Пристанище для страхов

***

Вихрь под названием “Джинни” растолкал узкие больничные коридоры, и на сердце у Гермионы отлегло. Ей совсем не нравилось общество Эрб, которая умудрилась за все утро дважды побывать дома и вернуться обратно, тогда как Гермиона просто не была уверена в сохранности кишок Пожирательницы и потому оставалась в Мунго, как верный сторожевой пес. Какого-то веса ей эта, впрочем, нетрудная роль не прибавляла, а вот голова, шея и руки чесались — она бы очень хотела принять душ — настоящий и, желательно, контрастный, а не тот, что она пыталась сделать с помощью магии в уборной, пока никто не видит. Спасибо хоть, что на голове после сна на неудобной койке не осталось гнезда! Ни одно бы заклинание с ним не справилось. — Твоя книга, — Джинни выудила из сумки томик, который Гермионе оставила в книжной лавке Белла, и тот рухнул, набитый пылью, на журнальный стол. — Я таскаю её везде, а сегодня подумала, может, ты захочешь прочитать, пока торчишь тут... — её улыбка приподняла в веселье все её веснушки, и Гермиона улыбнулась в ответ, пока Джинни вновь не затараторила: — Живоглота я забрала в Нору, и теперь он ест, по словам папы, в “близнецовых размерах”. Их это забавляет. Они с ним, как с ребенком... Мама приготовила для тебя домашней еды, а с Флэм это всё не отправишь — она совсем кроха в мире сов... Так что — вот! На стол повылазила стопка контейнеров, и Гермиона почувствовала, как в животе у неё что-то скрутилось — она готова была пойти за Джинни с этими контейнерами, как влюбленный Клювокрыл. Та, правда, нахмурилась, рассмотрев, как следует, Гермионины красные, расчесанные щеки, но, к счастью, расспрашивать не стала. От Джинни пахло Норой, почему-то птичьим пухом и летней травой, прибитой солнцем. Темный коридор Мунго стал светлее на три тона, как будто зажглось приличное по размерам пламя. — Как ты? — Джинни плюхнулась в небольшое кресло у журнального столика и откусила вынутое из кармана мантии яблоко. Гермиона пожала плечами. — Я понятия не имею, когда её будут осматривать, а до тех пор нужно оставаться здесь. Яблоко издало сочный, пробитый насквозь звук, как будто оно было в карамели. — Думаешь, она сбежит? — Нет. Это вряд ли. Но её могут отравить, например, или еще хуже, а мы здесь не за этим. Джинни забралась на кресло с ногами. — Жуть. Помню, как она наставила на меня свою мерзкую палочку, и, если бы не мама, я, наверное, не отбилась бы... Гермиона не знала, что сказать: ей было и стыдно за свои чувства и решения, и обидно за всё, что с друзьями успело произойти в прошлом, как будто бы оно призвано было вечно греметь цепями и неизменно влиять на их выбор в настоящем. Это как переболеть драконьей оспой — какое-то время, а, быть может, и навсегда твоя кожа остается зеленой и ребристой, и только в ночи её разве что не видишь. Джинни показалась ей совсем еще подростком, как тогда: то ли от того, что сидела в этой уязвимой позе с ногами в кресле, то ли от воспоминаний, бегущих у неё над головой и отражающихся в морщинках на лбу. — Если захочешь ей вмазать, она в палате напротив уборной. Я даже не буду тебя останавливать. Джинни уловила смешинки в голосе Гермионы и приободрилась. — Ну уж нет. К тому же мы, итак, квиты. Моя мама неплохо её отделала! Гермиона взяла в руки книгу и погрела её в своих объятиях, как какую-то драгоценность, и книга, как и все книги, которые ждут своего хозяина, принялась издавать этот дурманящий, книжный запах, похожий на вымоченную древесину и издательский глянец. Книга же Гермионы еще и старьем пахла — темным подвалом и старой потухшей свечой. “Основы изобретения магии, или как не попасть впросак” таращится на неё синим переплетом и так и шепчет подло: “Прочитай меня, прочитай меня, ботанша!”. У Гермионы начинается книжный зуд, и это похоже на проклятие — даже коленки чешутся. — Я читала её вчера вечером в Норе. Скучная... — Джинни, ну что ты понимаешь в научных пособиях? — у Гермионы голос дрожит — книжный зуд дошел до легких и горла. — И то верно! — а потом вскакивает гибкой пружинкой, легко, как ни одна беременная волшебница не сможет, и выкидывает яблоко в мусорный контейнер. — Хочу в буфет! Давно не была в мунговском буфете. — Вы бы с Эрб подружились. Она до сих пор там торчит. Джинни треплет её по волнам волос, проходя мимо. — Собираюсь сходить. Пойдешь? Гермиона задумчиво машет головой, мол, нет, оставь меня с моей кожно-книжной болезнью и уходи, куда хочешь. Она так рада, что Джинни здесь, с ней, что ей и взаимодействовать с подругой не нужно, чтобы наконец не чувствовать себя до крайности одинокой. Джинни могла бы находиться где угодно в её пространстве, чтобы Гермионе было абсолютно наплевать на весь остальной магический мир. Джинни была по-магловски семейна и по-волшебному общительна. Она была везде. И это было самое прекрасное чувство! Гермиона открыла один из контейнеров, наколов на вилку вяленных томатов, и перелистнула книгу на первую страницу. По коридорам шастали редкие больные, которым было разрешено покидать палаты, а сам коридор тянулся длинным извилистым серпантином, и казалось, ему нет конца. Она посветила концом своей палочки на предисловие. “Если вы держите эту книгу в руках, то наверняка знаете, что магия, как известно, дисциплина древняя, строгая и, по мнению многих, окончательно устоявшаяся. Заклинания передаются из поколения в поколение, и любое отклонение может считаться безрассудством. Однако история волшебного мира доказывает: каждое “классическое” заклинание когда-то было чьей-то дерзкой попыткой сделать невозможное возможным. Впрочем, автор не несет ответственности за испорченные мантии, ожившие предметы быта и всяческие побочные эффекты. Если вы не боитесь открытий, то следуйте за страницами книги: создавайте заклинания, приручайте дементоров, договаривайтесь с палочкам!”

От автора. Мс. В. Брамбл.

Поверх лежала всё та же записка от профессора МакГонагалл. Она аккуратно сложила её в конец книги. “Договаривайтесь с палочками”? Гермиона скосила взгляд на теплое дерево в своих руках — со своей палочкой она всегда в “диалоге”: та еще никогда её не подводила с самого первого курса, с самого первого заклинания! Но в то беспорядочное утро её спасла палочка, принадлежащая Белле, которая так легко выпустила мощное атакующее заклинание, что Гермиона впервые испугалась — оказалось, ничего она о палочках не знала. Всю неделю таскала “коготь” сущего зла в носке, в кармане пижамных штанов и в пучке волос, вместо заколки, и Иктус Валентия, должная пройти сквозь злую версию Беллатрисы и ранить вместе с ней и Гермиону — в итоге не ранила её... Неужели палочки были настолько одушевленными, что могли самостоятельно принимать решения? Или это всё-таки Белла умудрилась в неё не попасть? Это создало очевидную проблему, не решив которую, Гермиона просто не смогла бы уснуть, поэтому она сунула в рот еще один томат и перелистнула страницу в оглавление “Ведьмововсто для палочек”, тут же ахнув от количества экспериментальных ингредиентов. Из жил: драконья, бикорна, гнома, грифона или человека. В скобках значилась пометка — не мага, а того, в ком течет магловская кровь. Гермиону начало подташнивать от картинок, вставших перед глазами: взятие сухожилий — это травма на годы, а то и на всю жизнь, если не знать, как остановить потерю двигательной функции, или не остановить её вовремя. У драконов взятие жилы контролировало магическое содружество охраны магических существ. У живых драконов добыча жил была запрещена. Если говорить обо всем остальном, то автор этой книжки определенно пытался заниматься негуманной и незаконной деятельностью. Гермиона прикусила язык, но книгу не закрыла. Раздел “Голос палочек” был расписан от края листа до края листа и даже включал иллюстрации, и почти на всех был нарисован узнаваемый куст с темными ягодами и фиолетовыми цветками. Гермиона сразу же вспомнила свою белладонну, которую она уронила с лестницы, а потом собирала с помощью магии целый вечер. Цветок этот был до того прихотливый, что в те же сутки увял, скромно поблескивая так и не проклюнувшимися ягодками. Жила, помноженная на три ягоды смертоносного цветка, по мнению автора книги, при правильной температуре давала экстракт, способный подчинить себе как палочки запечатавшиеся, так и вовсе пришедшие в непригодность. Гермиона хмыкнула. Да кто пойдет на такое? С белладонной еще куда не шло, но с жилами... Ни у одного волшебника относительно жил не было таких привилегий, кроме разве что мастеров по изготовлению волшебных палочек, но те своими знаниями крайне редко делились. Эта профессия не была универсальной. На странице с рецептами были рассыпаны крошечные скорлупки от желудей, примятые временем и листами. Страница пахла дубовыми листьями и перегноем осени. Приятно было вдохнуть его жарким летом. Гермиона поскребла вилкой по стенкам контейнера и задумчиво уставилась в стену. Внутренние желание вскрыть себе сухожилия пальцев эксперимента ради так и подмывало. При том, что наверняка в колдомедческой лавке найдется зелье роста жил... Она запрокинула голову, стукнувшись затылком о стену. Нужно было что-то делать — например, попытаться вернуться в Дом Блэков и забрать свой полумертвый куст белладонны, или поговорить с Пожирательницей, которая, к слову, хранила “обет” молчания и не хотела с ней разговаривать после её утренней выходки, или пустить всё под хвост Сфинксу и пусть тот сам решает все эти загадки судьбы! Она бы рванула с этого места, ища другую Беллу, но не была уверена, что не свихнулась окончательно... Книга в её руках — единственное доказательство существования другой Беллы. Еще Гермиона подумала о Нарциссе, которая так и не явилась, а утро уже поспешило перевалить за обеденное время. Думала ли она о том, чтобы заплатить медикам, подкупив их лояльность, или каким-то только чистокровным богачам известным методом выкрасть сестру из Мунго? Гермиона знала: Беллатриса в её худшей версии не будет сидеть сложа руки, как послушный котенок. Это пугало. Возможно, Нарцисса, как никто другой, хотела, чтобы сестра была наказана. — Эй, Грейнджер, — на неё сверху вниз уставились два суженных, голубых кристалла. Блондинистая челка была зализана. Гермиона моргнула, шевеля зрачками, и со скучающим видом перевела взгляд с потолка на парня. — Эй, Малфой... Приперся за маминой юбкой и нарушил её книжно-анализаторское пространство. Стоит, смотрит и молчит. И тут её осенило... Где-то должна быть Нарцисса! Гермиона встрепенулась, задевая лбом плечо Драко, и тот ошарашенно отступил. — У тебя с пространством проблемы? — Давно, — Гермиона отмахнулась, заглядывая в коридорные пасти, — твоя мама тоже тут? Я хотела попросить её... Он вновь перегородил ей обзор, сунув руки в карманы — длинный, как совиная жердь, и надоедливый, как нюхль. От Драко пахло... Летучим порохом. И еще — лилией. Запах даже самого натасканного пса сбил бы с лап. Пусть Джинни не возвращается из столовой... “Пусть, пусть, пусть...” — шепталась мольба в голове у Гермионы. Иначе не избежать им Третьей Магической войны — та вечно при встрече с ним кидалась проклятиями. — Моя мама не придет. Её в Мунго не пустили. Видимо, свыше распорядились — никаких родственников. Гермиона нахмурилась. И это при том, что Люциус Малфой вносил огромные пожертвования для этого места! — А ты тут что тогда забыл? — она вновь села, тяжело вздыхая. Кислород был украден едким малфоевским парфюмом. — Я тут стажируюсь. Долгая пауза, разгоняемая больничным ветром и развевающая салатовый халат Драко, повисла между ними, сопровождаясь редким шарканьем чужих ног. Гермиона оглядела его с головы до пят. Да не может быть... Нарцисса даже не упомянула об этом ни разу... Гермиона сегодня крайне рассеянна. — Ты целитель? Драко покачал головой. Взгляд его голубых глаз потеплел и из кристаллического стал теплым, ментоловым. С салатовым халатом он почти сливался — эдакое привидение. Он присел рядом с ней, на скамью. — Нет. Но если сдам практику и экзамены, то стану. — М-м... Гермиона не знала, что её мир способен вот так вот за один присест перевернуться с ног на голову. — Значит, ты не пришел вызволять свою тетушку? — Побойся дементора, Гермиона, у меня от одной мысли о ней волосы на руках шевелятся... — а потом ехидно ухмыльнулся. — Ты мне лучше вот что скажи, ты ко мне в родственницы набиваешься? Сперва моя мать, теперь, — он кивнул куда-то в сторону палаты Беллы, — моя обезумевшая тетка... Кто следующий? По прабабкам пройдешься? — Ты не можешь не искать повода, чтобы укусить меня? Вопрос на вопрос, Малфой! Она знала, от перепалок он уставал быстро или просто не умел держать оборону. А теперь ещё и не обзовёшь её, как раньше! Черты Драко хранили Нарциссовскую бледность и красивый разрез глаз с бледными венками у края. Скулы его заплясали. — Мама в тебе чуть ли не невестку видит. Аж тошно... — Бедный... Сильно тошнит? — Умолкни. — Слушаюсь. Он недобро зыркнул на неё. Гермиона же подумала о совах, об их тяжелом полете, почти как у жука с тучным телом и легкими крыльями. И всё-таки, будь она птицей, стала бы она доставлять письма скрывающимся волшебницам? Все без исключения совы были на учете магической почты. Они отслеживались. Но будь это, скажем, не сова? Птичья почта могла распространяться и на менее популярные виды птиц: голуби, соколы, некоторые виды попугаев и вороны. Но те требовали дрессировки, тогда как совы приобретались уже обученными, заколдованными. К тому же эти птицы могли доставлять почту даже ночью! — Мне нужна сова, Драко! У тебя есть сова? Она дернулась к нему, успевшему вскрыть её контейнер с едой и запустить туда вилку, отчего он едва не подавился. Драко закашлялся, даже не зная, чьи руки готовили сладкий, маковый пирог, и отошел от неё подальше, когда она чуть не затрясла его на глазах у прошедшего колдомедика постарше. — Обзаведись уже своей совой, дура. И не пугай так резко! — он вздохнул на её молчаливое ожидание и упертое выражение лица. — Хорошо, но сова будет в обмен на еду. Я жутко проголодался, а в буфете торчат две химеры, от которых ничего, кроме оскорблений, не дождешься. Откуда Драко знал Эрб, Гермионе было плевать, и было даже забавно, что он до сих пор бегал от девчонок. Одним словом — нежный мальчик. — Идет! Хоть всё забирай.

***

Драко защелкал языком, лениво выуживая палочку из кармана халата. Гермиона несмело зашла за ним в подсобку для практикантов — длинное, но неширокое окно с открытой решеткой отбрасывало дневное солнце, сползающее по стеклам с одной из улиц Лондона. Она поставила все собранные контейнеры с едой на буфетный стол — просто свалила их в одну кучу прямо на документы для практики. Она всегда так делала. С Малфоем они редко пересекались, но она всё еще таила некоторое оскорбление в его сторону, припасенное на крайний случай. Характерный хлопок крыльев заставил её посмотреть вверх, где тут же, цепляясь черным клювиком за крепление решетки, с внешней стороны к ним в подсобку лез огромный, всклоченный филин. Его острые, но пушистые уши в нетерпении приподнялись. Филины всегда Гермионе казались сердитыми и невыспавшимися птицами, а этот еще и глаза сузил, заметив рядом с хозяином её волосы, разбросанные в беспорядке по плечам. Драко поставил перед Гермионой стул, достал листок и перьевую ручку — от её золотого наконечника её едва не вытошнило. Годы шли, а у Малфоя даже ручки были золотые. На подпрыгнувшем к ней филине, прямо на лапке, висел серебряный браслет с цепочкой. Драко отцепил птицу от привези. — Как его зовут? — Это Юлисс. Юлисс поднял хохолок, защелкал клювом и сделался совершенно огромным. Его свирепый вид немного поубавил в Гермионе желание почесать его. — Он кусается. Так что не корми его, не гладь и не заставляй носить почту без адреса, — Драко поджал губы, и она скосила на него взгляд, выжидая чистосердечное, — он путает иногда даже написанные адреса... Ну конечно... Гермиона широко улыбнулась, протянула к плечу бывшего врага ладонь и похлопала его. — Ничего, Драко. Не всем же быть всезнайками, верно? — Отвали, — он отшатнулся, схватил контейнер, отодвинув остальные от важных бумаг, и пошел к двери, держа физиономию натянутой и озлобленный. Такого-то целителя, да в Мунго — вот пациенты-то обрадуются... Но нужно было отдать должное этому недоволшебнику с громкой фамилией, ведь он старался смыть с семьи её ужасное прошлое. Гермиона не стала ничего говорить — сам факт, что они не перегрызли друг другу глотки, как в детстве, уже представлял немалый интерес для исследователей ненависти чистокровнных к маглорожденным. Дверь с тихим щелчком закрылась. Юлисс, распушив перья, смотрел на золотой наконечник пера в её руке. Золото переливалось в лучах солнца. Она разразилась тихими ругательствами и принялась писать письмо, кусая несчастные губы и сдирая с них последний живой слой. Одно для Гарри, другое — в неизвестность... Она могла бы связаться и иным способом с другом, но говорить с ним напрямую не хотелось бы, да и искать камин сейчас не входило в её искреннее желание, так что... Гермиона вывела несколько красивых приветственных слов относительно дождливой, но солнечной погоды и как бы между прочим попросила пароль от Дома Блэков, аргументируя свое желание забрать оставленные там цветы. Она, конечно, могла бы добавить еще: “Я хочу поковыряться в “кишках” Дома, найдя хоть что-то, что выведет меня на Беллу, которая другая Белла, а не та Беллатриса, которую сейчас лечат в Мунго” — но побоялась, что Гарри и её принудит к лечению. А им только двух сумасшедших ведьм за раз не хватало. Юлисс ухнул, покрутив головой из стороны в сторону. — Тоже считаешь, что “молю” в конце лишнее? Думаешь, я унижаюсь, да... Филин хлопнул глазами и засмеялся по-совиному глухо. Птица от клюва до хвоста напоминала своего хозяина — даже хохолок был слегка зализан. — Кто спит с собаками, на утро просыпается с блохами... — вспомнила Гермиона выражение, которое ей некогда говорил сам Драко, не желая даже дышать с ней одним воздухом, но она всё же протянула к филину ладонь, зарываясь в перья у мягкого уха. — Ты не виноват, что твой хозяин черствый сухарь и редкий болван... Она капнула чернил и зачеркнула “молю”, изменив его на “прошу, Гарри, пожалуйста”. Ей просто нужна была её белладонна, и она гнала от себя мысли о Белле, о книге и о неправильных решениях, как болезнь, свалившуюся на её ослабленный дух. А затем с силой надавила на сложенный втрое листок, подписала его, выводя на удачу адрес Министерства и надеясь, что никто не вскроет письмо раньше самого Гарри. Второе письмо заставило её подвиснуть примерно на полчаса, и ей даже показалось, сейчас зайдет Драко и обзовет её “сухопутной черепахой”, которая почем зря тратит и его время, и его ресурсы. Юлисс сощурился, подставив клюв солнцу. Солнце обдало и её щеку небывалым теплом. Как же, наверное, бесится сейчас Пожирательница — отчего-то Гермиона была уверена, что та не любила ни излишний свет, ни солнце. В голове было столько разных мыслей, но ни одна из них, казалось, не была цельной. Казалось, она пытается связаться с призраком... Гермиона медленно отложила ручку, бегая глазами по написанному. Она делала это на свой страх и риск, поскольку если филин Драко всё же перепутает адреса — ей светит узкая, темная камера Министерства или еще что похуже. Чувствовала ли Гермиона себя соучастницей чего-то непонятного прямо сейчас? О да, определенно! Гермиона помотала головой и с тихим «Мерлин, что я творю» направила палочку на написанное и вытянула из бумаги все ненужные слова, которые могли бы стать уликами в суде. — Вот, — она перетянула первое письмо тонкой бичевой и привязала его к мохнатой когтистой лапе, — это отнесешь Гарри, но! — Гермиона развернула ушастую морду к себе и со всей серьезностью заглянула филину в огромные глаза, — после того, как отнесешь вот это письмо! — бумажку поменьше, кое-как сложенную и неподписанную, она сунула Юлиссу прямо в клюв. — Я предполагаю, ты знаешь хотя бы одну ворону или, может, это будет сокол, чья тушка принадлежит одной из Блэк. Бе-лла-три-са Блэк. Запомнил? Сперва письмо, которое в клюве! Если не найдешь ни одну такую птицу, сбрось письмо в какой-нибудь канал или сток, хорошо? Моргни, если ты меня понял, ушастый Малфой! Она надеялась, что филину отыскать птицу Блэк будет проще, чем её саму. Почему она так думала? Она и сама себе несколько раз задала этот вопрос, пока писала письмо. Вся птичья почтовая сеть была связана друг с другом — птицы могли обмениваться письмами волшебников. Вот только… С чего она вообще решила, что у Беллы была птица? Может, потому что та казалась ей такой загадочной и таинственной, что сомнения сами собой отпадали? И еще это помешательство Блэков на воронах… Как знать? В любом случае, попробовать стоило... Юлисс медленно и нехотя прикрыл мохнатые веки, потоптавшись на месте. — Ты, наверное, давно крылья не разминал? Пришло время полетать. Стул под ней скрипнул. Она впустила в подсобку больше света, сильнее распахнув окно, и волшебный вакуум переливчато засеребрился, готовый выпустить птицу в лондонское небо. Юлисс активно захлопал крыльями и тяжело, как огромный пятнистый жук, подхваченный порывом летнего марева, устремился ввысь с самой загадочной ношей за всю его филинскую жизнь.

***

Когда Гермиона возвращается в палату Беллы, она искренне надеется увидеть там хотя бы одного целителя, пришедшего если и не ради обследования, то хотя бы из соображений этики — элементарного осмотра. Но помещение, несмотря на вздутое чувство тепла, всё так же было погружено во мрак и всё так же было пусто, за исключением Беллатрисы, лежащей лицом к кирпичной стене, рдеющей за широкими ставнями окна. Она выглядела исхудавшей, как побежденный дементор, которого удалось скрутить, выпотрошить и лишить жизненных сил. Гермиона сжала руки в кулаки. Палочка в заднем кармане джинсов была на месте. Она тихо, почти на цыпочках, прошла до стены и медленно сползла по ней, оставшись на полдюйма ниже окна. Лицо Беллатрисы было пустым — зрачки не бегали, а замерли, уставившись в никуда. Ни окно, ни легкое шевеление солнца, скользившее по красному кирпичу, ни Гермиона — ничто не возбуждало её к зрительному контакту. Она была мертва, как подстреленный ворон — крыльев плаща не хватало только. Черные с редкой проседью кудри слабо трепыхались от больничного сквозняка, и плед был спущен до бедер. — Эрб на тебя Силенцио наложила, пока меня не было? Беллатриса не шевельнулась. В сущности — а что она от неё хотела? Разговор по душам? Чистосердечные раскаяния? Нет уж, дорогая Гермиона, оставь всё это своим фантазиям, поскольку только безумие могло их породить. Она впервые за долгое время находит пальцами руки свой шрам, но через свитер его не потрогаешь, а делать это на глазах у той, кто его оставил, Гермиона не столько не хотела, сколько не была однозначно уверена в проценте жалости, которую она может вызвать этим простым действием. Она знает — Белла могла жалеть. Но жалость эта была сродни яду змеиному, уже вошедшему в её жилы. — Я, быть может, последняя, с кем ты сможешь поговорить. Твою сестру в Мунго не пускают. Нарцисса не придет. Черные зрачки дрогнули, став шире и болезненнее. Она среагировала, как животное, на знакомое имя. Всё её существо задышало, словно до этого не могло. — Грязнокровный палач... Хм... — хрип от долгого молчания выбежал из легких и потонул в скомканной простыне. — Других у них нет. Уж извини. Ехидство в её голосе привлекло, наконец, внимание женщины, и взгляд прожег её в немом отвращении. — Не хмурься. Наша ненависть обоюдная, — Гермиона постаралась разгладить черты своего лица внутренним спокойствием, но пальцы ног в ботинках предательски подогнулись, а плечи напряглись. — Чего ты снова приползла сюда? — голос Беллатрисы выровнялся и теперь ползал черной, склизкой змеей вокруг слуха Гермионы. — Неужели настолько рыжий Уизли не удовлетворяет? — а потом хмыкнула, шевеля скрученными в замке пальцами. — Ну так их там столько — на любой вкус и цвет... Хотя, впрочем... Цвет-то один... Она плутала во фразах, спотыкаясь о тяжелые согласные. Гермиона подумала — может, у неё зубы болят? Пациенты её родителей приходили на прием с такой же речью, когда у них воспалялись корни зубов... Сколько дней и ночей эта Пожирательница не лечила себе зубы — наверное, с тех пор, как стала Пожирательницей? Столько лет пробыть в Азкабане, сгниет ведь не только душа. Гермиона видела её кровоточащие десны, она чувствовала на себе её тяжелое, мутное дыхание, как будто его в подвале мариновали вместе с мышьяком сотни лет к ряду. Она оттолкнулась от стены, напугав Беллатрису — та дрогнула, и зрачки её вновь заплясали. Видно, у неё действительно терялся инстинкт самосохранения, когда в голову лезли навязчивые мысли, как сейчас. Она склонилась над ведьмой, со всей хирургической силой своего отца надавив на скованные скулы, и те не смогли не поддаться. Гермиона ахнула. Корочки ран прямо по кромкам десен были старыми и, судя по всему, никак не проходили, а сами зубы кое-где были уже почти полностью черными и сколотыми. Ну конечно, они у неё болели: зубная боль — самое ужасное, что может произойти с человеком, а маги так и вообще не были к этому приучены. Гермиона задумалась, и совсем не кстати — челюсть Беллатрисы сомкнулась с громким клацаньем прямо у её запястья, но, к счастью, она его вовремя отдернула. — Ты скоро будешь беззубой, как питон... В детстве её дар говорить в лоб, не фильтруя речь, был проклятием. Сейчас — это было оружие. — Не трожь меня, мерзавка! Не прикасайся ко мне! Истерика била женщину, и её тело тряслось в приступе агонии. Тут нужно было сказать самой себе: “Гермиона, дорогая, ты пыталась. Нельзя спасти того, кто хочет мучительной смерти!” Но Гермиона голосу разума следовала только на уроках... Исключительно на уроках... А это было так давно… Она перевела взгляд на часто вздымающийся живот Беллатрисы, перетянутый корсетом, и под гнусные проклятия и отчаянное шипение надавила коленом на это уязвимое место, пригвоздив ведьму к койке. Тело под ней зашипело, как настоящая змея, но у Гермионы в глазах уже вспыхнул праведный, гриффендорский огонь, и значил он только одно: если ведьма решила вылечить другую ведьму, её только извержение вулкана или метеоритный дождь сможет остановить. Палочка скользнула в ладонь легко, как перо. — Проглоти слюну и открой рот! — сложно было ухватиться за челюсть, одной рукой удерживая палочку, а другой — сердце, упавшее в чужой живот. Гермиона коленом чувствовала, как оно трепыхалось, как птенец. — Я хочу помочь! Лежи смирно! Зрачки задергались, когда Гермиона смогла зафиксировать челюсть, но губы сомкнулись плотно и никого впускать не собирались — ни жизнь, ни смерть, ни сонм ангелов в лице взлохмаченной гриффендорки. Никогда еще два враждующих факультета не были так близко друг к другу. Ну давай, думалось Гермионе, скажи какую-нибудь мерзость — и я получу доступ к несчастным зубкам... Беллатриса смотрела на неё ощетинившейся коброй, и её кудри разметались по койке, как змеиный капюшон. Указательным и большим пальцем Гермиона давила на кожу, и Беллатриса морщилась, подгоняемая зубной болью сдаться. Это был лишь вопрос времени. Царапина на щеке под пальцами слегка кололась, будучи воспаленной и не затянувшейся. Ничего... Гермионе тоже было нелегко после пыток в поместье Малфоев. Это почти что реванш. — Открой. Рот. Глаза бегали. Видимо, теперь это увечье глаз навек останется с этой версией ведьмы... — Открой рот! — колено уперлось в низ живота, сдавив все внутренние органы. Беллатриса выдохнула. Стон боли огласил палату. Палочка Гермионы коснулась обветренных губ, надавив и не дав им закрыться. Она зашептала все выученные заклинания по росту и исцелению зубов. Конечно, будь здесь опытный целитель, он справился бы лучше. Опыта Гермионы хватило бы на обыкновенный кариес на начальной стадии, а тут... Беллатриса дышала в нос. Не будь она связана, Гермиона уже купалась бы в луже собственной крови... “Домовикам внушают с рождения, что они грязь, наученная паре тройке заклинаний”. Гермиона коснулась концом палочки с синим светом сколотых единиц, и те настырно обросли по кусочку новой белой эмалью. “Домовики визжат, если их наказывают — это признак слабости”. Беллатриса задёргалась. Конечно, заклинания были не такими болезненными, как настоящий поход к дантисту. И всё же — боль была, режущая, ноющая и липкая, потому что палочка почти склеивала черные точки на эмали, вычищая разрушенные пространства. Ребра ведьмы вздымались, и в глазах стояла влага. По уголкам губ стекала слюна, перемешанная с кровью. “У Домовиков слезы крупные, как у драконов”. Слезы покатились, путаясь в разбросанных волосах. Царапина на щеке покраснела. От боли Беллатриса зажмурилась. — Почти всё. Не реви. Они сейчас были в той же позе, что и тогда... Только наоборот. Теперь уже Гермиона возвышалась над ней. Вот только... Она её не пытала. Беллатриса вся была горячая, хотя еще минуту назад — Гермиону обжигал холод. Гермиона и сама пылала, чувствуя бисеринки пота на лбу. Она даже высунула язык от усердия — ей потребовалась вся концентрация, чтобы хотя бы часть зубов восстановилась. Зубы — это кость. Обычным исцеляющим тут не обойдешься. “Есть предположение, что Домовики часто боятся работать с кипятком”. Последнее заклинание ушло как-то вкось, и клык с правой верхней стороны стал чуть больше. Почти незаметно. Гермиона прищурилась, оценивая работу: не зря все детские годы торчала у родителей на работе! Получилось... Сносно. Палочкой она собрала подсохшую слюну и убрала остатки крови. В палате пахло как в самой загаженной стоматологии. Что бы сказал её отец? А мама? Сказали бы, что Гермиона в очередной раз зарывает свой талант... Но ведь и правда получилось неплохо... Она разжала пальцы, ощущая под ними две красные выемки, и Беллатриса обмякла под ней. Гермионе следовало бы проявить каплю сочувствия, но она никак не могла налюбоваться своей работой, как больной ученый. “Домовики умирают и зовут своих хозяев”. — Мерзавка... — Беллатриса сглотнула остатки крови. — Зато голова теперь не будет болеть. Не за что! И убрала колено с живота. И сползла с ведьмы.

***

Джинни замерла на входе в палату со злаковым батончиком в руках, но при виде взбешённого лица Беллатрисы она медленно сглотнула, предпочитая оставаться у двери. В комбинации с Эрб они были похожи на двух рыжих лис, с той лишь разницей, что цвет волос у последней был чуть темнее светло-рыжих прядей её подруги. — Целительница, за ней закрепленная, сказала, что осматривать её будут завтра, — глаза Эрб быстро оценили всю обстановку целиком — привычка любого мракоборца. Гермиона подумала, а что можно было оценить? Может, только царапину в пол-лица на щеке скрученной в недовольстве ведьмы? — Всё хорошо? — как и предполагалось, Эрб свела тонкую линию бровей, почуяв неладное. — Небольшой переполох, — растягивая слова и от скуки взмахивая палочкой, сухо выдала Гермиона. Эрб мгновенно повеселела. — Здорово! Я очень хочу попасть домой. Тут, кроме буфета, скука смертная. Ты же здесь будешь, да? Язва, подумала Гермиона, но машинально кивнула, наблюдая с секунду, как медные волосы растворяются во тьме. Редкое солнце кинулось к ногам Джинни, жующей батончик. — Иди сюда, — Гермиона похлопала рукой по полу и кивнула в сторону притихшей Беллатрисы, — она не кусается. Ведьма скрипнула койкой и отвернулась от двери. Неожиданно, как и всегда это бывает в Лондоне, солнце слизало последнюю бисеринку тьмы и разразилось проклятием — прогремел гром, и в окна ударил дождь. Тупой, но гулкий стук, как по медному тазу, напугал и Гермиону, и Джинни, и даже, кажется, Беллатрису. Джинни не обратила внимания, но Гермиона заметила — руки у ведьмы дрогнули. Ну и трусихой же она была! Даже смешно, что Гермиона её так боялась в прошлом... “Темный Лорд, Темный Лорд”... Дура. Идиотка. Она не благоговела перед Волан-де-Мортом. Она боялась его, как боялась отца и собственную мать. Как боялась этой грозы в небе! Гермиона расправила плечи. — Она молчит? Вроде языкастая была и визгливая, или я что-то путаю? — Джинни тяжело опустилась на пол, поджав под себя ноги. — Ей досталось. Она без сил. Запах батончика с какой-то ягодой в составе перемешался с запахом чистого дождя и закружил голову. Гермиона прислонилась к теплому плечу Джинни и принялась медленно дрейфовать по собственным мыслям, как в какой-нибудь лодке посреди океана. Сердце внутри плавало, бултыхаясь, как детское. Ей казалось, они с Джинни поймали огромного подводного монстра и теперь возвращались домой, и отчего-то Гермионе стало жаль этого несчастного хищника, чьей стихией суша никогда не была, и они, как какие-нибудь китобойцы, смотрели на стеклянные глаза чудовища, полуприкрытые дрожью в теле. Корсет Беллатрисы напоминал толстую драконью кожу: защищал слабое, испещрённое шрамами сердце и дышал солью глубокой воды. Медленный вдох — медленный выдох. Гермиона потёрлась носом о плечо Джинни. Глаза Беллатрисы окончательно закрылись. На губе подсохла свежая рана — Гермиона поцарапала её палочкой, когда пыталась вырастить новую эмаль. Заклинание соскользнуло... Другая Белла с площади Гриммо была такой тихой и спокойной, как глубокая и страшная река — в ней утонуть хотелось или же зайти в неё хотя бы по пояс. А эта Белла была такой жалкой, как лужа, только отчего-то Гермионе казалось, что в луже этой, вполне себе, могли бы прятаться аллигаторы. Просто сейчас они носы спрятали, потому что до ужаса боялись огня. Отодвинуть бы грозных черных змеи, упавших Беллатрисе на лицо и стянувших её шею: наверняка кожа чешется, когда нет возможности её почесать. И чего она так взъелась на эту дуру? Еще и поранила её… Ей до сих пор хочется видеть, как расползается кровавой лужей липкая месть, но этот страх, эта дрожь, которую она вызывает в Белле своими резкими движениями и её саму делает какой-то живодеркой. Гермиона вовсе не тварь, носящая метку Темного Лорда… Она не может получать удовольствие от того, что причиняет боль существу на порядок слабее её самой. Беллатриса зашлась глухим кашлем, и плечи Джинни напряглись. Гермиона отмахнулась от этой мысли, как от водной стрекозы. Джинни пахла батончиком с головы до пят, и живот её был таким шумным, что даже сильный дождь за окном не перебивал его утробного урчания. — Джинни... — М-м? — Скажи, — Гермиона сглотнула, собирая мысли в кучку, — ты смогла бы посидеть с ней до завтра? — Чего? — Джинни встрепенулась. Гермиона знала, как низко сейчас пала: она просила лучшую, беременную подругу, которая к тому же и не была мракоборцем, посидеть и присмотреть за самой опасной преступницей их поколения. Если кто-нибудь об этом узнает (Гарри или Молли, например), они Гермиону внесут в черный список. — Несколько часов, Джинни. Прошу... — Но зачем? — Мне нужно вернуться в Дом Блэков. Забрать вещи, пока аврорат там не снес все. — Герми! — Я не настаиваю. Она никому не могла доверить Беллу. Ни-ко-му. Тут, казалось, все тянули время для чего-то гнусного и незаконного. — Я её боюсь. — Я знаю, поэтому и не настаиваю. Но просто так я не могу её оставить, даже на целителей. Даже на Эрб. Её могут убить, Джинни. Нужен тот, кто сразу же заметит неладное. Джинни повздыхала молча, и только было слышно, как шуршит обертка в её руках. Беллатриса спала глубоким сном или же претворялась, что спит, а дождь с каждой секундой набирал обороты. Лондон пах, как мокрый, домашний пес, налезавший в приступе отчаяния и тоски обглоданную кость. Стало холодно: захотелось нырнуть в тысячу лоскутных пледов Норы, понадевать все носки, и даже те, которые Джордж всегда от неё прятал, потому что в них вгрызался Живоглот, и сидеть с книгой в руке. И не думать. Ни. О. Чем. — Это не точно, Джинни. Я послала филина с письмом к Гарри, но он еще не вернулся. Она промолчала, что филин принадлежал Драко и что Джинни с ним только чудом не пересеклась. Джинни, как и Рон, терпеть не могла Малфоев. — Хорошо. Я посижу с ней… — она достала из кармана спортивных штанов свою палочку, и темный тис осветил темную палату. — К утру я вернусь. Обещаю.

~

Окно выходило на фасад восточного крыла, и сгустившиеся тучи упирались друг в друга прямо над ним, тяжелые, как объевшиеся черные гусыни. Внизу, под пролетом нескольких подвесных оранжерей, то прилетали, то улетали совы разных видов и окрасок. Мокрые, они обкусывали свои перья и лапы и пытались обсохнуть под всеми возможными навесами. Ежевичный сок пах как дешевый растворитель. Дети с метлами наперевес шли через деревянное укрепление к полю. Погода была нелетная. О ставни поскреблись и протяжно, но тихо каркнули, как будто заворчали. Пришлось надавить на ставни, чтобы окно открылось, впуская сотню холодных брызг. Чиркнула спичка. Загорелась свеча. Черный, взлохмаченный ворон, как сгусток мазутного пятна, оставил с десяток грязных треугольных следов по бумагам, разложенным в алфавитном порядке, от А до F. Черные бусины глаз птицы посмотрели как-то боком на проделанную работу, и ворон запрыгал по столу активнее. Влажная, отсыревшая бумага сковывала ему клюв, отчего каркал он гортанно и хрипливо. — Что у тебя? Ограбил чью-то сову? — она силой вытянула бумагу из цепкого клюва, потерпев упертую воронову привычку ничем не делиться, и осмотрела послание. — Вроде не блестит... Откуда это, Брамбл! Откуда это, глупая птица? Разворачивать бумагу ей было страшно, и она поднесла её к огню. Ворониха каркнула и захлопала крыльями. — Ты что, читала уже, что такая уверенная? Еще парочка мокрых сов пронеслась мимо окна, и ворониха от испуга шумно закаркала, расправляя хвост. Огромные совы показались ей тенями смерти. — Иди поешь червей из банки. Только не кричи. Она медленно развернула мокрый лист. Чернила расплылись. Пришлось нацепить очки. Ворониха с важным видом запрыгала по верхним полкам маленькой комнаты. Глаза разболелись, а ежевика запахла сильнее. С улицы послышался свисток и шум голодных детей. Дело шло к ужину. На листке до омерзения каллиграфическим почерком было выведено: “В книге, которую ты мне оставила, так много классных рецептов”.

Г. Дж. Грейнджер. P. S.: “Спасибо”.

Она нахмурилась, смотря на ворониху, набивающую свое птичье брюхо толстыми дождевыми червями, а потом посмотрела на часы — и двое суток не успело пройти! Её ворониха знать не могла никакой «Грейнджер». Получается, сова передала? Она сняла очки, кинула их в сторону и потерла переносицу. Сама виновата. — Ну какая же дура…