Пристанище для страхов

***

Гермиона нагнала Гарри, когда тот уже покидал главные двери Министерства: она заметила, как он затормозил, спрятав руки в карманы мантии, как опустил голову и со вздохом повернулся к ней. Можно было подумать, она лично чем-то его расстроила, а не вела себя в соответствии с даже не ею установленными правилами. Как же её порой выводили из себя эти мальчишки в телах уже взрослых лбов! Кто вообще покидает зал суда, являясь одним из важнейших голосов во время слушания? Они какое-то время помолчали, почти сердито глядя друг на друга, и маги оторопело обходили их, к счастью, не жалуясь на заграждение прохода. — Я хотела сказать… Джинни скучает. Ты давно не был дома, — Гермиона не поняла, почему ей стало вдруг неловко от всей этой ситуации и почему она сместила фокус с заседания на чувства своей подруги. — У меня много работы сейчас. У Гермионы тоже! Но она плевать хотела на неё. В последнее время стены этого здания зажимали Гермиону, как клубок из саламандр... Ни вдохнуть, ни выдохнуть... — Я знаю, ты расстроен. Ты хотел бы, чтобы эта женщина страдала. Очки Гарри блеснули. Он посмотрел на неё почти что с мольбой. — Я не желаю ей смерти, Гермиона, но я хочу, чтобы она гнила в Азкабане до конца своих дней, вспоминая, кого именно она лишила жизни! Гермиона коснулась его напряженного плеча. Конечно, эта рана никогда не зарастет и вечно будет кровоточить. Гарри не знал своих родителей, но через Сириуса они для него определенно воскресли. И вот — снова потерять семью — такое нельзя было простить даже самому раскаявшемуся преступнику. — И будет, Гарри. Конечно, будет. — Тогда зачем, Гермиона? Тебе не всё ли равно, что с ней там сделают? Она в конце концов пытала тебя! Она не заслуживает даже тени твоего внимания! Зачем ей Мунго, если и так понятно, что у неё крыша поехала? — Гарри, — Гермиона огляделась на обходивших их со всех сторон волшебников, — успокойся, хорошо? Ты помнишь, почему я находилась на Гриммо? Наследство Блэков — это и наследство твоего дяди тоже. И если Белла... — она осеклась, наблюдая недоумение в лице напротив. — Если Беллатриса Лестрейндж всё еще хранит память о своей семье, то я хотела бы знать, хоть что-то знать, понимаешь? К тому же... Я не выношу, когда над женщинами издеваются... Конкретно Дожу она ничего не сделала, чтобы он имел право посягать на её неприкосновенность как подсудимой! С таким же успехом, память можно было попросить у Нарциссы или у Андромеды. Гермиона лукавила. Ей нужно было прошлое именно этой женщины, самой темной волшебницы своего поколения! И еще… Она хотела сказать — “Тебе не понять! Ты и Волнад-де-Морт были избранными с детства, по праву рождения! В конце концов вы оба — мужчины, и вам никогда не почувствовать, через что проходят женщины!” Но она знала, что окажется не до конца правой — мало кто хочет такой избранности... Гарри пожал плечами и отвернулся, как будто в мантиях, петлявших к выходу, было больше смысла, чем во всех словах, сказанных Гермионой. И так они стояли с минуту. Он смотрел на мантии, а она сжимала его плечо. Ей хотелось обнять его, как когда-то, когда они учились в Хогвартсе, кинуться на него с разбега, как на счастливого щенка, и знать, что он обнимет её в ответ, что не будет осуждать и что для него она всегда — его лучшая подруга, которой можно всё, даже вот это — отстаивать права убийцы. Волшебный циферблат над огромным холлом высвечивал низкую температуру в помещении. Гермиона же чувствовала, как отчаянно горят у неё щеки. А потом он снова взглянул на неё. И она даже вздрогнула под этим выражением лица. Оно было — почти снисходительным. Она будет гореть, а он будет тушить это чертово пламя. Гермиона так хочет, чтобы жизнь и решения никогда их не разлучали. У Гермионы не было братьев и сестер, никого, кроме этих выросших недотеп. — Мне кажется, ты обожжешься, Гермиона, — Гарри вытащил руки из карманов и протянул ей подписанное соглашение, — а когда это случится, я надеюсь, Магическая Британия от тебя не отвернется. Она взяла протянутый листок с подписью нескольких членов аврората и с печатью Министра Магии и глаза её быстро пробежались по строчкам. Палочка Беллатрисы Лестрейндж переходила в её, Гермионы, свободное пользование, будучи запечатанной и абсолютно бесполезной. Так как волшебное оружие более не могло причинять зло, но определенно всё ещё являло собой острое напоминание о темных временах, коллективно решено было эту палочку или уничтожить, или отдать на хранение доверительному лицу. — Несмотря на то, что ты сегодня вычудила, — Гарри кивнул на бумагу в её руках и слегка выпрямился, как будто собираясь тяжко выдохнуть, — большинство из нас, и я в том числе, всё еще считает тебя лучшей кандидатурой, которой можно доверять в этом деле. Рон даже, кажется, решил, что ты сможешь её “распечатать”, — он не отрывал от неё взгляда, будто ища что-то в ней, в её позе, в её дыхании. — Впрочем, как знать... Гермиона сунула листок в джинсы. Ей стало не по себе. — Лишь бы вы от меня не отвернулись. Ты и Рон. Гарри наконец улыбнулся ей. В холле запахло подвальной сыростью. Над головами летали совы. Гермиона никогда не видела, как они сюда попадали. Видимо, у них был другой вход… Совий помет мгновенно устраняли эльфы. Её не заботили бытовые мелочи, пока она не провела несколько дней бок о бок с Пожирательницей. Она гнала эту крамольную мысль, заталкивала её в недра своей глупой души, пыталась утопить в миллионах других ощущений, но все оказалось до того тщетным, что можно было смело говорить: «Ты, Гермиона Джин Грейнджер, больная на голову ведьма!» Дом Блэков стал ей таким родным. Таким желанным. Она поймала себя на мысли, что скучает по чаю. По печеньям. По Живоглоту. Как там поживал её рыжий, усатый старикашка? Тихий голос Гарри оборвал её мысли. — Мне всё чаще кажется в последнее время, что ты совсем не этого боишься, Гермиона...

***

Летний дождь заливал Лондон, превращая его в фиолетово-черную россыпь. Мантии шуршали возле Гермионы, и её палочка в руке дрожала, упираясь в спину Беллатрисы. Авроры дышали пылью и озоном, а Гермиона даже не знала, дышит ли она на самом деле — шум сточной воды перекрывал стук взволнованного сердца. Такая погода напоминала ей те времена, когда она и её мама стояли под козырьком магловской больницы, чтобы взять у Гермионы кровь на анализы. Кровь у неё шла носом лет с трех, и родители не сразу поняли, что это вовсе не болезнь, а магия внутри Гермионы выплескивается наружу, как шипящая щелочь. От Беллатрисы пахло кровью, но члены магического правопорядка не разрешали эти раны устранять, мол, она Пожирательница, а у тех нет таких привилегий! Над ней и щит не создали от дождя, отчего она вся успела насквозь промокнуть, и по росчерками ран на шее и лице запузырилась во всю мощь лондонская непогода. В какой-то момент запахло мылом, но Гермиона точно знала, что этот запах сопровождал только отделения в Мунго — работники делали из соцветий сапонарии растворы и обрабатывали ею палаты. Эрб зашла первой в кирпичный заброшенный универмаг, и дождь встал за ними стеною. — Вы можете идти, мальчики, — она покрутила в руке палочку, подмигнув высокорослым аврорам, и дышать стало легче, когда их пыльные мантии скрылись за витриной. Эрб была высокой медноволосой сотрудницей, выпущенной на курс раньше Гермионы. Она не застала битву при Хогвартсе, и потому Гермиона чувствовала себя от неё несколько отстраненной. Она напоминала собой куницу, но в человеческом обличии. Кажется, девушка была полукровкой. Беллатриса ни живая ни мертвая уставилась пустыми глазами в пол, и Гермиона стояла с этой своей палочкой рядом с ней, почти закрывая её собой. — Ей уже подготовили палату, — они подошли к старому манекену, и Эрб наклонилась к его обветшалой маленькой голове, — в Мунго бюрократия процветает еще хлеще, чем в Министерстве. И пока до неё не дойдет очередь, нам придется пасти эту тварь, — Гермиона напряглась, когда Эрб сунула свою палочку концом вниз в наплечную сумку и невозмутимо пробормотала в застывшие кукольные глаза манекена: — Эрб Лидия Марртен, аврор первого уровня, посещение с целью магической проверки состоятельности рассудка бывшей Пожирательницы, Беллатрисы Лестрейндж. Манекен сжал и разжал указательный палец, и за стеклом проступила магическая лечебница. Эрб цокнула языком на застывшее лицо Гермионы и бесцеремонно толкнула Пожирательницу в плечо, отчего та неумело переступила порог. — Давайте поживее! Клянусь ведьминским отчетом, я ужасно задолбалась за эти сутки! Гермиона нахмурилась и прошла мимо Эрб, прямо за Беллатрисой. — Давай без личностей. Тебя, как и меня, обязало Министерство. Длинное лицо Эрб окончательно осунулось, но, к счастью, она промолчала. Гермиона меньшего всего сейчас хотела спорить с кем-то, особенно, когда смысла в этом не было. Часто при поимке Пожирателей приходилось сутками торчать в непонятных и сомнительных местах, и, если мракоборец изначально к этому не был готов, то его, увы, по головке не гладили. Со многими вещами приходилось мириться, когда твоя работа — по определению была опасной. И это при том, что Гермиона даже не упомянула минусы такой деятельности — нахождение сомнительных артефактов, грязь, кровь и льстивые предложения, лишь бы отсрочить поездку в один конец до Азкабана. Даже в выходной день в коридорах было полно сотрудников, среди которых угадывались по ярким салатовым халатам немногочисленные целители. Полы их магической одежды развевались, хоть сквозняка и не было в помещении — видимо, это тоже был какой-то способ обеззаразить больницу при помощи магических потоков. Сами коридоры были тусклыми, и подвесные лампы лишь наполовину горели слабыми огнями — к пациентам относились, как больным подвальным мышам — здесь маги считали, что для выздоровления нужны тишина и темнота. И надо было признать, Гермионе магловские больницы были больше по душе. Они, конечно, не могли остаться незамеченными: все, кто находился в узком проходе в холл, расступились перед ними, как будто увидели обугленного Мерлина. Гермиона бы их осудила, но не в данной обстановке, когда у самой была в руках палочка, направленная в спину ведомого под связывающее заклинание тела. Не понятно было, находилась ли Беллатриса все еще под Силенцио, предпочитала ли просто помалкивать или мозг её уже атрофировался до того, что и целители ей уже не смогли бы помочь. Гермиона боялась с ней заговаривать, да и в глазах Эрб это было бы сродни тому же сумасшествию. К несчастью, едва она об этом подумала, как все её сомнения насчет заклинания молчания тут же развеялись: — Как жаль, что мы не разнесли в свое время этот притон для слабаков, — грудной хрип вместе с покашливанием вышел из глотки полусогнутой Пожирательницы, отчего Гермиона едва не пискнула, но сдержалась, всем своим видом показывая, что намерена проткнуть женщину острием палочки, если понадобится. Беллатрису словно прорвало: — Настоящие волшебники не лечатся и не скрываются! Куда вы меня привели? Вы... Мерзки-... Высказаться ей не дала Эрб, взмахнувшая палочкой. — Заткнись, гаргулья! — она выпустила из палочки невербальное, но Гермиона вовремя толкнула её локоть в сторону, и магия отрикошетила от потолочной плитки в плитку на полу. — Эй! — Эрб сверкнула янтарными глазами в сторону перепуганного персонала. — Ты что творишь? Я чуть в сотрудников не попала! Беллатриса зашлась каким-то приступообразным тихим смехом, и тело её едва устояло на ногах. Гермионе стало её даже жаль — в таком положении женщина была ниже её почти на целую голову, как черная орхидея под колпаком, прекрасная и растоптанная. — Извини. Давай без “Силенцио”? Ты же знаешь, его нельзя часто применять. Оно влияет на сознание жертвы. Эрб поправила свое медное каре и наплечную сумку. — И как тогда прикажешь её заткнуть? Гермиона облизала губы, отмечая про себя, что искусала их уже в мясо, и обошла трясущуюся Беллатрису с безопасной стороны, не выпуская палочку из рук. Она, наверное, никогда не сможет достучаться до остатков чужого рассудка, но попытаться стоило, даже с чувством, что все присутствующие будут её осуждать. Она старалась быть тише и потому приблизилась почти вплотную к Беллатрисе: дыхание женщины, грудное, липкое и почти грязное, кинулось на неё оскалившимся зверем. Глаза Гермионы попытались найти бегающие черные зрачки — они тряслись, немного косили и будто бы не могли замереть, и как будто бы даже пытались, но всё рано не могли. Гермиона всей кожей чувствовала, как старается Беллатриса задержать свой взгляд на ней и как она злится тихо, потому что у неё это совершенно не получается. Крупный пот бил ведьму еле сдерживаемой дрожью: последствия Круцитауса, и Гермионе ли было не знать об этом... Она еще почему-то захотела приобнять доведенное до отчаяния тело за плечи, но сдержала себя. Липкое тело Беллатрисы само по себе держалось на чистой ненависти, лишь бы не упасть вперед, прямо на неё. Гермиона вспомнила холодный нос на своей шее, тяжесть рухнувшего тела, залитый водой коридор, и сознание её дрогнуло, прогоняя дрожь мурашек с головы до пят. Нужно было отбросить всё самое больное и личное, потому что тело — это набор реакций, и нужно было руководствоваться рассудком! Но её взгляд всё-равно смягчился. Она поспешила себя оправдать: с сумасшедшими либо как с детьми, либо как с равными. Шаг в сторону — и ты под прицелом. — Послушай, — Гермиона дождалась, когда зрачки престанут бешено прыгать в покрасневших глазницах, — если ты будешь и дальше изрыгать проклятия, они применят какое-нибудь снотворное, а там, если ты помнишь, в составе — флоббер-черви... Они превысят концентрацию, и блевать тебе неделю в грязный, подставленный тазик. Будешь прямо как магл, во всей красе. Я знаю, ты точно не хочешь выглядеть, как какой-нибудь сквиб, верно? Гермиона знала — Белла была лучшей по Зельеварению. Это напоминание о том, что её связывало с реальным миром, должно было сработать. Чтобы эта ведьма тебя слушалась, нужна была самая малость — капля лести. И Гермиона выпила эту чашу до дна. Она понаблюдала, как вновь дрогнули зрачки, пустившись в судорожный пляс, и Белла показалась ей сущим ребенком, брошенным всеми и оставленным на произвол судьбы. Гермиона не должна была так думать об убийце — и не могла. В ней сейчас не было ни унции жестокости — ни там, в поместье Малфоев под пытками, ни здесь, под этим же взглядом. Они были разными. И их полюса притягивались до смешного грязно. — Мерзавка, — всё-таки вышло из приоткрытых губ, которые в ту же секунду сомкнулись до тонкой линии. Сработало. — Прямо трогательно, — Эрб прошла мимо них, направляясь к стойке. — Идемте уже. На вас все пялятся.

***

Палата, которую выделили бывшей Пожирательнице, располагалась на пятом уровне в отделе “Недуги от заклятий” и была еще темнее, чем все коридорные пролеты вместе взятые. На прикроватной тумбе догорал магический огарок, и сама палата было до того пуста, что в загоне у свиней было бы сейчас поуютнее, чем тут. Ни одеял, ни подушки, ни даже пледа — только койка, матрас, простынь и, как и предрекала Гермиона, тазик под койкой. Окна выходили на стену соседнего здания торгового центра Лондона — кирпичи были ярко-алого цвета из-за дождя, а черная лестница и вовсе напоминала гильотину. Связывающее заклинание никто не убрал. Астрид Коул, целительница, специализирующаяся на душевных недугах, сразу же узнала пациентку, неодобрительно хмыкнула, посмотрев на жалкое косоглазие, и, вздохнув, посветила ей палочкой прямо в глаза. Беллатриса нахмурилась, но промолчала. Гермиона была горда собой — оставался вопрос, надолго ли... Черные с зеленоватым оттенком волосы целительницы приобрели почти изумрудный цвет, и пахло от неё травами и порошками, что наконец смогло перебить неприятный запах крови и грязи. — Вы не стали «латать» её намеренно? — Астрид обратилась к стоящей в дверном проеме Эрб, и та перестала крутить палочку в руках. — Думаете, стоит? — тон Эрб возмутил Гермиону, но она не стала вмешиваться. Конечно, стоило! Это было, как минимум, бесчеловечно — заставлять преступницу мучиться. Гермиона вообще сильно сомневалась, что та дотянет до Мунго: так ведьму всю трясло после череды Непростительных. Того и гляди, отправится сейчас вслед за четой Долгопупсов. Астрид посмотрела на них укоризненно. — Она же в больнице. Пока что еще не в тюрьме. Да и что может быть хуже ран душевных? Целительница направила палочку на открытые напоказ раны. — Вульнера Санентур. Она почти пропела заклинание трижды, и на щеках Беллатрисы тут же проступил румянец. Пот перестал катиться градом, но вот глаза... Те так и прыгали, и, казалось, её вот-вот вытошнит. Руки её било мелкой дрожью, но так как они были связаны заклинанием, то никто на это и не обратил внимания, громе Гермионы. — Она пережила по меньшей мере пять Круциатосов, мадам, — продолжила Гермиона, наблюдая, как Астрид собирает в принесенный поднос склянки с зельями. Та пожала плечами. — Я остановила кровь. На ночь она — ваша. Мои травы всё равно не сделают ни лучше, ни хуже, но, — Астрид повернулась к Гермионе и улыбнулась ей, протягивая мутный пузырек, — если будет буянить, выльете пустырник до середины прямо в глотку. Рецепты маглов ничуть не уступают порой энергозатратным заклинаниям. Они что, заклинания на неё жалели? Беллатриса гаркнула, подтянув ноги к койке, услышав ненавистное слово. Гермиону это даже рассмешило — Пожирательница напоминала общипанную, мокрую ворону. Она еще хотела сказать, что могла бы воспользоваться заклинанием и что в этом нет ничего сложного, но Астрид уже хлопнула дверью палаты. — Говорю же, — Эрб постучала палочкой по косяку, привлекая внимания, — бю-ро-кра-ти-я! Никто тут не хочет возиться с убийцей без дополнительной оплаты... — Это указ Министерства. Эрб хихикнула. — А у Мунго куча влиятельных покровителей. Гермиона сжала пустырник в руке — холод пузырька успокоил. Нарцисса должна была прийти завтра утром, попытавшись перед этим еще раз поговорить с Андромедой. Ей казалось, сестра всё ещё была в состоянии передумать. Как же Нарцисса была наивна. Если бы у Гермионы была дочь и Беллатриса убила бы её, как убила Нимфадору, она прокляла бы ведьму на весь оставшийся род. Кровь погибших детей пахнет как вечная ненависть, не искупляемая никакими поступками! — Пошли. Коридор на эту ночь наш. Палату нам, увы, не выделили, — устало развернулась на каблуках Эрб. За окном потемнело, и красный кирпич здания стал отливать грязной синевой. Дождь продолжал лить, не сворачивая ни шум, ни сырость. Гермиона вышла вслед за Эрб, но в проеме двери всё-таки задержалась. Беллариса мёртвой тенью сидела на койке. Глаза прыгали, как две подбитые блохи. — Я принесу плед. За стеклами сверкнула два раза молния и прокатился раскатистый гром. Ведьма сморщила нос. Этой женщине что Непростительное, что ласка — всё одно.

***

В коридоре под ночь с удвоенной силой запахло мыльным растением. Эльфы в халатах чинно прошаркали, убирая мусор, и вежливо предложили Гермионе подняться на этаж выше, в круглосуточный буфет, но она отказалась, поскольку живот её так скрутило, что она уже не прочь была и сама воспользоваться пустырником. В коридоре дождя не было слышно, зато гром... Гермиона хотела бы сейчас прогуляться под непогодой, остудить усталость от всех прошедших дней. Эрб клевала носом, облокотившись на журнальный стол: на лакированной поверхности вперемешку валялись “Воскресные пророки”, “Новости волшебного мира” и “Любопытствующий волшебник”. Большинство из них были старыми и исчитанными. Гермиона прикрыла глаза. Где-то здесь находились и родители Невилла... Стоило ли их навестить? Они и сына-то не узнавали, что им до Гермионы... «Ох, Белла, в какое же мерлиново дерьмо ты себя загнала...» К кому она вообще обращалась в своих мыслях? Наверное, она обращалась сейчас к той, с кем бок о бок спала в Доме Блэков. Где сейчас Белла? Может, на берегу какого-нибудь острова? Кикимор мог бы так далеко её аппарировать? Кто его знает... И чего она, собственно, боялась? Кошмаров, приходящих снова и снова в последние дни? Воспоминаний Беллы, которые накатывали, как холодные волны, и сперва заставляли задыхаться, а затем хотеть упиваться ими снова и снова? Гермиона хотела дышать этим прошлым, как серым, перетертым вручную табаком. Искурить этот кошмар до последней соринки... Белла приходила в них очаровательной ведьмой, загнанной в тупик. И отчего-то Гермионе казалось, что она, в сущности, получила реальную привилегию — в жизни Гермионы были друзья, и они, как якорь, не только спасли её от мели, но и на мель эту, собственно, и посадили. И теперь она смотрит на бушующие волны и тянется к ним, тоскуя о свободе. И что они вообще тут забыли? Ну обследуют ведьму. Ну напишут в отчете, что она абсолютно и точно душевнобольная. И что? Никто всё равно не согласиться её здесь держать. А если так, то чего Гермиона добивается и почему ей не всё равно? Она поймала еще одну последнюю ускользающую мысль от том, что хотела бы понять, что с Беллой наконец произошло. Почему их было две? Почему одна напала на неё, а другая спасла? Вопросов было так много, что Гермиона подсознательно отсрочивала неизбежное. Она не знала пока что как, но ей придется побороться за сознание этой сумасшедшей версии Беллы... Тени от эльфов с крючковатыми носами напоминали слонов и жирафов, блуждающих по стенам. Эти тени сейчас были для неё большей магией, чем та, что она могла вытащить из кармана своих джинсов. Палочка больно упиралась в бедро, и она сунула её в ботинок. Был бы тут какой-нибудь мастер по изготовлению палочек — осудил бы её... Интересно, когда ей передадут палочку Беллатрисы? Её ладонь так привыкла сжимать её сухое древко, что она даже скучала. В конце концов, эта палочка не так давно спасла её... Свет в коридоре стал на три тона темнее, и по пролетам пустили какой-то успокаивающий аромат. Гермиона попыталась проморгаться. Засыпать на посту совсем не входило в её планы. Но… Глаза налились тяжестью. Она посмотрела еще какое-то время на дергающийся, курносый вид Эрб, и её веки, сдавшись, сомкнулись под тяжестью недобрых мыслей.

***

— Давай-ка еще раз, — над ней склонилась разъярённая фигура отца семейства, и глаза его нашли бегающие туда-сюда глаза Беллы, — и без мыльных пузырей! — он скосил взгляд на прыснувшую в углу комнаты Андромеду. — Ты мне еще тут попотешайся над сестрой! Андромеда смолкла, потупила взгляд и сделала вид, что пространство за окном интереснее выкачивания из Беллы всех её моральных сил. Белла вдохнула полной грудью, перестав наконец икать мыльными пузырями, которыми её наградила Андромеда, и, заламывая за спиной руки, чуть не порвала манжету рубашки. На щеке, вдоль скулы, красовался здоровый синяк. — Почему, скажи мне, дочка, ты не убрала этот фингал под глазом? Почему декан твоего факультета пишет мне нелестное послание о твоих сомнительных драках? Да еще и с кем! С девчонкой! — его рука прикладывается о трюмо, и все трое вздрагивают. — Отвечай! Белла не была велика ростом, и все, кому было не лень, считали, что это повод, чтобы давить на неё — она зыркнула двумя угольками глаз на мужчину, правильно подбирая слова. — Потому что Молли — зазнайка. Сигнус прищурился. — Это не ответ, дорогуша. Тебе не пять лет. Грудь её ходила ходуном. Он делал это специально — запугивал. Он мог бы использовать легилименцию, мог бы поковыряться в её кишкообразных мозгах, довести до сумасшествия, как делал это всегда, когда подозревал её во лжи, но это — это было такой вот своеобразной игрой, где любой ответ заранее был неправильным. Больше всего её отец ненавидел разбираться в делах, о которых он был ни малейшего понятия: учеба детей, женские характеры и разговоры о маглах. Эти темы почти всегда доводили его до приступа величия и ничем хорошим не заканчивались. Он искренне завидовал своей сестре, Вальбурге, потому что у той родилось целых три сына, тогда как у него — тяжеловесный груз, нуждающийся в том, чтобы его поскорее сплавили, не очернив репутацию. С отцом они виделись редко, но остальные сестры — Нарцисса и Андромеда — надо сказать, всё-таки реже самой Беллы. Она была в их семье девочкой для демонстрации власти и силы, а если говорить проще — девочкой для битья. У её отца раздулись ноздри. — Причину вашей дуэли я итак знаю, но очень хочется, — он ткнул пальцем в её ключицу несколько раз, — чтобы ты сама мне её сказала! Глаза Беллы сверкнули подступающими слезами, мозг активно искал причину, которая могла бы устроить отца. Интересно, если она вдруг станет преподавателем в Хогвартсе, Гораций Слизнорт продолжит написывать её отцу, привычки ради? Если так, то она его кишки Гремучей иве скормит... На отце был выходной халат-костюм, и запонки на нем блестели, били прямо по глазам. — Она стала общаться с Уизли. Наша дружба попала под удар, папа, — она сглотнула — главное, чтобы голос не дрогнул. Отец не любил её высокий, визжащий голос. — С Уизли? Сигнус отступил, прошелся по комнате, как будто бы намереваясь присесть в кресло, почти что обманутый этой сладкой ложью. Его лучшая дочь, подающая большие надежды, и вдруг — соблюдает предписанные веками правила ненависти крови! За это стоило даже выпить! Однако Белла прекрасно знала: её отец был чистокровным ублюдком, хорошо скрывающим свой ублюдческий дар. — Эти Уизли и раньше были больные. Позор для чистокровных. И для Пруэттов. Сейчас он скажет, что она замарала руки, потому что решила, что Молли Пруэтт достойна дуэли с Блэками. Ответ мог бы быть любой — Белла бы ничему не удивилась. Андромеда посмотрела на неё из-под упавших на лицо каштановых прядей. “Ты такая же, как я!” — читалось в её взгляде. Белла сморщилась. — Мне бы хотелось знать, что ты не лжешь мне. Ты такая лгунья, дочка, — он быстро преодолел расстояние от одного конца комнаты до другого, и его скрученная лозой палочка уперлась в её лоб — больной психопат. У Беллы была защита — она рассмеялась. — У меня уже не голова, а фарш, отец. Он любил не только копаться в её разуме, но и с завидной периодичностью его подчищать. Например, она никогда не могла припомнить ни одного письма, написанного и отправленного Молли. — Ты думаешь, все вокруг тебя глупы и наивны, как златоглазки? Свет обжог её кожу, вскрывая старый рубец. Она бы стерла всё сама, если бы только не боялась повредиться рассудком. — Ты думаешь, любовь к этой девчонке хоть что-то смогла бы дать нашей семье, кроме позора? Глаза у Беллы загорелись недобрым огнем. Она сжала руки, готовая оттолкнуть теплое дерево отцовской палочки. Липкие мурашки поползли по телу. Глаза Андромеды расширились, и она прошмыгнула за дверь. Белла надеялась, для того чтобы позвать кого-нибудь... — Что ты там думаешь своей мерзкой головой! Ты должна думать о браке с чистокровным! Как тебе могло прийти вообще в голову, что влюбиться в Молли Пруэтт — это не абсолютная мерзость, граничащая с сумасшествием? Ты должна выбирать кандидатуру, которая тебя превозвысит над миром этих низкосортных волшебников! Ты думаешь, я не прав? Белла не думала. Воспоминания по крупицам выходили из неё светлоносными угрями и падали к ногам, рассыпаясь в прах. Была еще небольшая боль в легких, и, если уж на то пошло дело, когда она впервые встретиться с дементором — она поцелует его в губы раньше, чем он сумеет отыскать в ней душу. Она целуется с тьмой с колыбели... В Доме стучал звенящий звук, как будто драгоценные камни ударялись друг о дружку. День Мерлина — летнее солнцестояние отражается на Моллиных зеленых юбках из-под цветастых блузок. В её волосах костры и перья феникса — она безумна красива, как воскресшая из пепла птица, как хребет василиска, спящего на камне у ручья, как чешуя на хвосте сирены. И Белла по сравнению с ней обуглившееся легкое, дышащее копотью своих предрассудков. Белла хочет, чтобы Молли была свободной, но вот она накидывается на долговязого Артура Уизли, и мир Беллы рушится, как карточный домик. Она сглотнула. Палочка, как и вмешательство отца, покинула её разум. — Ты сейчас же умоешься, приведешь себя в порядок и забудешь о Молли Пруэтт, как о сорной траве для Блевотного зелья, — он протянул к ней руку в черной, скрипучей перчатке. — Палочку я забираю. Живо! Голос его стал сухим и мертвым. Он, наконец, исчерпал весь свой гнев. Всё-таки копаться в чужой голове — энергозатратное занятие. Её бедная, надломленная и сшитая палочка, была стиснута тяжелой отцовской рукой, и всё ей казалось, он шею её стискивает. Белла споткнулась о собственный ботинок, её кожа стала ей чужой, и она, как змея, готовая её сбросить, побежала вон из комнаты, столкнувшись по пути с собственной матерью. Она задела её плечом, но Друэлла, к несчастью, даже не успела задержать её стремительное исчезновение. — Беллатриса Блэк, а ну вернись сейчас же! Отдаленное эхо догнало её внизу, в темном чулане для метел, но мозг её упорно отказывался анализировать чью-либо речь. В голове была каша. Она бы могла вырвать каждую жилу из натянутой в гневе шеи отца, она могла бы кинуть в него Непростительное — в конце концов он не был ей ни указом, ни соперником, но как бороться с невзаимностью Молли Пруэтт — этого она не знала. И её прозрачные слезы налились черной густотой туши для ресниц. Все лицо и руки стали черными, когда она попыталась вытереться. Она зашлась тихим плачем, и мётла попадали с глухим стуком. В чулане было холодно и неуютно, и она представила, что она в тюрьме за сущую мелочь, потому что следовала ублюдскому желанию сжать в своих руках маленькие желтые цветы и ощипать их, как нововылупившихся цыплят. Голова раскалывалась, и она опустила её сперва к своей груди, а потом прислонила к кирпичной стене чулана. Места было достаточно. Отнимать у ведьмы её палочку — отец знал, как лишить её достоинства. Он видел Молли Пруэтт глазами Беллы, и ей было так стыдно, как будто в её бельё залезли без спроса. Чего он добивался? Разве не ему она всё время твердила, что выйдет за чистокровного? Ей казалось, она вся почернела от злости и обиды. — Белла, — дыхание Андромеды коснулось щели в двери. — Отец просит тебя к ужину. Поднимешься? Белла собрала в глотке все скопившиеся сопли. Это ужасно. Семья гремучих змей, и она в центре этого клубка! — Я не голодная, — её голос оказался сиплым, так что она не надеялась, что Андромеда её услышит. Шаги удалились. В душе завывали ледяные ветра. Наверное, так себя чувствуют узники Азкабана. Ничего страшного. Просто пустота и огромная пробоина в груди. Никогда больше её отец не узнает ни одной её мысли о Молли. Да лучше бы она сдохла, чем так! Белла готова была проклясть эти рыжие, ржавые волосы! Никто не заслуживает её любви! Никто! Белла представила, что она камень, упершийся в водяной грот. Она упёртая и склизкая, и никто в этот грот не может попасть. Ей и холодно, и одиноко, и страшно, но то, что внутри, прямо за ней, ещё ужаснее и страшнее, так что она будет стоять, чтобы никто не вошел. Никогда. Она свалилась ничком на холодный пол и тихо заплакала.

***

Гермиона выныривает из сна мгновенно, как из соленой воды: глаза щиплет, в носу свербит. Оглядывается и понимает, что уснула в коридоре, в неуютной позе. Это всё ужасно нереальная Белла в её кошмарах, которую хотелось пожалеть и которой она, к слову, так и не принесла плед. Находиться в теле Беллы во снах, в её мыслях и чувствах было до страшного знакомо. Гермиона протерла глаза. Эрб окончательно облокотилась на журнальный столик, и тусклая магия света закачалась над их головами, как в трюме. Гермиона вытянула затекшие ноги, согнула и разогнула колени, пообещав себе мысленно, что никогда больше не будет засыпать в джинсах. Голова была ватной, а пустырник упал и закатился под больничную лавку. Она подслеповато пошарила рукой и достала мутный флакон, сильно пахнущий успокоительным. Нужно было пройтись и отыскать плед. Бедро, куда упиралась палочка, ныло, и она прихрамывала, ища склад или хотя бы неспящего эльфа. И, обрадованная находке, едва не повысила голос до радостного возгласа. Молодая эльфийка испуганно выпучила на неё глаза, но плед вытащила и даже пожелала вдогонку “приятного отхода ко сну”. Забавно, как до сих пор Гермиона не сдавалась относительно этих существ, хоть некоторые из них и не желали никогда обретать свободу. Пока она возвращалась, мысли в её голове распутывали сложный клубок: Белла, её помешанный на чистоте крови отец, мать, которая не была против морального насилия, и эта извечная, непроходящая боль, следующая от рода к роду. Нарушить такой порядок стоило немалых усилий, но у Беллы их не хватило, и потому она мимикрировала, став той, кого они хотели бы и возвышать, и презирать одновременно. Она растоптала их, став ядовитой, наполнившись этим ядом сполна. В палате шаркала глухая ночь. Гермиона замерла у двери, прислушиваясь к этому шороху, а оказалось это был дождь, который всё еще шел за окном, заливая сумеречную кирпичную стену. Беллатриса лежала на койке, как и в своем сне, положив перед собой кулак стянутых рук. Она спала: легкие её с дёрганьем приподнимали грудь, стянутую тугим корсетом, и вся она периодически тряслась то ли от боли, то ли от холода. В палате и правда было сыро и стыло. Чего ей бояться? Гермиона раскрыла шерстяной плед, направила на него палочку и наполнила теплом согревающего заклинания. Какой же абсурд, успела промелькнуть мысль, но она её отогнала. Мир менялся, а общество оставалось безжалостным — она не будет делать ничего, пока её рана не раскроется вновь. Тяжелый плед мягко опустился на женщину, но Белла не проснулась. Гермиона нагнулась, всматриваясь в беспокойное лицо: щеки были влажными, губы красными с точечными ранками, вновь открывшимися даже после исцеляющего заклинания. Волосы у ведьмы были еще ужаснее, чем в свои лучшие времена. Койки в Мунго иногда меняли положения сами, то приближаясь к окнам, то удаляясь от них. В этот раз Гермиона тихо левитировала их к окну. Возвращаться в коридор не хотелось. Шум дождя и грома был приятнее тускло мигающих ламп. Как в норе или в утробе. Гермиона вздрогнула, аккуратно присев на край койки. Матрас скрипнул, и она замерла. Белла закашляла, плечи её задрожали, и она перевернулась на другой бок, зарываясь в плед с головой. Вот прямо так, как делала это другая Белла в Доме, пока не решила скрыться от всего Магического мира и от Гермионы. Она провела там несколько коротких, почти мгновенных дней, но она так скучает по ним, как будто у неё забрали все её спокойные вечера у океана, и теперь всё сплошь шторма. Злость опустила что-то горькое к сердцу, и оно разболелось. Гермиона стянула дурацкую резинку с волос, разлохматила свое гнездо, как у Беллы, только светлее и пышнее, почесала красную от какого-то непонятного стыда щеку и расчесала её до маленьких аллергических прыщиков, и почти завыла! И рухнула на койку спиной к избитой Пожирательнице. Лишь бы не уснуть до утра… Просто полежит и представит, что она в Доме. Покараулит, чтобы посреди ночи никто не возжелал женщину случайно отравить, а потом свалить всё на какие-то отклонения в её здоровье! К несчастью, о подобной несправедливости она была наслышана, и не хотелось быть её жертвой, так и не попытавшись что-то исправить. У этой системы одно на уме: убирать всё, с чем новая система не хочет иметь дело. Сейчас — это Белла, бывшая Пожирательница, убийца и так далее по списку. Гермиона им готова была бы даже пожать руку, если бы спина у Беллатрисы не была такой теплой, а дыхание таким судорожным и хриплым. И воспоминания... Нет. Гермиона не собирается её оправдывать. Она просто ищет тепло. Гермионе просто нужен уют... Срочно. В эту самую минуту. Она прижимается своим позвоночником к чужому.

***

Она не вписывалась. Самая обыкновенная лондонская школа стала для неё пыткой нескончаемого ада: от учеников-сверстников до системы оценивания, в которой неизменно значилось: “Работает выше ожидаемого стандарта”. Учителя жаловались родителям: “Запрещайте ей давать списывать. Так она друзей не найдет”. Друзья-дети? Гермиона сильно сомневалась, торча в кабинете британской истории, куда младшеклассникам вход был не ограничен лишь потому, что туда никто и не рвался. Она улизнула со своего корпуса, не желая играть в футбол или крикет. Почерк был ровным, почти идеальным, и вот — она уже на финишной прямой. Холодок бежит по спине, и свитер с рубашкой к нему прилипают. Кажется, Гермионе нравилось слушать учителей, особенно учительницу по искусству — важную даму, постоянно рассказывающую про свойства разных деревьев. Она и подумать не могла, что это может оказаться интересным! Ей нравилось, что эта тема была скучной другим её сверстникам-соплякам. И Гермиона каждый год ждала прогулок в парке. С работой родителей редко удавалось увидеть что-то интереснее городских и сельских пальм... — О! Вот она! Нашли! Мальчики и девочки с её класса повалили её одним слитным вихрем, и завязалась потасовка. Подруг или друзей, которые за неё бы заступились, она не успела заиметь. Она же “книжный червь”, а дети и за меньшее презирают. Сколько их было, Гермиона не поняла, пыхтя и отбиваясь от бешеной своры — кровь пошла носом, как и было всегда в такие решающие моменты, и кого-то несильно приложило о дверной косяк ударной волной. — А-а-а-а-а, — заорал Кристен, когда над его головой заплясали невидимые звезды, и “свора” с неё слезла. Гермиона вытерла рукой нос, поднялась с колен и, будто Кристену было мало, кинулась на него с кулаками, добивая ему и лоб, и череп. Она упивалась своей силой, пока другие дети один за другим с вполями покидали кабинет истории. Кровь с её ладоней скользила по полу, и она, как маленькая змейка, чертила кровавые кольца вокруг обидчика. — Получай, мерзкий, вонючий жук! Получай! Получай! Кристен захлёбывался кровью, гортанно извергая проклятия, свойственные и его полу, и его возрасту. — Отвали, ботанша со шваброй на голове! Мне больно! — Ты первый начал! — Гермиона чувствовала, как переполняется изнутри искрами и пламенем, и оно было уготовано сжечь Кристена до самых костей. Она била его, взобравшись на него с ногами, и рукава её стали грязными от соприкосновения с соплями мальчика, его потом и грязным полом. Они ненавидели её, казалось, за всё: за социальную неловкость, потому что она не очень хорошо считывала эмоции и могла говорить поучительно и резко, за внешность, потому что у неё были крупные передние зубы, а она была дочерью стоматологов, за чрезмерную “ботаничность”, потому что всегда была выскочкой на уроках, и за любовь к ней учителей, потому что была, по их мнению, нескромной “подлизой”! И Кристен просто не смог на этот раз убежать, думая, будто, если он нападёт на неё со всей остальной ребятней, это сойдет ему с рук! В конце концов она была девочкой, самой необыкновенной девочкой, выделяющейся на их фоне, и потому это стало — красной тряпкой. Бровь Гермионы была рассечена, а Кристен валялся в задыхающихся припадках, когда школьный уборщик вздернул её над полом, а прибежавшие учителя завопили на разный манер. — Мисс Грейнджер! Мистер Беркли! Что, во имя святого Павла, вы тут устроили? Их школа находилась почти в сельской местности. Гермиона ненавидела Школу Святого Павла всей своей душой. А душа её сейчас кровоточила. Учителя осмотрели еле дышащего Кристена, у которого кровь не шла только из ушей, а потом, как по команде, посмотрели на Гермиону. — Ты его едва не убила! Ты соображаешь, что ты делаешь? В прошлом месяце две девочки пострадали, в этом — Кристен! Ты хочешь в специальную, коррекционную школу? Ты же зароешь свой талант, деточка! Гермиона расплакалась, повиснув в руках мужчины. — Они первые на меня напали! Кто “они”, никто из присутствующих так и не понял, а Гермиона смотрела в упор на Кристена и рыдала. Она действительно будто обезумела... На полу были кровавые отпечатки её ладошек. Гермиона просто хотела переписать учебник истории... А теперь у неё раскалывается голова, и что-то черное и липкое болтается на дне её желудка. Она закричала, покраснев и залив лицо слезами, и её куда-то потащили. — Срочно вызовете родителей с обеих сторон!

***

Гермиона просыпается под пристальным взглядом: черные зрачки царапают красную слизистую — вверх-вниз — и Беллатриса моргает, находясь от неё на расстоянии ладони. Дыхание её теплое, и оно согревает маленькое прохладное пространство, не укрытое пледом. От Гермионы пахнет пузырьком пустырника, который она то ли разлила, то ли снова где-то потеряла. Ведьма как будто не совсем понимает, почему мышь сама пришла к клетке с кошкой. Её это то ли забавляет, то ли интересует, и она молча её рассматривает. От неё пахнет кожей, солью и сыростью. Едкая смесь, если подумать, но Гермионе нравится, хоть она и боится вдохнуть лишний раз. — У тебя какая-то фантазия на лице, дорогуша, — хрипит Беллатриса, собираясь выдать очередную гадость: — Нечитаемая… Гермиона сглатывает, делая до тупого опрометчивый шаг — поднимает руку и по-магловски прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу ведьмы. Беллатриса вздрагивает и сжимается. Руки в кулаке повторяют её действия. Наверное, затекли... — Сегодня уже нет лихорадки. — Для этого не нужно было меня касаться. — Никто не подлезет под камень, да? Черные глаза расширяются, губы приоткрываются в шоке, но лишь на мгновение, прежде чем брови снова встречаются в самом страшном противоречии. — Ты легилимент? Гермиона сухо кашляет и качает головой, придвигаясь ближе. Их дыхание смешивается. Становится не так холодно. Солнце за окном окрашивает черные кирпичи в ярко-алый. — Наши воспоминания как-то связаны. Я вижу твое прошлое... Но я хочу спросить, — Гермиона хочет прижаться, чтобы достучаться до тепла, но её останавливает бессилие Беллы, которая дышит почти загнанно. — Ты тоже мои видишь? — Не смей копаться в моих мозгах! Вот так всегда. Ты ей одно, а она на своем. — Если я тебя развяжу, ты ответишь? — Ты любишь какие-то игры, я не понимаю? Ты просто мерзкая... — То же самое ты говорила и Молли Пруэтт? — Ты... У Гермионы больше нет сил. Как там успокаивают без пяти минут покойников? Она тянется за палочкой в носке, тихонько её вытаскивает под общее негодование и царапает ею бедро ведьмы. Снимает связывающее. У Гермионы бред. Её саму надо на жар проверить. Она плавится, как карамелька за щекой — Мерлин всемогущий, как липко. И этот сон... Она совсем забыла, как оно там всё было до Хогвартса... До того, как у неё появились друзья... Эта мысль посещает её за секунду до того, как её палочку выхватывают, и её острие упирается ей в грудь. Она охает, позволяя забраться на себя с ногами. Она прямо как Кристен в её сне. Видела ли Белла её воспоминания? Знает ли она, с каким ужасом связалась? Она что думает, что Гермиона на мракоборца училась исключительно по учебникам? Что она ни разу в жизни Пожирателя не преследовала и не лезла в драконьи пасти? Она с почти львиным рычанием поддается вперед, и Белла, не ожидавшая ничего подобного, не успевает увернуться от её рук и ногтей. Гермиона выхватывает свою палочку из обессилевших под долгим заклятием рук и этой же палочкой, как ножом, рассекает чужую щеку. Один короткий, но четкий взмах вверх. Беллатриса вскрикивает. Алая кровь тут же забрызгивает кафель. Ведьма хватается за щеку, и густая кровь даже сквозь пальцы норовит истечь. Гермиона усмехается. — А я думала, она черная... — она сбрасывает с себя ослабленное тело. Волшебные путы вновь накладывают обездвиживание. На щеке Беллы настоящая львиная царапина, от края глаза до губы. Она так давно хотела это сделать, сделать так, чтобы та почувствовала боль. Ножа у неё не было, зато режущее невербальное при наличии палочки всегда можно было устроить. Как же ей полегчало, кто бы знал. И злость, и возбуждение как рукой сняло. — Как ты посмела... — шепот Беллы она едва различила. У ведьмы явно был когнитивный диссонанс. — Как же давно я хотела это сделать, ты бы знала. Но на связанную нападать не в моих принципах, знаешь ли. Они всё ещё не квиты. Она не слышала, чтобы ведьма каталась в агонии и умоляла её остановиться. — “Спасибо” за плед не скажешь? — Пошла к черту... — голос Беллатрисы впервые за все время стал бесцветным и уставшим. И где теперь плачущая и трусливая гриффендорка? Гермиона стояла над ней в лучах утренней зари. Молодая женщина с раскаленной до бела палочкой в руках. Какое-то чувство открылось в ней, как половодная река. И если ключом к этому была Белла — она не сможет просто так позволить лишить её этого чувства снова.