Пристанище для страхов

***

По-летнему ливню было приятно проводить рукой, высунув её в окно — магия обволакивала Гриммо, как сливочную карамель — пахло лужами, газоном и отсыревшей бумагой. Гермиона ежилась, подбирая левую ногу к подоконнику, поскольку та вечно соскальзывала. Белла сидела напротив, только на стуле, и слабый ветер развевал её получернильные, полуседые кудри волос. Она скручивала табак в бумагу. Было странно приписывать той далёкие образы тающих в ладонях у волшебников звезд, но... Гермиона вздохнула. Точеный профиль Беллы ей нравился... Гермиона не знала, как сказать ведьме, что та больше не может скрываться в своем Доме, что весь магический мир стоит на ушах по её милости. — Что ты чувствуешь? — ей показалось, это был легкий вопрос. — Прохладу и навязчивость. — Навязчивость? — Гермиона дернула носком, задев ногой старые обои. — Ты во мне дыру скоро прожжешь своими утиными глазами. Гермионе сравнение с уткой не понравилось. Ей стало по-особенному непонятно сидеть вот так с бывшим врагом напротив друг друга и считать, когда время перевалит за полночь. Солнце давно село, а дождь только помог поторопить черноту и туманность. Магией Гермиона зажгла торшер. Что хранил этот старый-старый Дом? Почему она видела эти то ли видения, то ли кошмары — было ли всё в них взаправду? Видела ли Белла то же, что и Гермиона? По сути, подумалось ей, Дом этот — магическое пространство, десятилетиями сносящее множество заклинаний: он реагирует на хозяев, хранит портреты прошлого и подчиняется мыслям вошедшего. Может быть, Дом, как хранитель, нашел в Гермионе своего проводника? Эта версия звучала в её голове лучше, чем та, в которой она безвозвратно сходит с ума. Это было немыслимо... Гермиона отвернулась, густо покраснев. В самом деле, с той ночи они так и не поговорили, а ей бы очень хотелось знать, кого всё-таки она прямо сейчас защищает: бывшую убийцу или свое собственное неуемное любопытство. Белла была ей интересна — она была воплощением психологического хоррора. Гермиона чуствовала, как немеют зубы, едва думала о том, что никто так близко к этой сумасшедшей не подбирался за ближайшее время! — Почему я вижу твое прошлое? — слова как-то сами скатились с её языка. Белла медленно повернулась к ней — настоящая галлюцинация, если не знать, что галлюцинации еще и пахнут твоим собственным мылом. — У тебя на носу крошки от печенья, — Белла показала пальцем на свое лицо, — вот тут, повсюду... Гермиона нахмурилась, быстро вытирая рот. Тарелка с печеньем гадливо пялилась на неё из не самой чистой тарелки побольше — дорогой фарфор. Может, Белла и была права — что-то утиное в Гермионе сейчас неоспоримо наклевывалось. Часы пробили девять. Гермиона вздрогнула. Тихие вечера в этом Доме — вот, по чему она будет в действительности скучать. Беллы не нужно было касаться, с ней и говорить-то не нужно было — сидишь как с чемоданом полном всяких историй и просто радуешься, что он у тебя есть. — Так что? — М? — Твое прошлое. Почему я его вижу? Белла устало откинулась на спинку, прекратив закручивать табак в бумагу. Горло её дернулось, сглатывая мысли. — Дом, долго принадлежащий одному роду, обычно хранит его память, а я — ключ, только... — лицо Беллы накрыло тенью от торшера. — Представь, что сломанный — вроде как, одного зубчика не хватает, чтобы дверь открыть. И вот появляешься ты, — она взмахивает рукой, изображая какой-то надоедливый жест, — живая отмычка. Вскрывала когда-нибудь замки́? Гермиона головой мотает, погружаясь в этот таинственный образ, вспыхнувший и очаровавший её — Белла, вскрывающая замки́ без магии. Зачем вообще в волшебном мире вскрывать замки́ обычной отмычкой? — Правильная девочка никогда палочку не теряла? — Белла хрипло смеется, скрещивая руки. — В замок одновременно вставляют ключ и отмычку, любую, и если та достаточно хороша, то... Вуаля, дверь открывается! —Дом решил, что я... Отмычка? Белла пожала плечами. — Я утрирую. Но Дом чувствует, что я разобрана, и хочет меня собрать. А маги, равно как и люди, никогда не собираются по одиночке во что-то более или менее цельное... Так что да... Ты — отмычка... Сравнение с отмычкой увело Гермиону куда-то далеко-далеко, и всё было сплошь неуместным. Замки, ключи, отмычки — какие странные сравнения... Может, просто произошел магический резонанс, и её магия просто совпала с магией Дома, усилив все эти немыслимые “ящики памяти”? — Не собираются по одиночке? — Гермиона, кажется, повторила за её губами. — Он так говорил... Том... Гермионина палочка всем древком упиралась в тарелку с печеньем — её захотелось направить в висок Беллатрисы и заставить её больше никогда не произносить имя мага, из-за которого было разрушено так много судеб. Но она, собирая всю оставшуюся волю в кулак и умирая от чистого мыльного запаха, постаралась принять тот факт, что Белла никого другого вспоминать и не хочет, иначе Дом не сходил бы с ума, остервенело роняя на пол побитые осколки её души. Гермиона тактично промолчала. Дождь заливал тротуар. — Только не говори мне, что собралась это курить... — Ты права. Наверное, не буду… От этого зубы портятся, а палочки у меня нет, чтобы это исправить…

***

Гермиона спускается на ночь в комнату на первом этаже — темные обои с витиеватым орнаментом провожают её до скрипучих дверей. Живоглота она находит на старом матрасе. Нет больше причин оставаться с Беллатрисой в одном пространстве — и как хорошо, что у неё есть запасной комплект постельного белья. Кот, сверкая глазами, спрыгивает с нагретого места. Ей всё кажется, она во сне. Почему Беллатриса такая? В ней нет злости, нет ребячества, нет той любви, какую она видела и чувствовала в её воспоминаниях о Молли или о Нарциссе, нет, в конце концов, язвительности и безудержного веселья. Она пуста, молчалива и даже сострадательна в чем-то, но всё остальное, что делает живого мага живым —как будто под колпаком. И Гермиона не может нормально на неё злиться. Не получается. По пальцам пересчитать можно вспышки её гнева, да и те вызваны лишь старыми ранами. Пыль от взбитого матраса подскакивает к потолку, и Гермиона спешит её развеять, чтобы не надышаться ненароком. В голову лезут разные мысли, пока она снимает рубашку, высвобождая руки из рукавов, в кучку на стуле летит и майка. В зеркале напротив глухой стены её собственный силуэт кажется ей далеким, как чья-то душа во временной воронке — она не кстати вспоминает третий курс и её перемещения с Маховиком времени. Дерзость, которую она ищет каждый день, натыкается на спокойный берег с выточенными в хрусталь камнями. Теплый свет от окна заливает чистую простынь, и она, совершенно обессиленная собственными мыслями, одновременно машинально разглаживает складки покрывала и снимает носки, скидывая их в разные стороны — непозволительная небрежность для всегда сосредоточенного ума. Обе палочки — и её, и Беллы — уползают под подушку. Оголенная кожа прикасается к прохладной ткани, но сон не идет, несмотря на усталость, как будто нет чего-то привычного рядом — может, храпа друзей, может, чужих бормотаний, когда они все навещали ещё в детстве родню Рона и Джинни смешно сопела у неё под боком, деля с ней одну койку. Да, думает Гермиона, по храпу она точно не скучает... Во всяком случае, не по храпу Рона… В груди сжимается и разжимается сердце. Гермиона ворчит, снова слезая с почти нагретых простыней, и холодный пол её обжигает. Она поднимает носки, убирая их на полку, и аккуратно складывает вещи, не способная терпеть внешний беспорядок, слишком уж влияющий на внутренний. По привычке трет переносицу. Если она и правда “отмычка”, а Белла растеряла все свои как лучшие, так и худшие стороны, то магия эта какая-то неправильная, поскольку память не должна быть такой приглушенной, если в неё не вмешивались намеренно. — Госпожа Блэк интересуется, будете ли вы ужинать или, может, желаете доесть печенье? — голос Кикимора тихо прокрался к её мыслям. — Нет, Кикимор. Спасибо. Домовик, шаркая ногами, удаляется в глубины дома. Как мило с её стороны. Чушь какая… Гермиона переворачивает подушку на холодную сторону и пытается ухватиться за крупицу ускользающего образа, и у неё это даже поучается, пока сознание не проваливается, как прохудившаяся крыша, во тьму. Волосы лезут в лицо. Дом переворачивается во сне, следуя за образом в её голове. Она бежит за ним, её подбрасывает то вверх, то вниз, и она едва не просыпается, но вдруг — резко натыкается на черную-черную дверь. Она холодная и шершавая, как будто обгорела. Гермиона толкает её, дергает на себя и терпит неудачу, пока чьи-то тёплые руки не касаются прохладной от бисеринок пота шеи, как будто ей мешали волосы и кто-то решил их убрать, чтобы утешить её. Она не противится этому жесту. Во сне тело тяжелое, послушное и не возражающее. — Ты можешь войти. И только потом Гермиона вспоминает, что она — отмычка к ключу от двери с чужими воспоминаниями. И дверь скрипя поддается.

***

На прием были приглашены и Лестрейнджи, но все они, включая юных Робастана и Рудольфуса, держались особняком — даром что гордые вороны. Беллатриса ненавидела эти вечера, всегда подливая масла в огонь, поэтому тетушка Вальбурга обыкновенно настаивала, чтобы та сидела у себя в комнате и нос лишний раз не совала в чашки гостей. Такие приемы были заранее уготовленной участью — как знать, сплавят ли кого из дочерей замуж за более или менее достойную партию. А у Лестрейнджей в банке Гринготтс, между прочим, денег — драконья жила... Белла ляпает чернилами в тетради и остервенело рвет листок. Брак её мало интересовал, но она верила, что, сохранив свою кровь, она и свое достоинство не потеряет, пусть и нравится ей совершенно другой мальчик, совершенно отличный от тупицы Рудольфуса. Она битый час не могла написать Молли ни одного членораздельного слова — всё упиралось в “ты такая дура, раз думаешь, что семья не возненавидит тебя из-за чувств к Уизли” и в “я бы хотела посмотреть на лицо твоих родителей, когда они об этом узнают”. Перо пришлось выкинуть — оно было безнадежно испорчено. В комнату вбежала Нарцисса — волосы её, зачесанные назад, блестели в свете люстры. — Белла, сделай что-нибудь! — сестра разозлено хлопнула по столу рукой, запрыгивая к ней на колени. — Что такое? Наша мама уже перешла от части, где она делится последними новостями в мире моды, к части, где новый Министр Магии не приветствует идей чистокровных? — Юджина Дженкинс, — по слогам выговорила Нарцисса, — да. Но — нет! Хуже... На лицо девочки упала тень, она как-то некрасиво задрожала в её руках, силясь не выдавить слезинки. Нарцисса обучалась на втором курсе, но, так как была самой младшей в их семье, позволяла себе множество капризов и прихотей, хоть Белла и знала — она такая же дочь их родителей, как все они: куда ветер желания родни повеет, туда она и полетит. — Что может быть хуже женщины, являющейся преемницей Нобби Линча? — Белла подтянула сестру, сползающую с её колен. Нобби Линч бы первым маглорожденным на посту министра, так что Беллу даже скрутило всю от этой мысли. Том бы её поддержал. Она знала о его желании собрать вокруг себя достойных молодых людей, она была для самой себя теперь уважением и авторитетным мнением. Ей это нравилось. Конечно, в магическом мире сейчас были и другие новости. Например, основание компании гоночных мётел, 81-й чемпионат школ по зельям, финал квиддича, в конце концов. Да и нужно признать, её мать снова поднимет тему её будущего и возможную протекцию Дамболдора относительно Беллы и её места на пост преподавателя по Темным искусствам. Вот уж чушь...Белла не видела будущего, кроме как быть в числе реформаторов, а для этого ей нужно было примкнуть к Тому. Нарцисса ухватилась за рукав её кофты. — Там, в гостиной, толстый-толстый, старый-старый аристократ, — у Нарциссы была манера тихо говорить, так тихо, что Белле пришлось наклониться, — он оказывает мне знаки внимания. Еще он смотрит на меня — выразительно... И еще подарил подарок, но я его не открывала. Я кинула его в камин! Белла сжала руки на талии девочки. Нарцисса пискнула. — Какой такой старикан? — Не знаю, Белла, но мама... Он о чем-то говорил и с ней, и с папой, — она развернулась к ней, как птенец, проклюнувшийся в грозу. — Они же меня не отдадут? Я еще школу не закончила! Страхи Нарциссы были беспричинны, и Белла впервые за день крутила эту мысль и так и эдак, но с какой стороны она не смотрела — со всех сторон безопасность сестры вылезала уродливым чудовищем наружу. Впрочем, Нарцисса выглядела столь хрупкой, что всем мужчинам в их окружении почему-то казалось, что та упадет в обморок, если её срочно не выдать замуж. — Если ты даже не знаешь этого мага, то наверняка у него за душой ни кната. Только кровь. Успокойся, Цисси. Ты для них еще ребенок… — Что бы ты сделала на моем месте, Белла? Белла хохотнула, доставая выброшенное перо — отчего-то оно ей показалось трогательным с этим его переломанным стержнем у основания. — Наслала бы на него проклятие конъюктивитуса, а когда бы он ослеп, выколола бы ему глаза для верности. Видимо, сестру устроил этот ответ: кольцо рук Беллы, как щитки кобры, внушали если не защиту, то во всяком случае ядовитое жало, останавливающее врагов и весь внешний мир. Нарцисса устроилась поудобнее, не намеренная покидать теплой обители сестринской комнаты до конца вечера. — Ты пишешь тому мальчику? — Нет, я пишу Молли. — Не получается? — Нет. Нарцисса взяла из рук Беллы поломанное перо и вывела несколько красивых линий, чудом не расплывшихся в кляксу. — Ты такая нервная, Белла. Письма не любят нервных людей. В подобном расположении духа письма получаются... плохими. — Это просто письма, и их характер зависит от информации, в них изложенной. Нарцисса покачала головой, и зализанный хвостик мягко пощекотал нос Беллы, отчего та неизбежно выдохнула и чихнула. — Дорогая Молли, — специально по слогам, растягивая, как мед, выделяла Нарцисса, — или любимая? Она дорогая или любимая, Белла? Туфли Нарциссы избивали её голени, но Белла могла это вытерпеть. Нарцисса была единственной, кого она могла вытерпеть — её маленькая, дорогая сестра, похожая на бледную фею с её тонкими, как паутинные нити, волосами. — Пиши просто “Молли”. Никакой любимой или дорогой. Не позорь меня.

***

Гермиону из крепкого сна вырвало похлопывание по щеке. — Грейнджер! Грейнджер! Она открыла глаза, выныривая из забытия, как из липкого кокона. Над потолком стояла серая дымка, и у Беллатрисы, склонившейся над ней, были влажные глаза, припухшие у век, как будто её одолела аллергия. Первые пару секунд Гермиона испуганно хлопала глазами — сонный паралич не был в это мгновение таким страшным, как эта восковая женщина над ней. — Что случилось? — Возьми палочку и иди за мной. Гермиона выкинула в сторону простынь, поежившись от ночной прохлады, и приняла из рук Беллы рубашку, вдевая руки в рукава. Палочки она сгребла, сонно моргая в черноту пространства. В какую-то из секунд она с ужасом поняла — в Доме пахло гарью. В самом надежном в магическом мире Доме пахло так, будто какая-то комната безжалостно горела, и дым над её головой был тому подтверждением. — Белла, постой... Женщина скрылась в дверном проеме, под кроватью пискнул Живоглот, когда в темноте она наступила ему на хвост. Гермиона поспешила за ней, но, очутившись в коридоре, с ужасом и удушьем закашляла. — Калиудс Аура! — теплый ветер вытеснил гарь на другой конец коридора. Комната напротив была в дыму. Беллатрисы нигде не было, но звон, похожий на звон посуды, прогремел с кухонной стороны. Босыми ногами впиваясь в сухой паркет, она поспешила на звук. Палочка осветила ей путь. — Что произо-, — Гермиона впала в ступор. Половица под ней скрипнула, и она отпрянула. Под ней всё было залито водой. Пожар частично был потушен. Посреди кухни с керосиновой лампой в руке стояла Беллатриса — её ужас и ночной кошмар. Женщина вся была в черном, корсет сжимал её талию, как драконья пасть — всё было точь-в-точь, как в тот день в поместье Малфоев. Черные зрачки нашли Гермиону быстро, и тело ринулось прямо на неё. — Верни мою палочку, грязная сука! — Что? — залп отрикошетил от стены, и Гермиона попыталась уйти от атаки. — Остолбеней! С грохотом она повалилась под чужим телом на пол, больно ударившись о доски затылком. Кровь брызнула в горло. Она стиснула зубы, завозившись под мертвой хваткой. Это была не Белла, это была не та женщина, у Гермионы забилось сердце, не позволяя голове подумать как следует, насколько это вообще реально — вот так проиграть искаженной версии Пожирательницы. Может, это был всё еще кошмар? Гермиона закричала. — Где моя палочка, сучка? Где? — чужие руки стянули её рубашку до локтей, исцарапав кожу ребер и живота. Гермиона сжалась, пуская в ход ноги, но тело её не слышало, как будто не могло бить в полную силу, и оставалось только как следует разозлиться, чтобы отбросить Беллатрису невербальной магией или спонтанной магической волной. — Я достану её, дорогуша, даже если она у тебя в заднице! — слюна брызнула ей на щеку, и дыхание женщины медленно поползло вниз. — Кто ты? Где Белла? Это, конечно, было тупо — женщина над ней была её точной копией. Но Гермиона помнила, о чем говорил Гарри — сейчас в Лондоне и во всем магическом мире происходили мелкие теракты с участием клонов Пожирательницы. Беллатриса засмеялась. — С нашей последней встречи ты уже не такая трусиха, верно? Палочка Беллы валялась где-то в черноте коридора — Гермиона выронила её, когда на неё накинулась черная тень. Её ноги сжали чужие грубые руки, потянув вверх, и Гермиона наконец нашла в себе силы уцепиться за спасительное древко в своей руке. — Остолбеней! — она попала в Беллатрису, но магия прошла сквозь неё, как сквозь призрак, создав над тенью рябь. — Не получится, грязнокровка. Придется собрать меня, прежде чем ты в действительности навредишь мне. Беллатриса сидела на полу и смеялась. Ночь с невыветренным дымом делала её черты острыми и страшными. Гермионе даже показалось — это розыгрыш и сейчас её отпустят. Сейчас Белла скажет, что она прошла проверку на доверие, и больше не будет впиваться в её колени грязными, закопчёнными руками. И костюм этот она нашла где-то... Даже у неё в голове это звучало бредово, но Гермиона успела привыкнуть к спокойной версии Беллы так сильно, что готова была поклясться — ей это всё снится прямо сейчас. — Кикимор! Кикимор! — Гермиона пошевелила пальцами, защёлкав ими слабо и болезненно. С ней играли... Беллатриса смотрела на неё и, ухмыляясь, ждала чего-то, как будто Гермиона набирала службу спасения. А потом у неё похолодело в душе. Прошлым днем она отдала Кикимора Белле. Теперь это был её эльф. И эльф этот мог появиться только по её желанию, а не по велению Гермионы. Какая же она дура... — О да, девочка, ты дура, но надо признать, я-то еще большая дура...Тебя тогда убить нужно было! Гермиона дернулась, направляя в Беллатрису еще несколько сильных заклинаний, но все они, как один, оказались в кухонном пространстве грохотом и вспышками. Её ноги раздвинули, оставляя на внутренней стороне болезненные отпечатки. Сейчас, если Гермиона не отдаст ей то, за чем эта ведьма пришла, её разорвут, как мышку в стальных капканах, крест-накрест. “Руки об тебя марать не очень хочется” — глухо зашипел гадкий голос. Гермиона зажмурилась. Что ж, биться по-магловски, так по-магловски. Её тело напряглось, поднимая себя в вертикальное положение — голова закружилась. Она вцепилась в чужие руки, и кубарем они покатились к дверному проему. Гермиона сжала бедрами чужое тело — она была крепкой сейчас, и силы, откуда-то хлынувшие в её тело, как горячее молоко, обожгли мышцы кипятком страха. Она села на жесткий корсет, пригвоздив ведьму к полу. — Кто ты? — Урожденная Блэк, — шипя, как змея в тисках, прохрипела женщина, дернув руки. Гермиона держала крепко. Положение было так себе — рубашка открыла её голое, ничем не прикрытое тело. Если ведьма оттолкнется как следует, разорвет её плоть зубами или когтями. — Неплохо сложена для грязнокровки, — Беллатриса игралась, и Гермиона уже забыла, каково это — вестись на провокации. — Мракоборцы прибудут с минуты на минуту! Всё, что последовало следом — не было её властью над собственным телом. Беллатриса ударила ей коленом в пах, отчего боль прошибла её тело, и она разжала руки, позволив поменяться позициями. Палочка со стуком покатилась куда-то. Гермиона набрала в легкие воздуха. Она не умрет. Не умрет. Не так, и не тут. Смех над ней завибрировал у неё в животе. На ней уселись, как в удобном кресле. Но то, чего она ждала, не последовало. Что-то обрушилось сверху на Пожирательницу, отчего та повалилась на неё, как мешок с цементом. Нос коснулся её шеи, холодный и острый. Она напряглась, скидывая с себя тушу, и только затем поняла, что кто-то ей помог — у самой руки тряслись в приступе паники. Белла стояла над ней со своей палочкой в руках. Конец искрился. Не понятно было, какое заклинание из неё вылетело, но тело возле неё дрогнуло в последний раз и обмякло. — Ты как? — Что, Мерлин, здесь происходит? — Гермиона отползла от тела Беллатрисы, пнув ту носком ноги. — Почему вас две? Белла схватила её за плечи, помогая приподняться. Гермиона дернулась, отгораживаясь от помощи. — Не трогай меня! Белла разжала руки. — Не знаю, но она устроила пожар. Пришлось тушить. Ты как? Гермиона ошарашено смотрела на оглушенное невербальной магией тело. Пожирательница криво лежала на полу, и её серое лицо, испещрённое царапинами, исказилось в гримасе злости. Черное платье, черный корсет с тугими завязками на плечах, потемневшие губы и черные круги под глазами. — Она меня чуть не убила... — Палочка твоя у тебя? — Она где-то тут, — Гермиона завертела головой. Занимался рассвет, и коридор осветили первые утренние лучи, обнажая древко бесхозно валяющейся палочки. Живоглот смотрел на них с другого конца коридора, явно встревоженный и дымом, и шумом. Но сейчас было не до того. Она подняла свою палочку. — Ты воспользовалась палочкой, Белла... — Гермиона в ужасе напряглась. — Эта палочка находится под контролем Гарри. Он связал её со своей, чтобы... — Сейчас сюда нагрянет вся кавалерия? — грусть в голосе той Беллы, к которой она привязалась, отрезвила Гермиону, но лишь на миг. Гермиона шмыгнула носом, скрутившись на полу и запахнув рубашку. — Мы ведь обе знали, что это ненадолго. Что это вопрос времени, да? Она покосилась на тело другой Беллатрисы у дверного проема. Их затаскают обеих по судам... После такого… Белла усмехнулась, сократив между ними расстояние. Гермиона дернулась, не желая вновь чувствовать эти руки на себе. Её поза выражала борьбу — она подтянула колени к себе. Гермиона чувствовала, как искрится воздух. Двадцать секунд — Гарри уже сообщил Рону о палочке. Тридцать секунд — Рон продрал ото сна глаза. Две минуты — другие Авроры уже в курсе. Пятьдесят секунд — Гарри дает им адрес Дома... Её руку с силой разжали, вложив в ладонь теплый коготь чужой палочки, и две палочки, её и Беллы, стукнулись друг о друга, как дикие звери, испугавшиеся крови. — Ты с этим разберешься, Гермиона. Ладонь заправила её прядь ей за ухо, и Гермиона вздрогнула, с недоумением обращая всю свою позу к Белле. Палочки скрипнули в её влажной от гнева ладони. — Что? Белла щёлкнула пальцами. И, прежде чем Гермиона успела что-то сделать с собственной магией и злостью, Кикимор аппарировал куда-то Беллатрису, и дымка схлопнулась в том месте, где уже через секунду на неё смотрели несколько мужчин и женщин в мантиях, классифицирующих их как отдел по борьбе с темной магией. Рон смотрел на неё, открыв в ужасе рот. Конечно, она знала, как прямо сейчас выглядит — почти голая, на залитом водой полу, из кухни и комнат тянет гарью, в руке у неё — палочки, её и Беллатрисы Лестрейндж, рука трясется, а в нескольких метрах от неё — тело самой Пожирательницы, мертвое или нет, уже не столь важно… — Гермиона, что случилось? — руки Гарри коснулись её, как холодные щипцы, и губы её дрогнули. — Она...