Сиреневая вода

      Из тяжелого, тревожного сна Николаса вырывает резкий звук будильника. Парень открывает глаза и резко садится на кровати, тяжело дыша. Странный, даже мерзкий вкус чувствуется во рту, словно накануне он наглотался крови. Комната погружена в густые сумерки. Николас переводит взгляд на электронный будильник на прикроватной тумбочке и видит время: 20:12. Он поправляет рукой взъерошенные обесцвеченные волосы.       – Пора собираться на работу, – говорит он сам себе, а потом замирает.       Страх накатывает на него с необъяснимой силой, паника накрывает его с головой, когда он понимает, что испытывает странное ощущение дежавю, словно он уже просыпался, собирался на работу, заступал на смену, и…       Тошнота заставляет его, наконец, подняться и сесть на кровати. Он чувствует во рту металлический привкус и вспоминает, как горячая кровь заливала его лицо. Это было во сне? Ему приснилось? Сумбурные воспоминания устраивают в его сознании хаос. Напарник по бару в лице Маки, его голос и «скоро сам все узнаешь», разговор по телефону с обеспокоенным Джеем, советующим бежать из клуба, пока не поздно, стол из черного оникса, кровавые разводы, артефакты, религиозники из Эдема под кайфом, начинающаяся вакханалия, мужчина, вынудивший посмотреть ему в глаза.       Звон стекла. Осколки, разлетающиеся по бару. Удар о стеллаж с элитным алкоголем. Запах спирта и свежей крови.       Он жив? Он мертв? Это чистилище? Ему все приснилось?        Он судорожно ощупывает собственную голову, пытаясь найти следы, шрамы, рваную рану и липкое месиво из крови и осколков. Но кожа оказывается сухой и гладкой. Никаких швов, ни капли крови, даже ни малейшего отека. Ни единого подтверждения того, что прошлая ночь была реальностью. Так все же…       Просто сон?       – Нет… – шепчет он, и его собственный голос кажется ему чужим, словно доносится из глубокого колодка. – Этого не может быть. Я же… Я же был там.       В комнате слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-то. Темные шторы блокируют любое освещение с улицы. Николас ступает босыми ногами на пол, ощущая его прохладу, одергивает задравшуюся футболку и, только двигаясь в направлении окна, чтобы одернуть шторы, он понимает, что их там нет. Как и нет окна. Он глупо пялится в стену с несколькими полками и вдруг понимает. Холодная волна осознания окатывает его с головы до ног.       Это не его студия.       Здесь нет нагромождения неразобранных картонных коробок в углу, нет безликих серых стен и запаха одиночества. Это вообще не студия, он находится в небольшой комнате, где позади него – кровать, рядом – письменный стол, на нем – ноутбук. Рядом шкаф для одежды, и, кажется, какой-то стеллаж, заставленный книгами. На стуле висит не форма бармена, а мягкий льняной пиджак. В воздухе пахнет непривычным свежезаваренным кофе и дождем. А еще есть дверь, белая дверь, прямая и безликая, ведущая в неизвестность. Николас становится напротив двери, медленно моргает и не решается нажать на дверную ручку, чтобы в эту неизвестность шагнуть. Сердце колотится как бешеное.       Это сон? Все еще сон? Может, он все-таки умер прошлой ночью и попал в персонализированный Ад, который выглядит как чья-то квартира? Он пытается вспомнить планировку дома Джея, но… мимо. В его богато обставленной и просторной квартире не было настолько маленьких комнат.       Нажать на ручку, открыть дверь, сделать шаг и узнать. Но почему так страшно? Николас смотрит на дверь перед собой и понимает, что собственное тело не желает его слушаться.       – Я… умер? – вслух сам у себя спрашивает Николас.       И понимает вдруг, что отрицательный ответ его бы вполне устроил. Он сам хотел умереть, сам хотел слиться с землей, стать частью кладбищенского холма, порасти мхом, наблюдать закаты и рассветы вместе с покойной бабушкой, но сейчас, находясь в шаге от неизвестности, он вдруг понимает, что рано. Наверное, он выдохнул бы с облегчением, узнав, что все еще жив.       Нужно усилие, одно лишь усилие, поднять руку, открыть дверь и сделать шаг. В конце концов, что может случиться с ним страшнее, чем смерть?       Мысленно понимает, что, наверное, все же есть какие-то вещи. Возможно, Крис приказал его убрать. Или он находится в коме. А может, это и есть тот «Эдем», о котором говорил Джей по телефону – Рай для свидетелей, которым стерли память.       Николас вдруг замечает небольшое зеркало на стене, оставляет затею с дверью и подходит ближе к нему. На него смотрит все тот же Николас, но без единой царапины. Его глаза дикие, зрачки – огромные от ужаса. Он трогает лицо, затем бьет себя, надеясь проснуться, но боль вдруг ощущается слишком реальной. Слишком ощутимой физически. Он медленно поворачивается к двери. Она – единственный выход из этой ловушки. Простая белая дверь с латунной ручкой. Николас подходит к ней вплотную, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Давай же. Одно движение – и он узнает, что там, позади. Тайбэй в неоновом дыму? Чистилище?       Его рука зависает в паре сантиметров от ручки. Пальцы мелко дрожат. Кажется, что, открыв эту дверь, Николас окончательно разорвет связь с той реальностью, где он был обычным барменом, где у него долги, оставшиеся от матери, неразобранные коробки в квартире и бессонница. Та реальность, где он был… живым.       – Пути назад нет, – уверяет он сам себя.       Паника сдавливает ему горло. Он стоит перед дверью, задыхаясь от неизвестности, не зная, что страшнее: остаться в этой комнате навсегда или увидеть, что находится по ту сторону порога. Секунды растягиваются в вечность, Николас закрывает глаза, набирает в легкие побольше воздуха, и, зажмурившись, касается холодного металла ручки. Та поддается мягко, не издает ни единого скрипа. Николас шагает в коридор, и первая мысль, которая приходит ему в голову сама собой, это не ужас.       Это уют.       Коридор залит мягким, рассеянным светом, а на стенах обои теплого песочного оттенка, висят какие-то картины с абстрактными морскими пейзажами. Здесь пахнет домом, настоящим, обжитым и спокойным. Аромат свежесваренного кофе – густой, с нотками шоколада – дразнит ноздри, вступая в дикий диссонанс с металлическим привкусом то ли крови, то ли страха во рту. До ушей Николаса доносится бормотание телевизора. Диктор будничным голосом читает прогноз погоды: «на севере ожидаются кратковременные дожди, температура составит двадцать восемь градусов…». Николас двигается вдоль стены, почти не дыша, касается пальцами стен. Те – ощущаются реалистичными. Он бесшумно ступает по светлому полу. Каждое движение кажется ему вторжением в чужую жизнь.       Он оказывается в гостиной.       Комната большая и светлая, в спокойных бежевых и кремовых тонах. Большой угловой диван с россыпью подушек, низкий журнальный столик из светлого дерева, на котором лежат какие-то журналы и та самая большая чашка с кофе, от которой поднимаются завитки пара. Телевизор на стене показывает яркие графики вечерних новостей, но перед ним – никого. Пустое кресло-качалка в углу едва заметно подрагивает, словно кто-то только что из него встал.       Николас замирает посреди комнаты, чувствуя себя призраком, случайно забредшим в чужой сон. Здесь нет ни Криса, ни Маки, ни следов крови. На полках стоят книги – корешки пестрят названиями на корейском. На подоконнике цветет орхидея – живая, настоящая, а не пластиковый декор, к которому парень привык в стенах клуба.       – Где я? – тихо шепчет Николас, вопрос отдается пульсацией в висках.       Паника, до этого ощущавшаяся так остро, сменяется странным оцепенением. Он подходит к журнальному столику. Рядом с чашкой кофе и журналами, посвященными искусству, лежит смартфон. Николас, не колеблясь, касается экрана. Тот вспыхивает.       На заставке была фотография: Байшавань. Тот самый пляж, те самые волны, Николас не может их не узнать. Парень отшатывается, едва не задев столик. Сердце снова заходится в бешеном ритме. Эта квартира явно не принадлежала бандитам.       Внезапно в глубине квартиры хлопает дверь, и слышатся легкие шаги.       – Ты все-таки решил покинуть пределы своей комнаты, о великий затворник? Кофе на столе. Давай поедим. Я заказал лапши.       Николас замирает, отказываясь верить в происходящее.              Нет-нет, этого просто не может быть. Наверное, он все-таки умер или сошел с ума, точно что-то из этого, потому что голос, доносящийся из глубин квартиры отлично ему знаком. Николас медленно поворачивается на звук, чувствуя, как реальность, в которую он только начинал верить, окончательно превращается в зыбучий песок под его ногами. Из кухни выходит он. Живой. Настоящий. В хлопковой домашней рубашке, с дружелюбной улыбкой на лице, которая предназначается только ему – Николасу.       Бён Ыйджу.       Он делает шаг вперед. Николас – два назад. Позорно отступает.       – Почему я у тебя дома? – резко спрашивает парень, делая еще один шаг назад, сохраняя между ними максимальную дистанцию, которую позволяет гостиная.       Ыйджу хмурится.       – Это какая-то шутка? – саркастично переспрашивает он. – Ты не показывался мне на глаза несколько дней, потом на сутки заперся в комнате, чтобы что? Волосы перекрасить? Браво. Интересная задумка.       – А? Волосы?       – С каких пор тебе захотелось стать блондином? – искренне интересуется Бён, забавно скрестив руки на груди, словно отчитывает его как провинившегося школьника. – И эти переводки на твоих руках… Подростковый бунт? Решил поменять стиль?       Николас переводит взгляд на свои руки, разглядывает привычные рисунки и не понимает.       – Ван Исян, у тебя весеннее обострение?       Парень вскидывает голову, без стеснения пялясь на Ыйджу. По его спине пробегает холодок.              – Откуда ты знаешь… как меня зовут? – сдавленно шепчет он.       – Мы ведь дружим столько времени, – хмурится брюнет. – Как я могу не знать твоего имени?       – Но я тебе никогда не говорил свое настоящее имя.              Потому что это чистая правда. Николас не мог сказать Ыйджу, как его зовут на самом деле. Он скрывался. Он похоронил эту часть себя вместе с бабушкой, предпочитая представляться другим именем, безопасным, не имеющим воспоминаний. Не имеющим связи с матерью, ее прошлым, ее долгами и семейными проблемами.       Ыйджу хмурится еще сильнее, проходит вглубь гостиной и садится на диван. Не скрывая, разглядывает Николаса всего с головы до ног, словно пытается найти что-то еще, помимо татуировок, цвета волос и имени. Пялится пять минут, молча, пока не откидывается на спинку дивана.       – Если на тебя так действует весна, то, наверное, стоит показаться врачу, – делает умозаключение он, его лицо не выдает и капли паники.       – Я не сумасшедший, – пытается уверить его Николас, но осекается, – хотя… я сам уже не уверен.       Ыйджу кивает, плотно сомкнув губы. Николас может только догадываться, о чем тот думает.              – Так… что я здесь делаю? Когда ты вернулся? – пытается наладить диалог парень.       – Ты здесь живешь. А вернулся я полчаса назад, – терпеливо поясняет Бён, не сводя с него взгляда.       – Я имею в виду… Когда ты вернулся в Тайбэй?       – Тайбэй? – на этот раз лицо Ыйджу выглядит удивленным. – В последний раз в Тайбэе я был два года назад. Вместе с тобой. Ты забыл?       – О чем ты, черт возьми…       – Сеул, – отвечает брюнет. – Это Сеул.       – Погоди, я в Сеуле?       – Ага, – кивает Ыйджу, – не знаю, чем ты занимался последние несколько дней, но впервые сталкиваюсь с потерей памяти.       Николас усмехается. А он впервые сталкивается с настолько реалистичным сном. Если это, конечно, все-таки сон.       – Прошлой ночью я был в Тайбэе, – говорит Николас, опуская нюансы его ночной работы. – Потом мне хорошенько прилетело по голове, и вот я проснулся здесь. Как ты говоришь… в Сеуле. В твоей квартире.              – В нашей квартире, – невозмутимо поправляет его Ыйджу. – Ты же никогда не ввязываешься в драки. И зачем ты полетел в Тайбэй? Что-то случилось?       Факты странным образом наслаиваются один на другой в голове Николаса. Возможно, это всего лишь сон, и рано или поздно он проснется. Но что, если… это жизнь? Просто другая жизнь? Та самая «параллельная вселенная», о которой говорил Джей? Мир, где он не пошел работать к Крису, где он не стал свидетелем вечеринки «Эдема», где он не получал стаканом по голове.       И если это его жизнь… то кто он здесь? И что случилось с тем Николасом, который какие-то жалкие минут десять назад захлебывался собственной кровью на полу клуба «malum»? А что случилось с тем Ван Исяном, который… живет в Сеуле, делит квартиру с Бён Ыйджу и никогда не ввязывается в драки?       Голова начинает раскалываться. Виски пронзает острой болью, Николас хватается за голову. Ыйджу оказывается рядом в мгновение ока, подхватывает его, чтобы парень не упал, потому что собственное тело снова отказывается слушаться.       – Я… я не знаю, как тебе объяснить, – голос хрипит, новая реальность начинает плыть, но он чувствует крепкую хватку Ыйджу на своей руке, не дающую ему осесть на пол. – Но я… я должен был умереть прошлой ночью. Я не Ван Исян, которого ты знаешь.       – Я уже понял, – бросает Ыйджу, – давай сначала ты присядешь, окей?              Николас не сопротивляется, когда Бён помогает ему добраться до дивана. Он только чувствует, как ноздри забивает запах цветочного парфюма, кажется, что-то вроде аромата жасмина. Ыйджу из его мира предпочитал цитрусовые, но никак не цветочные. Они оба – выглядят одинаково, но разговаривают иначе, пахнут по-разному, и, наверное, он просто сходит с ума.       – Отдохни пока, – велит ему Ыйджу, – мне надо проветриться.       И Бён двигается в сторону коридора, оставляя его наедине с ароматом жасмина и свежезаваренного кофе в чашке на журнальном столике, который наверняка уже остыл. Николасу хочется попросить его остаться, задержаться, продолжить сон и не дать себе вернуться в кошмарную реальность, где липкое кровавое месиво, осколки стекла, разбитых бутылок, полумрак клуба и его кошмарная жизнь. Но язык его не слушается, а Ыйджу исчезает из гостиной слишком стремительно, чтобы успеть его задержать хоть как-то.       Николас вскидывает голову, рассматривает однотонный потолок. Чудесный сон. Хотелось бы ему задержаться здесь подольше, поговорить с Бён Ыйджу, по которому он, черт возьми, все же скучал. Пусть даже и в своем воображении перед смертью, перед операцией или что там его ждет после пробуждения… Николас криво усмехается. Он так боялся открыть дверь, шагнуть в неизвестность, но сейчас, чувствуя, как сонливость придавливает его к дивану, он не чувствует и капли страха.       Даже если для него это конец, он хотя бы еще раз встретился с Ыйджу, по которому скучал. Впереди – может, настоящее чистилище, может, туннель, где его ждет свет в конце, а может и никакого света, может, он все же станет частью кладбищенского холма, как и хотел днем ранее.       Тяжелые веки опускаются, его дыхание выравнивается, и бежевая гостиная окончательно пропадает, оставляя только едва уловимый запах жасмина в воздухе.