Сиреневая вода

      Около пяти утра клуб «malum» заканчивает свою работу. Музыка обрывается внезапно, Юма снимает со своей головы рабочие наушники и надевает другие, поменьше, с которыми не расстается ни на минуту вне работы, прощается со всеми и уходит, оставляя звенящую пустоту и фантомный гул в ушах. Включается «технический свет» – яркие, люминесцентные лампы на потолке, которые мгновенно превращают обитель ночных грез в унылое помещение после вечеринки. Выглядит жалко: липкий пол, разбросанные окурки и пятна от пролитого джина.       Николас заканчивает уборку, методично протирает гранитную стойку дезинфектором. Едкий запах химии окончательно вытесняет аромат дорого сандала. Его руки двигаются механически, по инерции. Он трет барную стойку с такой силой, будто хочет отмыть свою совесть, избавиться от чувства липкой вины за тех двух девчонок, но сам понимает провальность собственной затеи. Он покидает здание клуба через служебный вход через сорок минут. Зажмуривается. Выкуривает несколько сигарет за раз. Тайбэй застывает в «синем часе» – промежутке между глубокой ночью и беспощадным рассветом. Николасу часто кажется, что он тоже в нем застрял. Уже не так хреново, как могло бы быть, но до «хорошо» все никак не добраться. Только маячит на горизонте, словно руку протяни и схватишь, но в реальности же… То ли рука слишком короткая, то ли белая полоса всего лишь иллюзия.       Влажный воздух, еще не прогретый солнцем, кажется почти спасительным после прокуренного зала. Он идет к станции метро, минуя спящие лавки с уличной едой, где хозяева только начинают выставлять огромные кастрюли для супа.       Метро открывается в шесть утра. Вагон почти пуст. На противоположном конце сидит парень в помятой рубашке, спящий с открытым ртом, и девушка, чья тушь размазалась по лицу черными полосами. От них тянет перегаром. Никаких офисных клерков, никаких спешащих студентов. Только тихий свист рассекаемого воздуха и механический голос, объявляющий станции на четырех языках.       Николас выходит на своей станции и идет к одному из безликих многоэтажных домов. Его квартира – небольшая студия на двенадцатом этаже – встречает его глухой тишиной.        Блондин снимает кроссовки, скидывает куртку, проходит внутрь. Ничего. Он живет здесь уже три недели, но в углу до сих пор громоздятся картонные коробки, заклеенные широким скотчем. Из одной торчит край одеяла, из другой – корешки книг. Он так и не распаковал их. То ли не нашел в себе сил, то ли подсознательно ждал, что в любой момент придется снова срываться с места, а потому квартира выглядит не как дом, а скорее как зал ожидания на пригородном вокзале.       Он не включает свет, в сером полумраке рассвета подходит к панорамному окну. Там, внизу Тайбэй только начинает просыпаться. Первые лучи солнца окрашивают верхушки гор на горизонте в нежно-розовый цвет, на улицы высыпают тысячи скутеров – их стрекот доносится до двенадцатого этажа отдаленным шумом. Город просыпается для «правильной» жизни: для бизнесменов типа Джея, для семейных завтраков, для молитв в храмах, для перекусов перед офисной работой. Николас касается лбом стекла. Он чувствует себя призраком, застрявшим между мирами. Этот муравейник, раскинувшийся внизу, спешащие люди, каждый поголовно со своими мечтами и стремлениями, а есть Николас. И есть склоны гор, о которых он думает, где мертвые сейчас видят тот же самый рассвет, но у них, в отличие от Николаса, хотя бы есть постоянный дом.       Дом. Он давно не чувствовал себя дома. Его не стало в день похорон, а потом, когда ему показалось, что он обрел новый… Он снова его потерял.       Николас выпивает стакан воды быстрыми, жадными глотками. Со звоном ставит стеклянный стакан на мойку. Вкус воды почему-то кажется ему металлическим. Он выходит на крошечный балкон и закуривает, глядя на бесконечный поток скутеров. Они жужжат, как потревоженный рой пчел, неся тысячи людей к их офисам, заводам и школам. Дым сигареты растворяется в утреннем смоге почти мгновенно. Николас тушит окурок о край жестяной банки и возвращается в комнату.       Пора спать.       Он ложится в кровать, перед этим задернув тяжелые шторы. Свет все равно, правда, пробивается сквозь щели, рисуя на сером потолке тонкие золотистые узоры. Николас закрывает глаза, пытаясь провалиться в темноту, но тело уже привычно протестует. Он чувствует, как мышцы гудят от многочасового стояния за барной стойкой, а мозг продолжает прокручивать не то музыкальные ритмы проигрываемой Юмой музыки, то ли воспоминания.       Сон – его враг. Уже больше года Николас не знает, что такое глубокий, исцеляющий сон. Если ему и удается забыться и провалиться в сон, то сознание тут же забрасывает его в пугающе яркие, реалистичные сны. В них он – Николас. Прежний, похожий на человека, с мечтами, планами, чистыми руками и мыслями. И его жизнь в этих снах не бесцветная, она наполнена красками, как, например, зелень в парке Яньминшань. Наполнена запахами, как аромат бабушкиного супа, он ощущает его вкус так отчетливо, что, проснувшись, еще несколько секунд ищет этот запах в пустой студии. Где кроме него, разумеется, больше никого нет. В тех снах нет ни Криса, ни татуированных теней, снующих за ним по пятам, ни гнетущего одиночества, ни чувства, что он продает свою душу по пятьсот тайваньских долларов за коктейль.       Он ворочается, простынь загибается, подушка нагревается от жара его тела. Час проходит в томительном пограничье между сном и реальностью, обрывки ночных разговоров смешиваются с его прошлым. «Ты когда-нибудь задумывался о параллельных вселенных?», «где-то там существует мир, который пошел по другому пути», – голос Джея эхом проносится в его голове. В какой-то момент он понимает, что пытаться уснуть бесполезно. Сон сегодня не придет.       Николас резко садится на кровати. В висках пульсирует тупая боль. Он смотрит на цифровые часы на прикроватной тумбочке, те грустно показывают 09:12. Город за окном уже живет на полную мощность, начав новый день, а он, как обычно, не в силах закончить даже предыдущий. Как сломанный механизм, застрявший в своем внутреннем безвременье.       Блондин поднимается на ноги, поправляя на себе задравшуюся черную футболку, босыми ногами ощущает прохладу пола, проходит мимо нераспакованных коробок. Его жизнь ему самому вдруг кажется упакованной в картон, словно он боится пустить корни в этой реальности, словно хочет сбежать в первый попавшийся момент. Николас подходит к раковине, снова включает воду, глядя на свое отражение в зеркале. Бледное лицо, тени под глазами такие, словно он не спал несколько суток. Девять утра. У него вся жизнь впереди, черт возьми, ему всего лишь двадцать четыре, и этот день тоже нужно как-то пережить.       Он снова натягивает на себя черные джинсы, поверх футболки накидывает кожанку, завязывает шнурки в кедах и уходит, громко хлопая дверью, не забыв перед уходом схватить рюкзак и бутылку воды. Ему просто физически необходимо выбраться из этой бетонной коробки, из душного кокона, сотканного из бессонницы и чувства вины. Снова метро, но теперь вагоны полны людей – сонных, спешащих по своим делам. Николас не поднимая глаз, старается слиться с толпой, заткнув уши наушниками.       Он выходит на конечной, пересаживается на пригородный автобус. Тот – медленно ползет по извилистой дороге, продираясь сквозь бесконечные ряды бетонных зданий, потом мимо банановых плантаций, сквозь низкие кустарники, пока, наконец, не выезжает к побережью.       Пляж Байшавань встречает его почти осязаемой прохладой. Широкая полоска золотистого песка, окаймленная пальмами, простирается дугой, растворяясь в голубых волнах Восточно-Китайского моря. На пляже не слишком людно. Несколько семей с детьми, смех которых разносится ветром, пара рыбаков, бросающих сети с края рифов. Николас идет по мягкому песку, ощущая его приятную прохладу босыми ногами, пока не находит относительно уединенное место у огромного валуна, садится, бросая кеды рядом, подтягивает колени к груди и смотрит на воду.       Спокойно. Наконец-то он чувствует умиротворение.       Глядя на воду, слушая шум моря, ему всегда спокойно.       Небольшие волны, усыпанные белой пеной, с мерным шорохом накатывают на берег и отступают, унося с собой песчинки и обрывки ракушек. Николас делает глубокий вдох, вдыхает соленый, йодистый воздух. Он заполняет его легкие до краев, очищает их от ночного смрада. Есть что-то в ритмичном шуме волн успокаивающее, способное заглушить внутренний голос внутри его головы, постоянно твердящий о вине и безысходности.       О том, что он везде проиграл.       Но воспоминания сами собой обрушиваются на него лавиной, лезут в голову, как морская пена, поднимающаяся на берег. Он помнит этот пляж. Помнит его смех, рассыпающийся как брызги воды. Помнит его слегка вьющиеся от влажности темные волосы и милую улыбку. Помнит, как показал ему это место, как влюбленный мужчина, влюбленный без памяти, отчаянно и неуклюже. Показал ему этот залив, как самое драгоценное сокровище, что у него было, надеясь, что он увидит в нем не просто красивый пейзаж, а часть его души, его надежд, его уязвимости.       Бён Ыйджу слушал шум волн, и его челка развевалась на ветру. Николас думал, что Ыйджу его понимает. Думал, что он чувствует то же самое.       Но он не чувствовал.       Наверное, он любил его как часть своего прошлого, как друга, как брата, но не как человека, с которым хочешь разделить будущее. И однажды Ыйджу сказал:       – Николас, ты всегда крепко стоишь на ногах. Ты мой якорь. Но иногда кораблю нужно плыть дальше, понимаешь?       И затем он ушел.       Вернулся ли в Корею, подался ли в новое место, ушел, как волна отступает от берега, оставляя за собой лишь влажный след на песке.       А потом бабушка слегла, долги, подкинутые матерью, и у Николаса уже не было шанса быть якорем или твердо стоять на ногах, когда каждый чертов день стремился бросить в него камень, лишь бы он пошатнулся. Так после похорон бабушки он камнем пошел на дно без возможности всплыть на поверхность.       Он смотрит на пенные гребни, на весеннее солнце, отражающееся миллионами искорок в воде. Боли, которую он чувствовал тогда, уже нет. Наверное, стихла со временем, оставшись лишь фантомной пустотой, напоминающей о том, что когда-то у него был целый мир, а потом он же разбился вдребезги. Так же, как и его мечты о другом будущем, чистом и правильном. В том другом, счастливом мире, он был бы совсем другим Николасом, и Бён Ыйджу, возможно, остался бы рядом с ним. Но в этой реальности – его выбор привел его в клуб «malum», а Ыйджу – унес в неизвестную сторону.       Глубокий вздох. Солнце уже начинает припекать. Парень достает из рюкзака бутылку воды. Холодная вода обжигает горло. Бесполезно думать о каких-то других вселенных, о том, как могло бы быть иначе. Он здесь, на пляже, смотрит на бескрайнее море, и ему нужно решить, куда плыть дальше.       Если все же утопиться не выйдет.       Из размышлений о прошлом, о разбитых мечтах и несложившихся жизнях его вырывает резкий, назойливый трезвон телефона. Экран высвечивает имя: Дун Сычен. Коллега. Обычно ему приходится отдуваться на баре, когда у Николаса выходной.       Блондин берет трубку, машинально приложив телефон к уху.       – Да?       – Николас, слушай, мне неловко просить, – голос Сычена звучит на грани паники, перебиваемый фоновым шумом оглушающей музыки. – У меня тут форс-мажор… Юта, знаешь. В общем, пришлось срочно ехать к нему. Не могу сегодня. Сегодня в клубе вечеринка для тех «золотых» с Восточного района. Крис будет рвать и метать, если бар будет полупустой.       Парень смотрит на море, равнодушно слушая Сычена. Волны продолжают накатывать на берег, не обращая внимания на его проблемы, да и на его существование в принципе.       – Пожалуйста, Николас. Я отработаю позже. Только подмени сегодня. Буду тебе должен.       «Должен». Николас усмехается. Смешное слово. Ему в этой жизни все постоянно что-то должны, и он сам – должен всем вокруг. Крису, себе, возможно, даже тем девушкам, которых он прошлой ночью отправил в VIP-комнату.       Наверное, он мог бы ответить отказом. Мог бы и дальше остаться здесь, на берегу, пытаться найти ответы в шуме прибоя, но разве эти ответы хоть когда-нибудь приходили? Иллюзия спокойной жизни, растворяющаяся в соленом воздухе, как дым сигареты.       – Николас? Ты все еще тут?       Парень выдыхает.              – Во сколько надо быть?       – Вечеринка начинается в десять.       – Хорошо, – соглашается Николас. – Подменишь меня на следующей неделе.       – Спасибо, брат! Ты спас меня! – в голове Дун Сычена звучит искреннее облегчение. – Я тебе жизнью обязан!       «Жизнью…» – думает Николас, сбрасывая звонок. Громкие слова. Такая ли уж необходимость ставить свою жизнь на кон? Не боится ли проиграть?       Блондин медленно поднимается с песка, отряхивая джинсы. Волны больше не кажутся ему умиротворяющими. Напротив, они словно нападают на него, и в их рокоте слышится отзвук неотвратимости судьбы.       Он бросает последний взгляд на море, словно прощается. Странное чувство селится в его груди, будто расстается с чем-то навсегда. Поворачивается и идет обратно к автобусной остановке. Обратный путь ему предстоит тот же – автобус, метро. А затем – попытаться поспать хотя бы несколько часов перед новой сменой в клубе, где его ждет очередная ночь. И, возможно, очередное напоминание о том, что убежать от самого себя так же сложно, как и от прилива.