Пристанище для страхов

***

— Это чертово — Иктус Валентия! — аврор, работающий с Гарри в одной смене, встряхнул палочку Беллы после Приори Инкантатем, но та как-то конвульсивно затрещала в его руках, едва не подпалив ему пальцы, отчего он поморщился, тут же разразившись ругательствами. — Мерлинова задница, это дерево пора уже сжечь! У Лестрейндж не палочка, а переломанное позвоночное... Эй, Уизли, спроси у брата, можно ли из неё сделать костыль дракону, потерявшему коготь? Рон усмехнулся, помотав головой — палочка в его руке осветила множество следов, вокруг воды и дальше — по коридору. Весь пол был затоптан, будто Дом принимал множество гостей двадцатью минутами ранее. — Наложите защитное и уберите её куда-нибудь, — Гарри вытащил из комнаты плед, укрывая им Гермиону, так и не сдвинувшуюся с места. Её силой подняли на ноги. Гермиона не сразу поняла, что Гарри имел в виду палочку Беллы, а не саму Гермиону. Она поняла, что продрогла. Рон надавил ей на плечи, и она присела на стул у трюмо. — Где Кикимор, Гермиона? — Гарри с явным волнением в лице уставился на неё. Она взглянула в его серые в этом коридорном дыму глаза. — Он исчез. — Как это, исчез? Он не мог исчезнуть. — Я дала ему свободу, — Гермиона знала, какая чушь слетала с её языка в эту секунду, но ни проконтролировать её, не уж тем более отговориться от неё она не могла, как ни старалась. Кикимор так любил своих хозяев, что скорее выбрал бы смерть, чем свободу, так что её оправдание само по себе звучало ненадежно и абсурдно. Гарри поморщился, закрыл глаза и что-то пробормотал себе под нос, чего она впервые, казалось, не смогла разобрать, хотя всегда читала по губам своих друзей. Авроры сочувственно переглянулись. — Гермиона… Ты… Он не знал, что сказать, чтобы не накричать на неё. — Я всё объясню. — Нет уж, сиди… Это было в достаточной мере грубо, чтобы у неё не появилось в эту секунду желание поспорить. Он знал, что оно уже клокотало внутри неё и отражалось на дне зрачков. Гарри прокашлялся и скрылся в закопченной кухне. Дым всё ещё висел над ними тусклым полотном. Залитый водой пол блестел под Беллатрисой, как только начищенный. Тело обездвиженной Пожирательницы никто не трогал — они только смотрели на него первые минуты по прибытии, как будто оно могло ожить в любую секунду и кинуть в них Непростительное. Пальцы рук Гермионы до сих пор покалывало. Авроры фиксировали остаточную магию. Она разжала рубашку, которую сжимала всё это время, и укуталась в плед. Женщина-аврор направила палочку в висок Гермионы. — Это стандартная процедура. Гермиона медленно кивнула. Ничего подобного — нисколько не стандартная. Новые методы мгновенного извлечения памяти не были министерской вседозволенностью — их использовали в крайних случаях ... Нужно было расслабиться... Её палочка дернулась в руке — вспышки света, “Остолбеней”, “Остолбеней”. Черная волна накрыла тусклый коридор, покачалась и расплылась, ничего толком не показав, и все воспоминания, как разбитые стекла из серых и черных осколков, просыпались на пол и сразу же исчезли. — Гарри, — женщина позвала её друга, расправляющегося с последствиями пожара, и тот, устало шаркая, вышел из туманной утренней дымки. Как же Гермионе было стыдно. Этот Дом... — Да, Эрб? Гермиона сидела между ними, и Гарри боялся даже взгляд на неё лишний раз бросить, как будто в нем будет сожаление, а он не хочет ранить её этим. Он хотел проверить Дом, уже давно хотел. Это Гермиона ему не позволила. Это она все время твердила: “Здесь только я и мой кот!”. Как же жалко она выглядела сейчас в глазах её лучших друзей, которые доверяли ей, как себе. Теперь им всем придется краснеть перед судом, а до этого — во время допросов, возможного применения веритасерума , в случае если им будет сложно убедить магическую полицию, и только затем — дело передадут в высший судебный орган. Министерство с его огромной машиной отделов сожрет их еще на первых этапах... —Эрб? — Гарри понаблюдал, как еще парочка осколков, ничего так и не показавших, рассыпались у женщины под ногами. — Её сознание закрыто. Если капну глубже, боюсь, каша останется... Гарри вытер со лба пот. Пол высох — вода испарилась под действием магии. Он попросил у неё палочку, и Гермиона отдала теплое дерево, продолжающее удерживать её мысленно в этом дурацком странном утре. — Оставь её пока, Эрб. Ей сейчас плохо. — Она так-то еще на больничном. Гермиона нахмурилась. Они говорят о ней в третьем лице, а она вот... Здесь! Прямо у них под носом! Она смотрит на них с немым упреком, ничего не в силах из себя выдавить. В Доме все еще пахнет мылом, несмотря на явный запах гари. Позволят ли ей вновь сюда теперь вернуться? Гермиона рассматривает антиаппарационные чары, магические блоки подавления огня, проверку ловушек. Дом такой тихий, как пыльный шкаф, и он хочет сжать её, поглотить, спрятать — она это чувствует. Он хочет отгородить её от внешнего зла, и Гермиона, как ребенок, жмется к этому желанию, пока остальные заняты поисками возможных следов, оставленных ведьмой. Гермиона и сама сейчас для них — подозрительный субъект номер один. Живоглот бегает меж чужих ног. Кот голодный и недовольный. Стыдно будет просить родителей снова его забрать… Гермиона делает то, что ей еще в первую секунду запретили делать, как только авроры сюда аппарировали — она встает, ступает по паркету и идет в сторону своей то ли несостоявшейся убийцы, то ли загадки, которую она так и не смогла разгадать. Она делает еще один шаг к лежащему в переломанной позе телу, опускаясь к нему на корточки. Спутанные кудри лежат на запотевших от влажности веках, и тонкие венки-сетки от виска чертят русла к скулам. Гермиона проводит ладонью по затылку, и чувствует, как что-то липкое остается на коже — кровь. Иктус Валентия — мощное и древнее оборонительное заклинание, которое может создать только хорошо обученный маг, если тому повезет договориться с палочкой. После этого заклинания палочка запечатывает память, чтобы спасти хозяина от ненужных допросов. Рассчитывала ли на это Белла? Авроры теперь уверены — конечно, рассчитывала... Гермиона не знает, что ею движет, но она приподнимает Пожирательницу над полом в общей суматохе, в которой её оставили, и та тихо и болезненно хрипит, слюна блестит на посиневших губах, и веки дрожат. Женщина тяжелая, у Гермионы почти нет сил, но рубашка уже грязная, а ноги и так в ссадинах и царапинах, так что еще немного боли — даже отрезвляет. Другая Белла, та, что скрылась в коридорной пустоте, так же держала её, когда Гермионе было плохо — так что она делает самую легкую в мире вещь — обнимает ведьму. Пусть и совсем другую. Она чувствует тепло и жизнь, хоть и помнит прекрасно, как её заклинания проходили через тело Белластрисы, как сотни спутанных нитей, ничем не способные той навредить. Бедная женщина, растоптанная чужой властной рукой, которую ей позволили пожать — вот, кого она сейчас держала в руках. Благодаря Иктус Валентия авроры не смогут и память Беллы вытянуть из её головы — заклинание одновременно и запечатывает палочку, и ставит защитный блок на жертву. Никто во всем магическом мире теперь не сможет воспользоваться палочкой Пожирательницы, кроме неё самой. Губы Беллатрисы приоткрылись, и корочки на коже показались острыми, как лезвия. — Герми, ты что творишь? — голос Рона пробивает пелену отчаяния, и она разжимает руки. Тело с грохотом возвращается в прежнюю позу. — Я... Не знаю. Рон дергает её на себя, и она поддается. — Ох, Герми, прошу, уйди-ка... Подальше. Мы сами справимся. Ей ничего не остаётся, как обессиленно прильнуть к его плечу, ощущая на своих щеках слезы, но не имея возможности их выплакать вслух. Ей хочется сбежать — Рон кажется теплым домом, когда в него возвращаешься после шумной грозы, но она знает — еще час с ним, и она соберется в монстра, вредящего и ему, и себе. Здесь теперь её никто не оставит, и, если она и хотела уединиться, то сейчас для неё — это будет выстраданной привилегией. Магия ложится на обездвиженное тело: она связывает Беллатрису по рукам и ногам, и тело приподнимается над полом. — Пожалуйста, не навредите ей! — если бы Гермиона знала в эту секунду, как лучшая половина аврората посмотрела на неё, в то время как она смотрела только на тело Пожирательницы, она бы и сама ужаснулась. — Просто... Аккуратнее. Молчание было прямым указанием на то, что она сморозила очевиднейшую глупость — эти чары само-собой были безопасны, и для преступников в том числе. И даже в первую очередь для преступников — те вечно норовились в попытке побега навредить себе всеми возможными способами. Палочка Беллы теперь была у паренька, с которым Рон и Гарри о чем-то тихо говорили, пока Гермионе было позволено собрать кое-какие вещи. Но она даже не смогла подняться в комнату. Остальные авроры уставились на неё, как на мышь. На столике у кухни лежали сигареты Беллы, которые она так и не выкурила. Гермиона зачем-то сгребла их в бездонную сумку, совершенно растеряв всякий стыд. Если уж ей и суждено было множить слухи — она сделает это вот так: отчаиваясь, но не паникуя. Гарри поймал Живоглота и засунул его в переноску, туда же закинул и Гермионину палочку. Она выдохнула сквозь стиснутые зубы. Они явно нарушали все правила — нельзя было отнимать палочку у волшебницы! Неужели она настолько ужасно выглядит сейчас? Когда рубашка была заправлена в брюки, а волосы были втянуты в привычный хвост, лишающий её, как выражалась Белла, “львиной дерзости”, Рон, схватив её под локоть, аппарировал так быстро, что она не успела ничего на эту внезапность возразить. Пространство привычно сжало её, как тиски, чтобы в следующее мгновение выплюнуть в светлый и чистый коридор, застеленный вязанным половиком. Гермиона ахнула, застыв в давно знакомом пространстве, как кролик посреди пустого и тихого поля. Дом семейства Уизли поприветствовал её непривычной тишиной — дети больше не жили со своими родителями. Хуже всего было то, что она желала оказаться в залах Министерства больше, чем в доме родителей её бывшего парня. — Рон! — она была вне себя. И когда они только успели обговорить этот момент с Гарри? Они её совсем за невменяемую держат? — Гермиона, дорогая! — миссис Уизли налетела на неё, казалось, из неоткуда, как ураган, и ей ничего не оставалось, кроме как пискнуть что-то среднее между “здравствуйте” и “извините” и позволить женщине беспрепятственно её задушить.

***

От Молли пахло её любимой корицей и чем-то настолько домашним, что у Гермионы скрутился от голода желудок, всегда реагирующий на признаки дома, уюта, семьи и воскресных вечеров, когда все они дружной компанией собирались за одним столом. Теплые, чуть обветренные руки женщины погладили её по лопаткам. Молли отстранилась, но только чтобы эти же руки взяли её лицо в свои объятия и пальцы провели по вискам, словно проверяя, на месте ли там у неё всё, что должно быть на месте у ребенка, вернувшегося под родительскую опеку. — Худющая... — прошептала миссис Уизли, втягивая носом воздух. — Рональд, — она взглянула на сына исподлобья, — это твоя вина! — Мам... — Рон неловко повел плечами, замерев рядом с ними, как взъерошенный птенец. В сущности, они оба выглядели на фоне миссис Уизли — сущими недотепами. Дом был теперь другим: его долго восстанавливали после трагического контакта с Пожирателями, но прежнюю перекошенность он всё-таки неизбежно утратил. Нора была теперь — аккуратной: беленые стены с памятью поверхности — у такой краски обычно был немного желтоватый оттенок, но Гермиона точно знала, что даже при малейшем сколе она стягивала поверхность в исходную форму — зато досок, как и половиков не убавилось, просто исчезла хаотичность, присущая проделкам близнецов... Теплый пол под ногами заземлял. Гермиона впопыхах даже не смогла нацепить обувь, так и оставшись босиком. — Проходи, проходи, — Молли уже утягивала её на диванчик, когда пол под ступнями проурчал что-то на половичном, скрипящем языке, — тебе нужно сесть и поесть. И, Мерлин, ты вся в саже... Никто даже не помог! Рон тихо посмеялся, потом резко отошел к буфету, открыл его, закрыл, снова открыл — слова он там что ли правильные искал? Гермиона нахмурилась. Он выудил из ящика полотенце, смочил его водой и так живо, так по-маглоски, так по-уизливски вложил его в её раскрытые руки. Прохладная ткань привела её в чувство — она промокнула ею лицо с каким-то хриплым придыханием. Гермиона не замечала до этого мгновения, как сильно горели у неё и щеки, и уши. Рон смотрел на неё, и это было почти мучительно. Ей захотелось не чувствовать того, чего прежде не было ни в их эмоциональном взаимодействии, ни в их соприкосновениях рук. Молли уже суетилась у плиты, и магия вокруг неё порхала быстрее мыслей внутри наглухо забитой гарью голове. Кастрюли, ложки, специи и ножи — всё ожило, загремело, зазвонило и запыхтело, и за этим грохотом ей не нужно было наконец-то расценивать тишину как неуютную. Рон, как внимательный стратег, оценивший урон, какой он мог бы нанести ей своими расспросами, не смел накидываться с неуместными речами — и Гермиона возблагодарила небо. Она сжала пальцы на пледе. Тот вечно сползал с плеч, но это даже было кстати — вместо слов она могла просто поправлять его. А потом вдохнула поглубже. — Мне нужно в Министерство, — она бы всё равно ляпнула это вслух, не выдержав. — Тебе нельзя сейчас никуда, — Молли не нужно было оборачиваться, чтобы твердость её слов не встретила возражений. — Гарри всё уладит. Гермиона дернулась. — Это не его... — Его — не его, а мне всё равно, — перебила женщина, ухватившись, как настоящая хозяйка, за ложку и постучав ею по кастрюле, — главное, что? Что ты здесь. Вот и сиди, дорогая. В этой её позе у плиты было столько веса, что спорить с этим стало даже небезопасно. Гермионе иногда казалось, она отвыкала от такой заботы, которая могла заполнить всё пространство, не оставляя щелей, куда можно спрятаться. Что даже тень Гермионы, если та скрутится от усталости, будет встречена, как родная дочь. Но оставалась и другая часть этого — когда не только Рон, но и его мать были рядом, между ними было что-то еще, во что Гермиона никогда не вписывалась до конца. Быть может, суетливость и неуемное заступничество? Рон раскрыл “Ежедневный пророк”, прячась за него, как за ширмой — привычка, перенятая им от отца. Гермиона убрала нагретое в её руках полотенце, приготовившись молчать весь оставшийся день, как входная дверь тут же распахнулась, да так резко, что на кухне что-то звякнуло с испуга. — Я не опоздала? Рон хмыкнул, не отрываясь от газеты. Гермиона вскинула голову. На пороге стояло если не пламя, то во всяком случае — рыжая вспышка в фитильке от петарды. — Джинни... Девушка стояла на пороге, как растрепанная и запыхавшаяся лиса, с порозовевшими щеками. Ну конечно, эта лучшая часть всех Уизли, а теперь уже гордо — Поттеров — не могла с некоторых пор аппарировать, но всё равно делала это с завидной регулярностью: живот под одеждой был уже заметен, и она всё чаще стала отдавать предпочтения мантиям широкого кроя. Тем не менее, Джинни захлопнула дверь ногой и быстро прошла внутрь, как будто тело её налилось другой, не менее серьезной мощью. Один Мерлин знает, как она сюда добралась. Даже камин проигнорировала, как все ненормальные волшебники! Наверняка, её выбросило где-нибудь на пустыре. Гермиона от восторга едва не хрюкнула, будучи заполненной счастьем до краев. Как же давно она, казалось, не видела этот рыжий вихрь… — Мерлин, Герми... — Джинни остановилась прямо перед ней, оглядела Гермиону с головы до голых пяток, и её лицо на секунду стало таким же, как и у Молли — только моложе и резче. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо, — хрипло вылетело из её рта. Джинни фыркнула и вдруг сунула ей что-то в руки, пока она рассматривала её небольшой живот. Палочка. Теплое дерево, знакомое до последней царапины. — Я вытащила её из переноски, пока Гарри не видел. Они там все с ума посходили! Мальчишки растут, а идиотизм в них только крепчает. Это надо же, лишить волшебницу палочки, когда это её единственное оружие против зла! —Джинни развернула для неё веер своих рук, и Гермиона поддалась к ним что есть силы. — Я ему, между прочим, еще не всё высказала! Гермиона сжала пальцы на её талии. В животе у Джинни что-то булькало, как варево, что она даже заслушалась. От Джинни пахло летом и скошенной травой. Джинни была права — волшебница без палочки, как без кожи. Мир чуть-чуть вернулся на место. Джинни уложила руки ей на голову. Как же хорошо было, как тепло... Звуки кухни стихли. — Как самочувствие, дорогая? — миссис Уизли улыбнулась, рассматривая их немыслимый клубок объятий, как будто и сама тоже вместе с ними делила тепло. Неужели у этой строгой, улыбчивой и ворчливой женщины тоже когда-то была подруга? И как же больно ей, должно быть, было её терять. — Хорошо, мам, — Джинни, как и все дети Уизли, перед матерью благоговела. Привилегию пререкаться с Молли имели только Фред и Джордж. Гермиона осознала, что и по ним ужасно скучает, особенно по Фреду, чья тень так и не сможет отбросить уже ни одной колкой шуточки... — Пойдем наверх, — голос Джинни понизился до шепота, когда Гермиона устало выдохнула в её кофту, — ты поспишь. Со мной. Перспектива поспать казалась даже заманчивее вкусного обеда, запах которого во всю уже витал по дому. Молли замерла у плиты, но ничего не сказала. Рон посмотрел на них — и тоже промолчал. Её без уговоров потянули наверх, и Гермиона ужаснулась, насколько сильной была эта женщина в очевидном для всех положении, даром что лучшая среди ловцов! — Мам, она поест позже. — Как угодно, милая... Вот так просто, Гермиону унесло волной женской безаппеляционности, и она поддалась ей, как рыба спасительной волне прибоя, сберегающей её от умирания на суше.

***

Комната Джинни тоже давно уже пустовала, но все в ней всё равно было привычным, как, например, висящий над изголовьем плакат с командой по квиддичу и старая метла в углу — самая первая. Не известно, сохранилось ли это всё во время пожара или было восстановлено каким-то образом, но одно было ясно — Уизли любили ностальгировать по ушедшему, и Нора, как старый дракон, хранила под лапами одну и ту же горсть земли. Гермиона скинула грязный плед, пахнущий гарью, в корзину для белья. Кровать была заправлена слишком аккуратно для Джинни, которая всегда любила беспорядок, и это её не удивило — единственная дочь здесь больше не жила. Окно было приоткрыто, жара спадала бликами на подоконник, и занавески лениво шевелились, хотя ветра почти не было. Джинни дождалась пока Гермиона приляжет. Они устроились напротив друг друга, и мантия подруги укрыла Гермионины босые ноги. Она могла бы трансфигурировать её в носки, но этот простой жест понравился Гермионе куда больше — магией она была сыта по горло. — Как работа? — Гермиона подложила руку под голову, рассматривая Джинни, как будто прошли десятилетия с тех пор, как они виделись в последний раз, а на деле не больше пяти дней. — Скука смертная. Я теперь больше комментирую, чем летаю. Вообще не летаю... Да ты и так вкурсе же, — Джинни на секунду опустила взгляд на свой живот. — Хоть пассажир внутри меня и очень тихий и мне иногда кажется, я просто поправилась... Гермиона не сдержала короткого выдоха, почти смеха. Нора за дверью поскрипывала, и краска на стенах, казалось, чуть теплее отдавала свет, сглаживая углы. — Что там было? — вопрос не был внезапным, но для Гермионы, уже смыкающей веки, он таковым и показалось, и захотелось укрыться мантией с головой. Она поджала губы, собирая мысли в кучу. Пылинки, кружащие над ней, мешали сконцентрироваться и заползали в носовые пазухи, как долбанные мозгошмыги. Нет и не было никогда в этом мире равновесия, к которому она так стремилась в школьные годы — книги, зубрежка, баллы, награды — тогда нужно было учиться взвешивать все свои “хочу”. Сейчас от этого зависело буквально всё. — Ну... Там… — Гермиона мямлила, потому что действительно умоляла время вернуть всё назад. — Гарри не всё мне рассказал, да и я буквально влетела в него на пороге, и там были другие авроры, так что... Гермиона только дернула плечом и перевернулась на спину, уставившись в потолок — раньше там был след от хлопушек братьев Уизли. Странно было теперь его там не отыскать. Они тогда все так безудержно хохотали, кроме Джинни, покрасневшей и слившейся с цветом своих волос. Хлопушка случайно перепутала комнату Рона с комнатой Джинни. — Меня тянет к этой тайне, как будто если я её открою, то и сама исцелюсь. — Тебе всё еще сняться кошмары? — Джинни положила свою теплую руку ей на живот, и там сразу же стало расти какое-то хорошее солнце. — А галлюцинации? Герми, почему ты не обратишься в Мунго? После войны там, говорят, многие методы лечения были основательно усовершенствованы... — Потому что они будут это лечить, а я... Хочу это понять... По лицу Джинни было ясно — она не разделяла расплывчатых убеждений Гермионы, но, как это обыкновенно бывало в их общении, Джинни не отпрянула, подобравшись к ней достаточно близко, чтобы стать с ней одним переживанием. Тоска легла на них, и Гермиона испугалась, что такое состояние для будущей матери — не самая лучшая перспектива на целый день. — Ну ты и влипла, — добавила уже через секунду Джинни, предупреждая поток Гермиониных оправданий. Гермиона дернула уголком губ. Джинни зевнула, не прикрываясь, и тут же поморщилась. Что ей было до проблем Гермионы с головой — у неё сейчас и покруче были пилотажи! Гермиона слышала, как бьется в её животе пока еще глупая жизнь. Тихим этот ребенок точно не будет — это иллюзия, как и в случае с Гарри: тот умудрялся быть шумным каждый учебный год. — Как же я устала, — глаза Джинни сами собой закрылись. — Это вообще законно — так уставать от того, что ничего не делаешь? — Думаю, да... — Спи тоже. Рон всё равно будет шляться под дверью. Я даже сейчас его слышу... Гермиона еще какое-то время смотрела на неё, не зная, что хочет найти в лице, знакомом до каждой черточки. Она вспомнила желтые-жёлтые цветы в волосах Молли Пруэтт, длинные рукава, прикрывающие веснушки на руках, обещание ведьмы народить ораву солнечных зайчиков и подумала, как сильно Джинни похожа на солнце? Пожалуй, подумалось сразу же следом, даже больше, чем Молли. У Джинни были раскаленные волосы — она была солнечной лисой, а не зайчиком — настоящим костром! В детстве она напоминала цыпленка, а теперь — лису. Гермионе от этого сравнения стало и весело, и грустно. Как много лет было съедено этим безжалостным временем... Гермионы, а уж тем более и Джинни, которая была на несколько лет младше неё, тогда еще не было, когда эти женщины уже всё для себе решили. Они видели время, а Гермиона видела только свет, как прошлое, только-только дошедшее до неё. Гермиона медленно выдохнула, оставляя теплую руку Джинни на своем животе. Прослойки тишины накрыли её мысли, и Гермиона понаблюдала за солнечным светом сквозь прикрытые веки с полминуты, прежде чем сон одолел её. Нора была теплой и живой. И секреты она, в отличие от Дома Блэков, не особо любила хранить.

***

Сухая трава касается пояса и колется. Гермиона идет сквозь поле, разминая её руками, как глину, и боится ненароком наступить на чью-то норку или случайную мышь. Редкие английские цветы остаются тусклой пыльцой на рукавах её рубашки и колючками на пледе. Облака лениво ползут к кромке за полем — к пляжу, корягам и пустырям. Челка прилипает к вискам, и солнце слегка припекает, но чувство такой жары обыкновенно накатывает после хорошего летнего дождя. В босые ноги упирается сухая земля, принимающая и поглощающая звуки, но отдающая с лихвой шуршание. Гермиона только единожды гуляла по этому полю — когда впервые оказалась в Норе. У Рона тогда сбежала Короста, и они вдвоем искали её здесь до позднего вечера. И вдруг — она замирает. Она копирует в этом своего кота, чуть напрягаясь в плечах, как будто прыжок ей поможет. Солнце сменяется темнотой, что не кажется ей чем-то удивительно нелогичным, но глаза её всё равно распахиваются болезненно и сухо — Фенрир Сивый ухмыляется за высокой травой в трех метрах от неё. Его огромная фигура, как тень дементора, застыла в пространстве и улыбается, хохочет, вдыхая весь воздух двумя ноздрями с присохшими вокруг рта корочками крови. Смех его песий колышет травинки. Гермиона тянется к карману — пусто. Секунда раздумий разделяет её и Сивого в захвате его когтей, и, спотыкаясь, она бросается наутек. Трава цепляется за ноги, воздух оказывается тяжелым, густым, совсем как вода, и попытка вдохнуть его приравнивается к попытке заглотить унцию страха. Он бежит за ней молча, и это только ускоряет процесс её умирания. Когда бежишь от своего самого главного кошмара — то всегда надеешься, что тот окажется сном. Сухая трава превращается в лезвия. В сущности — Беллатриса никогда не была её кошмарным пределом: смерть от её рук Гермиона приняла бы достойно, но от животного за её спиной она не приняла бы и меньшего. Ночь оголяет поле до подвздошных камней, и оно выворачивается в диком припадке густыми ребрами к небу. Созвездия окрашивают небосвод, и синь плавает вдалеке. Гермиона чувствует, как тело её предает, как хрустит в её горле последний запас воздуха, как раз вовремя, чтобы не заметить рыжий хвост в кустах. Трава расступается. Бег позади приглушается, но не исчезает. Рыжий цвет густеет — лиса, радостно выдыхает Гермиона, будто та наудачу скачет рядом с ней. У Лисы охота — она загоняет мышь. Хитрые черные глазки мелькают, и Гермиона боится упасть, кубарем собрав всю траву, пока плед не тянет её назад и она не падает на спину, прямо в разнотравье. Бах. Лисья морда над ней. — А вот и грязнокровка... — быть может, метрах в трех от неё раздается голос Сивого. От лисы пахнет собачьим кормом и болотом. И вся она как будто из пластилина. Лиса такая лощенная, плотная, по-летнему сытая, но Гермиона заходится плачем. Она плачет, а трава сквозь плед колет её легкие. Слезы щекочут ушные раковины. Трава колышется над ней. Да что она сделает без палочки-то? Она вытягивает руки, но не чувствует в них ни крошечки магии. И снова. И снова. И снова. Руки как руки, самые обычные — магловские. Лиса всё так же облизывает узкую морду. Ждет чего-то. Шаги шуршат сосем рядом. Гермиона глаза закрывает, а когда открывает — лисья морда поджимает уши, и голос в голове, как липкий мед, запечатывает страх. Пришел к ней на спасение. Голос похож то на хрип, то на шипение. Лиса надувает ноздри, фыркая на тень Сивого. “Зато ты умеешь выбирать людей, грязнокровка”. Гермиона утирает слезы. Голос Беллы в её голове исчезает, как тонкая струйка дыма. И лиса превращается в огонь. Пламя вспыхивает тут же и прыгает языками красными по сухой траве. Гермиона вскрикивает, но крик, мужской и грубый, прямо за вспыхнувшим пламенем, пересиливает её собственный. Сивый разрывает пространство агонией. Лисы больше нет, но рыжие хвосты огня пляшут в диком танце по периметру, и мышиный писк сходит на нет. Она всех мышей поймала — самый лучший мышиный ловец! Гермиона наконец выдыхает. Охота удалась.