Сиреневая вода

      Поспать несколько часов перед сменой все-таки получается. Сон настигает его: тяжелый, серый и безвкусный. Кажется, будто он только-только закрыл глаза, а в следующую секунду его уже вырывает в реальность резкий сигнал будильника. Когда он открывает глаза окончательно, электронные часы на прикроватной тумбе показывают 20:12. Парень садится на кровати, обхватывая голову руками. Виски пульсируют, во рту пересохло. Комната погружена в густые сумерки.       Он встает, но ноги его едва слушаются, идет в ванную, включает ледяную воду и долго держит под ней лицо, пока кожа не начинает неметь. Затем поднимает голову, смотрит на себя в зеркало, словно не узнает. Словно смотрит не на собственное отражение, а на кого-то чужого. В груди появляется странное предчувствие, не похожее на обычный страх или усталость. Какое-то смутное ощущение приближающейся грозы, когда воздух вдруг замирает, птицы смолкают, а ты – кожей чувствуешь – сейчас что-то случится.       Николас натягивает на себя черную футболку. Пальцы слегка подрагивают.       – Соберись, – шепчет он сам себе. Голос звучит хрипло и чуждо в пустой квартире, отражается от стен. – Наверное, устал. Крыша едет от недосыпа, вот и все.       Будет обычная смена, пусть и вечеринка для так называемой «золотой молодежи», что может пойти не так? Приедет в клуб, привычно натрет бокалы, приготовит сотню коктейлей за смену, обворожительно поулыбается молодым парням и девушкам, запудривая им мозги, приберется, а потом уедет домой. Дорогие счета, фальшивые улыбки, приторный запах сладких духов, просто работа. Еще одна ночь в «malum». Но как он не пытается себя убедить, предчувствие почему-то никуда не уходит, напротив, оседает внутри, застревает, словно осколок стекла, вставший поперек горла. Он трясет головой в надежде отогнать навязчивые мысли, затем достает из ящика ключи, телефон и бумажник. Бросает последний взгляд на окно – Тайбэй уже зажег свои огни, превратившись в россыпь драгоценных камней на фоне бархата черной ночи.       Ему просто нужны крепкий кофе и нормальный выходной. Первым можно обзавестись в клубе, со вторым – дела обстоят сложнее. Конечно, можно попытаться и попросить Сычена выйти за него завтра, но… Внутренний голос Николаса подсказывает ему, что даже так отдохнуть не получится.       – Ладно, погнали, – говорит сам себе Николас, выходя за дверь и дважды поворачивая ключ в замке.       Когда он ступает на раскаленный асфальт вечерней улицы, ночь только начинается, а «malum» разевает пасть в ожидании новой порции крови. Тяжелые двери закрываются за его спиной с глухим стуком, словно отрезают Николаса от реальности. Парень чувствует холод от кондиционеров, вытесняющий липкую духоту Тайбэя. Техники проверяют звук, и пол от битов едва заметно вибрирует, словно чудовище, впадающее в транс перед охотой.       Николас проходит за барную стойку, двигается механически. Ядовитое предчувствие, которое он пытался забыть, здесь, в полумраке «malum» только усиливается, когда он проверяет бокалы на чистоту. В дальнем конце стойки, в зоне, обычно отведенной под элитный крепкий алкоголь, уже работает Маки. Рослый японец с идеально прямой спиной и коротким ежиком выбеленных волос. На нем угольно-черная рубашка с закатанными по локоть рукавами, обнажающими мощные предплечья. Маки работает на Криса уже несколько лет, но всегда остается в тени – его вызывают только на закрытые мероприятия, когда вход в клуб стоит годовой зарплаты обычного трудяги, а список гостей утверждается лично хозяином.       – Хэй, Маки, – кивает ему Николас, выставляя на полку бутылки с джином.       Японец оборачивается не сразу.       – Хэй, – отвечает он, немного погодя. – Рано ты сегодня. Сычен сказал, что ты его подменяешь. Дома не сиделось?       – Не сиделось, – усмехается Николас. – Что за вечер сегодня? Золотая молодежь? Дети чиновников? Обычно мы с тобой не встречаемся за баром.       Маки аккуратно ставит на стойку тяжелый хрустальный декантер. Его взгляд – холодный и пронзительный – на мгновение задерживается на Николасе. И в его взгляде нет ни капли враждебности, скорее странное, отстраненное сочувствие. И это Николасу совсем не нравится.       – Слушай, сегодня не просто вечеринка, – тихо произносит Маки. Он возвращается к нарезанию льда, и звук ножа, вонзающегося в прозрачный блок, кажется Николасу слишком громким в тишине пустого зала клуба.       Словно он вонзается в его сердце.       – И что это значит? – допытывается блондин, подходя ближе. – Я слышал разное об этих… закрытых мероприятиях. Но что там происходит на самом деле – понятия не имею. Не приоткроешь мне завесу тайны, чтобы я не чувствовал себя идиотом?       Японец так и замирает с ножом в руке. Хмурится. Затем медленно поднимает голову, и в тусклом свете софитов его лицо кажется выточенным из камня, словно он какая-нибудь статуя, выточенная мастером своего дела. Он не улыбается, да и вообще не проявляет никаких признаков того, что разговор ему интересен.       – Скоро сам все увидишь, – коротко бросает он, давая понять, что тема закрыта. – Просто делай свою работу, Николас, смешивай напитки, улыбайся, как умеешь, и, главное, старайся поменьше этой ночью смотреть людям в глаза. Может дорого обойтись.       Николас сглатывает, оставаясь стоять у бара. Он чувствует, как по спине пробежал холодок, никак не связанный с кондиционерами. Маки же отворачивается, возвращаясь к своей работе.       Его слова проникают в сознание Николаса, пуская там корни.       «Сам все увидишь».       Николас усмехается. Не то, чтобы он хотел на что-либо смотреть.       Он уходит в подсобку, переодевается в форму, возвращается, чтобы взять салфетку и начать полировать уже и без того блестящую поверхность стойки. Его руки больше не дрожат – просто профессионально выполняют работу, пусть и голова занята совсем другим. Вряд ли Маки стал бы его запугивать просто так. Смутное предчувствие продолжает нашептывать: эта ночь не будет похожа ни на одну из тех, что он провел в «malum». Воздух в клубе вдруг стал наэлектризованным, как перед ударом молнии. И он, Николас, вдруг оказался в центре этой невидимой бури.       В полночь клуб начинает работу. Вместо привычных залетных туристов и тусующейся молодежи, Николас замечает гостей, прибывающих небольшими группами, заходящими с черного входа. Ему не нужно лезть в телефон, чтобы узнать эти лица. Вот прошел наследник крупнейшего технологического гиганта из Синьчжу, чье состояние исчисляется миллиардами долларов США. Следом, в сопровождении двух молчаливых мужчин в черных костюмах, идет женщина, которую Николас видел на утренних политических ток-шоу. Звезды первой величины, чьи лица украшают станции метро, здесь, в полумраке клуба, они сливались с гостями, утрачивая публичный блеск.       Атмосфера была странной. Ни танцев, ни визгов, словно все друг с другом были уже заранее знакомы. Вместо привычной музыки сегодня играет джаз с тяжелыми басовыми линиями. Люди говорят приглушенно, но в этом шепоте, в их идеально выверенных движениях, выражениях лиц чувствуется власть. Здесь решаются вопросы, которые не обсуждаются в переговорных, здесь заключаются сделки, о которых никогда не напишут в новостных заголовках газет.       Маки работает как настоящий профессионал. Его руки летают над барной стойкой, создавая сложнейшие коктейли, но сам он кажется частью интерьера – безмолвным, лишенным эмоций. Николас старается от него не отставать. Разливает тридцатилетний виски, смешивает «мартинез» на редком джине, работает так, будто сегодня от этого зависит его жизнь.       Потому что он, черт возьми, все же помнит совет японца.       Николас замечает на руках гостей тяжелые золотые часы за несколько миллионов, тонкие пальцы с безупречным маникюром и перстни с редкими камнями. Сложно представить, насколько люди перед ним богаты и влиятельны. Николас смотрит на бокалы, на лед, на капли конденсата, стекающие по хрусталю, куда угодно, лишь бы не выше подбородка. Это странное чувство – быть невидимым слугой при богах. Он слышит обрывки фраз, кто-то говорит про рынок акций в Шанхае, который просядет к утру, кто-то о тендере.       «… Крис обещал, что товар будет доставлен к рассвету…» – доносится до его ушей, и он хмурится. Слова оседают на барную стойку, как ядовитые капли, но блондин тут же стирает их своей салфеткой, делая вид, что он – всего лишь функциональное дополнение к роскошному обсидиановому дереву. Пару раз он чувствует на себе чьи-то взгляды – изучающие, холодные, оценивающие. Чей-то взгляд задерживается на нем дольше обычного, когда он подает бокал с «негрони», а затем на барную стойку кладут стопку банкнот, чаевые, приравниваемые к его месячной зарплате.       – Симпатичный мальчик, – звучит взрослый женский голос.       Николас лишь вежливо склоняет голову, не поднимая глаз, старается улыбнуться как можно обольстительнее, и тут же переключается на следующего клиента.       К трем часам ночи в зале становится ощутимо теснее. Николас краем глаза замечает Криса – тот стоит на балконе второго этажа, сложив руки на перилах. Его татуировки в свете красных лазеров кажутся живыми. Хозяин клуба не улыбается, не держит в руках бокал, даже не курит, он наблюдает за всеми свысока, как пастырь за стадом, которое он привел на заклание или на пир – Николас пока не понимает до конца.       – Эй, не расслабляйся, – едва слышно бросает Маки, проходя мимо него с подносом пустых бокалов. – Сейчас начнется то, ради чего они все здесь собрались.       Блондин сжимает край стойки пальцами так сильно, что костяшки белеют. Предчувствие, которое мучило его весь вечер, теперь превращается в осязаемую тяжесть в груди. Вдруг он чувствует вибрацию телефона в кармане брюк и видит входящий вызов от Джея.       – Я отойду на пару минут, – бросает он недоумевающему Маки прежде, чем скрыться из основного зала.       Он уходит в подсобку и только, закрыв дверь на щеколду, отвечает на звонок. Гул клуба превращается в глухое, утробное рычание.       – Алло? – он прижимает трубку к уху, инстинктивно пригибаясь, словно стены могли его подслушать.       – Николас? – голос Джея звучит непривычно трезво. – Я знаю, что ты не спишь, со своей-то бессонницей. Слушай, я просто хотел позвать тебя завтра на Пэнху, у отца там…       – Джей, я на работе, – перебивает его Николас, прислонившись лбом к холодной металлической полке с ящиками водки. – Подменяю Сычена. Давай позже.       На том конце провода вдруг мертвая тишина. Такая долгая, что бармен даже проверяет, не прервался ли звонок.       – Ты в клубе? Прямо сейчас? – голос Джея падает до шепота, в котором удивление вперемешку с тревогой.       – Да. Тут какая-то закрытая вечеринка для своих. Маки здесь. Крис на втором этаже, но в целом все спокойно. Чаевые такие, что я теперь могу месяц не работать. А в чем дело?       – Черт возьми, Николас, уходи оттуда, – чеканит друг каждое слово. – Скажи, что тебе плохо. Выпрыгни в окно. Твою мать, сделай что угодно, но не выходи в зал.       – Да о чем ты говоришь, Джей? С ума сошел? Это просто богатенькие клиенты, которые сорят деньгами, – хмурится блондин, хотя холод предчувствия, мучавший его весь вечер, теперь превращается в ледяную корку.       – Это не просто, как ты выразился, богатенькие клиенты. Сегодня – собрание «Эдема». Моя семья… они десятилетиями платят взносы, чтобы просто знать, когда в городе погаснет свет. Николас, «Эдем» – это не клуб по интересам. Это люди, которые делят остров на куски за столом, и, если ты там – ты свидетель. А свидетели в «Эдеме» долго не живут, если они не «свои». Крис их цепной пес. Он зачищает следы.       Николас чувствует, как воздух в тесной подсобке вдруг становится невыносимо густым, забивает его легкие так плотно, что дышать становится практически невозможно.       – Я надеюсь, ты понимаешь, во что ввязался, – продолжает Джей, и в его голосе горькая жалость. – Выхода нет. Если Крис выставил тебя за стойку сегодня – значит, он либо доверяет тебе как себе, либо… ты для него уже не человек, а просто расходный материал, от которого можно будет избавиться в любой момент.       – Джей, я… – Николас хочет возразить, но слова застревают в горле.       – Будь осторожен, – отрезает Джей. – Не смотри им в глаза. Никому. И если увидишь, что они начинают гасить основной свет – беги через кухню. Я серьезно.       После блондин слышит короткие гудки.       Он медленно опускает телефон. В тишине подсобки собственное участившееся дыхание и далекий, ритмичный стук басов из зала, кажутся ему обратным отсчетом таймера на бомбе. Он вспоминает слова Маки. «Скоро сам все увидишь». Холодный взгляд Криса с балкона. Николас убирает телефон обратно в карман брюк и поправляет черную рубашку. Что ж, пути назад у него нет. Он должен вернуться в зал несмотря ни на что, в зал, где «Эдем» уже готовятся к своему главному обряду. Его руки больше не дрожат. Он их попросту не чувствует.       Но все же Николас толкает дверь и выходит из тени подсобки обратно к сверкающему обсидиану барной стойки, мысленно про себя молясь, чтобы утро наступило побыстрее, а ночь перестала казаться ему вечностью. Он коротко кивает Маки, взгляд которого теперь был внимательным и настороженным. На лице Николаса вновь привычная, пусть и чуть усталая, но профессиональная маска. В конце концов, он просто актер.       – Все под контролем, – тихо произносит он, возвращаясь к своим шейкерам.       В зале тем временем царит напряженная тишина. Гости, еще недавно свободно перемещавшиеся по клубу и переговаривающиеся, замирают. Их взгляды устремлены в центр зала, где вместо танцпола стоит массивный, отполированный до зеркального блеска стол из черного оникса. Затем, словно по невидимому сигналу, все огни в главном зале гаснут. Остается только тусклое, пульсирующее зарево от неоновой красной подсветки, исходящее из-под барной стойки и от низких ламп, встроенных в пол.       – Вот оно, – шепчет Маки, и его голос, как и всегда, мертвецки спокоен. – Обряд.       Николас вспоминает совет Джея: «Если увидишь, что они начинают гасить основной свет – беги». И, наверное, он хотел бы побежать. Обязательно побежал бы, но только его ноги словно приросли к полу. На мгновение в его сознание проникает мысль: если родители Джея платили взносы и знали об «Эдеме» не понаслышке, участвовали ли они в подобных ритуалах?       – Это не жертвоприношение, это обмен энергией, полученной от тех, кто уже ушел, с теми, кто должен править дальше, – торжественный голос Криса отражается от стен, эхом разносится по огромному залу.       Николас рассматривает поверхность стола. На нем – выложены символические артефакты, но что самое страшное – он видит кровь. В виде тонких, кровавых разводов, нанесенных прямо на поверхность стола.       – Смотри дальше, – шепчет ему Маки, оказавшийся рядом. – Они верят, что, прикоснувшись, могут впитать в себя силу ушедших, черпая новую энергию для своих грядущих свершений. На деле… они просто все обдолбанные.       Наверное, странная картина, развернувшаяся в ночном клубе, действительно могла испугать кого угодно. Первые лица Тайваня, известные актеры, певцы, государственные служащие, судьи по очереди подходили к окровавленному столу, веря, что становятся сильнее.       – Обдолбанные? – зачем-то уточняет Николас.       Маки усмехается.       – Роль барменов на этом мероприятии – быть «чистильщиками». Наша задача – подавать напитки, которые помогают участникам войти в нужное состояние – от легкой эйфории до транса, кто что захочет.       – Но я не добавлял в свои напитки ничего лишнего, – хмурится блондин.       – Ты – нет, – участливо поясняет Маки, намекая, что вся основная работа легла на его плечи. – Эти вещества усиливают восприятие и подготавливают тело «к принятию».       Выходит, все члены этого закрытого общества просто долбанутые наркоманы, повернутые на выдуманной ими самими религии. Николас хмурится. Он не хотел становиться хранителем подобного рода тайны. Он стоит, словно парализованный, наблюдает, как гости, склонившись над столом, касаются кровавых символов. Он чувствует, как кровь стынет в его жилах. Он здесь. И теперь он знает. И, наверное, Джей все же прав. Для бармена, ставшего свидетелем «Эдема», выхода нет.       Вопрос только в том, знал ли сам Сычен о том, куда собирается этой ночью? Подставил он Николаса нарочно или сделал это случайно?       – Просто закончи смену, вернись домой и не вспоминай об этом, – советует ему Маки, приободряя хлопает бармена по спине.       Когда ритуал подходит к концу, тишина взрывается. Гнетущее благоговение перед артефактами сменяется животной, первобытной вакханалией. Те, кто мгновение назад замирал в священном трепете над ониксовым столом, теперь превратились в хищников, дорвавшихся до добычи. Музыка сменяется с джаза на сбивающий с мыслей ритм, похожий на удары сердца в агонии. Клуб наполняется запахом пота, дорогого табака и чем-то еще приторно-сладким, вызывающим у Николаса тошноту.       В VIP-ложах больше не прятались, шторы были откинуты, обнажая сцены, от которых Николас инстинктивно отводил взгляд. Люди, чьи имена были синонимами порядка и закона в этой стране, окончательно потеряли человеческий облик, упиваясь своим могуществом и вседозволенностью.       Николас работал на пределе, его руки двигаются как у робота. «Не смотри им в глаза» стучит в висках постоянным напоминанием.       – Эй, ты. Да, ты, красавчик, – раздается резкий, дребезжащий голос прямо над ним.       Николас бросает быстрый взгляд, видит у стойки мужчину лет тридцати пяти в шелковой рубашке, расстегнутой до половины груди. Его лицо бледное, покрытое испариной, а зрачки расширены настолько, что радужка превратилась в узкое кольцо. Интересно, ценой скольких жизней ему обошлось место за столом «Эдема».       – Налей мне чего-нибудь… настоящего, – он хлопает ладонью по поверхности стойки, едва не опрокинув чужой бокал. – И хватит пялиться в пол. Ты что, девственница в первую брачную ночь?       – Одну минуту, – бармен все же не решается поднять голову. Он тянется за бутылкой самого дорогого бурбона. – Сейчас все будет.       – Ты меня вообще слышишь? – мужчина подается вперед, обдавая Николаса запахом перегара и еще чего-то тошнотворно сладкого. – Я с тобой разговариваю. Подними свою морду и посмотри на меня, когда я заказываю!       – Прошу прощения, господин, у нас много заказов, я стараюсь работать быстрее, – блондин смотрит на лед в стакане, чувствуя, как внутри него все сжимается в тугой узел.       Это провокация. Определенно провокация.       – Мне плевать на заказы! – мужчина вдруг вцепляется пальцами в рубашку Николаса и тянет его на себя через стойку. – Ты кто такой, чтобы игнорировать меня? Ты просто кусок мусора, который мы здесь держим для мебели! Смотри на меня, ублюдок!       Николас краем глаза замечает, как Маки, находящийся в другом конце бара, замирает, но все же не спешит вмешиваться. В принципе Николас его понимает. Вмешательство может сделать только хуже.       Николас задыхается от ярости, усталости и беспокойства. Он устал бояться. Если этот мужчина хочет, чтобы ему посмотрели в глаза – окей, без проблем. Блондин резко вскидывает голову. Его взгляд холодный, полный нескрываемого презрения, впивается в расширенные зрачки клиента по ту сторону барной стойки. В этот момент Николас перестает быть невидимкой, тенью, он становится человеком, который посмел увидеть бога в его самом неприглядном виде.       Мужчина на секунду тормозит. Кажется, ненависть во взгляде Николаса бесит его еще больше.       – Ах ты… Дрянь! – визжит он, словно свинья на скотобойне.       Его рука, сжимавшая тяжелый бокал из-под виски, дергается вперед. Николас не успевает уклониться. Раздается звонкий хруст. Стекло разлетается на сотни сверкающих брызг, они в свете красных лазеров, кажутся Николасу каплями крови еще до того, как та хлынет на его лицо.       Удар оказывается такой силы, что Николас отлетает назад, врезаясь спиной в стеллаж с элитным алкоголем. Бутылки звенят, несколько из них падают и разбиваются, наполняя воздух резким запахом спирта. В глазах Николаса темнеет. Он чувствует, как по лбу, заливая веки, течет что-то горячее и густое. Шум клуба вдруг становится таким далеким, а он сам – будто находится под водой, но даже сквозь эту пелену он слышит безумный смех человека по ту сторону барной стойки. Обряд закончился. Началась расправа. Николас лежит на полу среди осколков хрусталя, разлитого виски и битого стекла бутылок, понимая, что предчувствие его не обманывало. Занавес пал, и теперь он был не просто свидетелем, а он вдруг стал частью кровавого спектакля. Вместе с кровью прямо на пол из него утекает жизнь.