. Над ним нависла тень Скорджа, а потом посыпались слова. Грязные, злые, хлесткие, как пощёчины.       —Посмотрите на него, — голос Скорджа сочился ядом. — Он думал, что достоин даже смотреть в сторону Шэдоу. Ты — мусор, Николас. Ошибка природы.       Николас запомнил каждые слова и каждые слышал потом последующие несколько недель в своих ушах. Каждое слово сопровождалось смехом толпы и звоном в ушах. Кто-то пинал его портфель, кто-то кидал мелкие камешки и прыскал, когда попадала ему в лицо. Первый камень, брошенный кем-то из толпы, попал ему в плечо. Это было не больно, но унизительно — как будто он был не человеком, а мишенью в тире. Затем полетел второй, третий. Мелкая галька больно жалила лицо, пачкала одежду. Вокруг стоял гул: кто-то снимал это на видео, кто-то подбадривал Скорджа. Никки не плакал навзрыд — слёзы просто текли сами собой, смешиваясь с пылью на щеках, а в горле стоял тугой, удушливый ком, который не позволял дышать. Глаза расширились, всё тело дрожало, он не мог попытаться встать и сбежать.       — Ну же, скажи это, — Скордж наступил тяжелым ботинком на руку Николаса, вдавливая пальцы в бетон. — Скажи, что ты ничтожество.       Их всех это забавляло. Чёрт возьми, их всех это просто обалденно веселило.       А потом Николас увидел его.       Шэдоу вышел из школы позже всех, остановился на крыльце и смотрел на эту сцену. Смотрел прямо на него, скорчившегося на земле. На его лице не было ни жалости, ни злости, ни сочувствия. Ничего. Абсолютно пустое, безразличное лицо. Для Никки это стало последней каплей в тот день. Хуже побоев, хуже насмешек. Быть просто… никем. Быть настолько ничтожным, что даже объект твоей тайной симпатии смотрит на твоё унижение с безразличием в глазах, не реагирует и смотрит дальше, тоже наслаждаясь. Это был как смертный приговор, тот, с кого всё началось, даже не желал это прекращать. Николас кое как понял, что Шэдоу, возможно, и сказал это сделать Скорджу. Иначе что означал тот его взгляд в классе?       Скордж пообещал, что теперь его жизнь в школе превратится в ад. И Никки позже узнал — это не пустые очередные слова. Но самым страшным было не это обещание. Самым страшным было собственное бессилие. Он не мог крикнуть, что это ложь. Он не мог дать сдачи. Он не мог даже просто встать и уйти. Язык онемел, тело не слушалось. А ещё было мерзкое, тошнотворное осознание, что никто не поможет ему, не заступиться, не скажет ничего. Он видел и жалостливые взгляды, но те были трусами не меньше. Учителей не было рядом ни в тот день, ни в последующие. Их вообще никогда не было рядом, когда они были нужны. Идти против учеников, которые могут их выгнать и имеют власть за счёт успешных родителей — себе дороже.       Ему не соврали. Его не забыли. Он стал кем-то особенным, уродливой знаменитостью. Благодаря тому, что посмел смотреть на Шэдоу. Над ним смеялись все, от мала до велика. Школа, которая никогда не была домом, стала тюрьмой, камерой пыток, где палачами были все вокруг.       В тот день он бежал домой как можно быстрее, не разбирая дороги. Дом, который до этого не желал таковым называть, но сейчас казалось, что в этой квартире, которой пора на утиль, с людьми, которым на тебя наплевать и которые оставят одного, гораздо лучше. Где он сможет выдохнуть и осознать всё.       Окей, это было правдой: подростки — ужасно, чудовищно жестокие.

Я бегу-бегу-бегу, за собой оставив след,

Я несу-несу-несу, на себе свой чёрный крест,

***

(Девятый класс, старшая школа, снова в настоящем времени, на часах 12:45)

      Десять минут после звонка. Коридоры должны были быть пустыми, но в этой школе у тишины всегда были зубы. Коридор встретил его голосами, смехом, беготней и разговорами. Обычная школьная жизнь любого ученика, которая кипела здесь каждую перемену. Жизнь, в которой для него не было места и куда вступать каждый раз страшно.       Он сделал первый шаг в правую сторону. Второй прямо в направлении класса.       Николас шел, прижимая локти к бокам, словно пытаясь занять в этом мире как можно меньше места. От него пахло дешевым хлорированным антисептиком и унитазной водой — запах унижения, который не смыть никаким мылом. Мокрый у воротника свитер лип к шее ледяным саваном, а разбитая губа пульсировала в такт его паническому сердцебиению.       И он сразу почувствовал на себе взгляды. Он не смотрел вперед. Его миром были серый линолеум, грязные носки чьих-то кроссовок и бесконечные царапины на шкафчиках.       «Не смотри вверх. Не встречайся глазами. Стань тенью. Стань пылью», — мантра, которую он твердил про себя, уже не помогала.       Они оборачивались. Перешëптывались. Кто-то тыкал в него пальцем и прыскал со смеху. Кто-то, наоборот, отводил глаза, делая вид, что увлечен разговором с другом, а другие глядели с сожалением и быстро предпочитали смотреть на что-то другое, лишь бы не испытывать этой бессмысленной жалости. Трое девочек из параллельного, увидев его, захихикали и принялись строчить в телефонах где-то в общих чатах школы. Он знал, что там. «Смотрите, этот псих опять». «Видели, как он орал в туалете? Скордж выложил сторис». «Фу, какой жалкий».       В кармане завибрировал телефон. Один раз, второй, десятый. Николас знал, что там. Новое уведомление в школьном паблике. Видео, где его голову вжимают в фаянс, а он захлебывается и сучит ногами под общий хохот. Ему не нужно было открывать телефон, чтобы слышать этот смех — он доносился словно из-за каждой закрытой двери классов. Ему казалось, что даже стены вибрируют от этого глумливого звука.       Жизнь мукой и он никогда не поймёт, что для них веселого во всём этом?       Он шел, вжав голову в плечи, глядя прямо перед собой. Каждый взгляд был пугающим. Каждый шепот, слов которых он разбирал еле — отдавались болью. Нет, серьезно, он не понимает. Ему казалось, что стены сужаются, коридор становится бесконечным, и он никогда не доберется до кабинета. А если и доберется, то не целым и невредимым. Будто все готовились нанести удар.       Но он и так не цел и не невридимый уже.       У поворота к кабинету химии он замер. Навстречу шла группа старшеклассников из последнего года обучения, опоздавших, как и он. Николас почувствовал, как внутри всё обрывается. Его тело сработало на автомате: спина сама вжалась в шкафчики, голова втянулась в плечи, а пальцы впились в ладони так сильно, что ногти прорезали кожу.       Никто, слава богу, не подошёл. Никто не спросил, в порядке ли он. Никто не положил руку на плечо. Он был один в толпе, и это одиночество было хуже, даже хуже сожалений в чужом взгляде, хуже чем пустой туалет. Там он мог плакать и надеяться, что никто не войдет. Здесь приходилось терпеть и идти дальше, потому что за прогулы получит сильнее дома.       Они не подошли к нему, но кто-то картинно зажал нос, выкрикнув: «Фу, ну и вонь, здесь что, канализацию прорвало?». Смешок. Хлесткий, как пощечина.       Николас даже не шелохнулся. Он смотрел в одну точку на полу, чувствуя, как внутри него что-то истончается. Его «Я» было похоже на старую киноленту, которая вот-вот порвётся от напряжения. День был одним из самых неудачных за этот месяц.       В этот момент, среди запаха хлорки после того, как утром до начала уроков помыли полы, и звуков чужого торжества, которые проходили мимо, в его голове впервые наступила странная, абсолютная тишина и словно весь мир сжался и заткнулся, оставив пространство только вокруг него. На долю секунды шум коридора смолк, и Николас почувствовал странный импульс — дикое, не принадлежащее ему желание не сжаться, а оскалиться. Но он тут же загнал это чувство глубоко в подвал своего сознания, как что-то опасное и за что снова получит ещё больше боли.       — Извини… — прошептал он в пустоту, хотя рядом уже никого не было. Он извинялся за то, что существует. За то, что дышит. За то, что им приходится на него смотреть.

Где остались от домов, разворочены пески,

Собираю я себя, из бетона на куски,

***

      — Десять минут, Николас. Опять, — голос учителя звучал плоско, лишенный даже раздражения. — Садись. И постарайся не капать на пол, я только что просил уборщика протереть здесь.       Николас опустил голову так низко, что видел только собственные оббитые носки кроссовок. Левое ребро отозвалось резкой, колющей болью при каждом шаге — последствие встречи с ботинком Скорджа. Но самым невыносимым был запах хлорки, который, казалось, въелся в сами поры его кожи. О, он так не любил этот запах, он бывает всегда там, где уныло: в школе, в больнице, в зданиях, где ведутся важные решения.       Он проскользнул к своей парте в самом последнем ряду у окна. Класс молчал. Это была та самая «дисциплинированная» тишина элиты, в которой каждый шорох Николаса казался громом. Шэдоу всё-таки любил порядок и дисциплину, его «отряд», который стал беспрекословно его слушаться, действительно учились в классе, даже если раньше были двоечниками. Они следовали правилам, чтобы оставаться рядом с Шэдоу, который делал их теми, кто они сейчас есть. И Николас по привычке кожей чувствовал, как Шэдоу, сидящий на четыре ряда впереди, даже не шелохнулся от того, что он прошёл мимо. Рядом с ним Николас прошёл ещё быстрее. А когда дошёл до парты Скорджа — и то ускорился на ватных ногах и буквально ввалился на свою парту и сжался на пару минут.       Николас дрожащими пальцами открыл тетрадь, когда пришёл в себя. Он научился прятать под партами любую бумагу, которую находил, чтобы на ней писать, а также запасные тетради. Ему не всегда покупали новые, но многие оставляли свои после уроков где-нибудь на улицах, на партах или на полу и это чаще всего были те, кому плевать, потеряют ли они конспекты. Николас был им благодарен за то, что они забывали о проверке в конце года тетрадей и дарили ему возможности писать на уроке. Учебники он научился после первого раза умно прятать в шкафчике сразу, как зашëл в школу и приходя ради этого пораньше, чем все остальные. Страницы пошли волнами от влаги, оставшейся на ладонях. Мистер Харрис быстро диктовал условия задачи, которую класс еще не проходил.       — …и учитывая константу диссоциации, нам нужно найти выход продукта при данных условиях. Кто-то успел записать уравнение? — Учитель стер часть формул, освобождая место.       Пока класс только открывал нужные параграфы, Николас уже не видел ни мокрой головы, ни синяка на скуле, который начинал пульсировать и ещё долго не заживёт. Его взгляд впился в доску. В голове, словно на невидимом экране, цифры и символы начали танцевать, выстраиваясь в безупречные ряды. Он считывал — и он видел результат. Память мгновенно подбросила страницу из справочника, который он пролистал в библиотеке две недели назад, просто чтобы занять время в обед. Гексагональная решетка, валентные углы… всё это было так логично, так правильно, так любимо им. Это отвлекало его на самом деле, а мистер Харрис был любимым учителем по той причине, что всегда объяснял всё так, что не каждый поймет, о чем он говорит, но кто понимает этот язык — тот понимает, насколько много тот может рассказать удивительного об этом предмете. Николас знал, что тот был раньше вовсе не учёным, но кем-то ближе к этой деятельности, по крайней мере тот учился на это, а потом пошел работать в школу ради хорошей зарплаты.       Николас очень наблюдательный, он много чего про других знал и запоминал, если был в спокойном состоянии и его голова была пуста. А ещё он знал, что этот учитель у Шэдоу тоже любимый, по крайней мере, тот тоже слушал очень внимательно любые объяснения, в отличии от остальных уроков, где, казалось, всё всегда знал лучше всех.       Физически было больно — там, где Скордж прижимал к стене, ныли ребра. Голова раскалывалась от напряжения. Но его рука двигалась сама собой, слегка дрожала от холода, но почерк его был ровным и маленьким, и обходя сложные места, которые обычно вызывали затык у отличников с первых рядов, он записывал решение задачи, которую, кстати, преподавали разве что в университет, но мистер Харрисон учил на славу, не смотря на программу обучения иногда. В классе было мало отличников по этому предмету и именно по этой причине. Он закончил за тридцать секунд до того, как мистер Харрис вызвал к доске одного из тех, кто мог бы решить задачу. А после смотрел на доску, сверялся и увидев, что ученик неправильно пишет, зажмурился. Учитель не дал закончить тому, кто стоял у доски и спросил, есть ли в классе кто-то, кто знает ответ и может решить.       Николас посмотрел на свои записи и тут же накрыл их ладонью, словно совершил преступление. Страх вернулся, вытесняя азарт.       «Дурак. Зачем ты это сделал? Тебя спросят — ты заикнешься, все будут смотреть со смехом. Тебя заметят — тебя возненавидят еще сильнее», — привычно забилось в висках.       Он сжался еще сильнее, превращаясь в серый комок из мокрой ткани и боли. Он вспомнил вчерашний вечер дома: приемный отец, не отрываясь от телевизора, рявкнул на него, чтобы он убрал «свои книжонки» с кухонного стола, потому что от них нет толку, а Николас — это просто обуза, за которую платят слишком мало, что даже если учится, на стипендию пойти не может.       Николас закрыл глаза на секунду. Он знал ответ. Мог бы показать тетрадь и получить за это оценку и поправить свою успеваемость. Но в его реальности это не имело значения. Для этой школы он был просто «тем парнем», чьи фотографии сейчас летали по чатам и над кем будут глумиться всегда и считать лузером. И Николас, к сожалению, считал их правыми и промолчал. Шэдоу как раз таки и дал правильный ответ решения задачи, даже не вставая с парты, а чёткой дикцией и низким голосом, который заглушал других, объяснил решение. Учитель остался довольным, ученик отстоял своё звание самого способного в классе, а Николас остался позади, прикрывая то, что написал.       Где-то глубоко внутри, в той самой области мозга, которая так легко щелкала химические задачи, зашевелилось что-то, что было против такого расклада. Это был не страх. Это было глухое, едва различимое сопротивление такому устою и несправедливости.       И вот именно по этой причине Николас учился плохо.

Где остались от домов, разворочены пески,

Собираю я себя, из бетона на куски,

***

      На перемене он достал телефон.       Старый, с разбитым экраном — в прошлый раз Наклз уронил его на асфальт «случайно». Экран загорелся, и первым, что он увидел, был общий чат класса, куда его добавили даже не вместе со всеми, когда создавался, а потом, когда хотели, чтобы он читал всё, что они о нём говорят. Это точно был не главный чат, потому что уроки и домашнее задание тут не обсуждали для него.       156 непрочитанных.       Он открыл. И почему он только до сих пор это делал?       Фотография. Та самая, из школьного туалета утром. Его спина, сгорбленная фигура на полу, лужица воды рядом. Кто-то снял и выложил, пока он рыдал. Подпись: «Наш местный клоун репетирует новую программу».       Смайлики. Смех. «Скордж, ты жестокий)))». «Ахахах, он реально там плакал?». «Да он всегда плачет, нытик». «У него икона на аву — плачущий смайл, символично))».       Пальцы задрожали. Он зажал кнопку питания, выключая экран. Спрятал телефон в карман, глубоко, на самое дно. Оно ему даже не понятно было зачем нужно, кроме, разве что что-то в интернете искать.       В груди разрасталась черная, вязкая пустота. Это не закончится. Не закончится никогда. Завтра будет то же самое. И послезавтра. И всегда. Потому что это не просто драка, не просто ссора. Это система, которая продолжается против него. Машина, которая перемалывает его каждый день, каждый час, каждую минуту. И ему так и придётся до конца школы терпеть это всё и жить. Хотя правильнее будет сказать — выживать.       Он поднял глаза и встретился взглядом с Руж, проходившей мимо. Она скользнула по нему равнодушными глазами, даже не замедлив шаг. Для нее он был пустым местом. Для Наклза — боксерской грушей. Для Найна — слабаком, глупым и отсталым, не способным себя защитить. Для Скорджа — игрушкой для битья. Для Шэдоу — муравьем, на которого можно не наступать, но можно и раздавить, если захочется размяться.       Николас отвернулся к окну.       За стеклом было серое небо. Такое же серое, как его жизнь. Такое же пустое, как его будущее.       И только где-то глубоко внутри, на самом дне черной пустоты, теплилась крошечная искра. Не надежды, что всё закончится. Вовсе нет. Надежда умерла ещё в прошлом году, когда он осознал полностью, что до самого конца учёбы это не закончится и о нём не забудут. Внутри горела искра, которая частенько твердила ему, что это так несправедливо. Так несправедливо, что он один мучается, что так поступают с ним, что кому-то это всё весело. Он же человек, он же живой, он чувствует, раны болят, ему постоянно больно. Ничего не успевает зажить, а они добавляют ещё. За что?       За что?       Дождь полился с серого неба в такт его мыслям. В коридоре стало пусто, урок начался. Он стоял — опаздывал то не впервые и это было единственное, что ему прощали и закрывали глаза, вздыхая в сожалении, зная причину, но не вмешиваясь. Это было всё, что ему здесь позволено взамен за всё. И то обязательно поругают. Он провёл рукой по мордочке, смывая влагу, которая шла из глаз.       Самым страшным было то, что он даже не мог смириться и всё ещё имел крохотную надежду не на то, что это закончится, а на то, что хоть кто-то его зашитит, придет, укроет и позволит провести немного времени в спокойствии.       Эй, плаксивое небо, он не так много просит, прислушайся же хотя бы раз. Settlers: По камушку.