Пристанище для страхов

***

Я камень, уснувший в утробе

Огромного, теплого моря,

Прибои, прибои, прибои —

Отличное средство от горя. 

И ветер меня не поднимет,

И солнце меня не достанет,

Одно только море и видит,

Как долго рождаются скалы.

Мое неприступное тело

Волна, не задумавшись, смоет,

И будут у города стены, 

И женщина дом свой построит. 

Белла никогда не была инициатором прикосновений, даже если её слова и вылетали из нее невыносимо приказным тоном. Она, вопреки всем домыслам о ней, не нарушала телесных границ, а с Гермионой и вообще обращалась исключительно так, как если бы та была самой настоящей кошкой — смотрела, наблюдала и ждала. В этом было что-то особенное, до чего не всегда доходишь вот так сразу и на лету — оно ощущалось как прикосновение холодного снега в конце осени: его ждешь, но он всегда неожиданный, вроде смены капли на колкий мороз. Окна высились в комнате над кроватью, как огромные глаза стрекозы — нараспашку. Летний ветер врывался вместе с жарой в полутемное нутро и шевелил угол простыни. Гермиона неотрывно наблюдала за Беллой, чуть приоткрывшей веки и уставившейся в солнечный диск, как если бы ее память не подводила постоянно и она прямо сейчас была бы где-то очень-очень далеко в своих воспоминаниях. Им обеим в это утро нечем было заняться, а потому они почти лежали друг напротив друга, бесцельно тратя время, процеживая секунду за секундой за ничегонеделанием. Благородное занятие, как выразилась сама Беллатриса, если в наличии имеется ненадоедливый соучастник. Гермиона вытянула ноги, касаясь пальцами чужой поясницы. Живоглот устало зевнул, потягивая рыжее пузо. Рон всегда лез к ней по утрам с вопросами и огромными руками — она любила, когда он так делал. А сейчас она полюбила и вот это: тишину, легкое колыхание штор и ненавязчивость, с которой Белла подавила ухмылку и даже бровью не повела. В черных глазах гуляла лучезарная точка, как в полярную ночь гуляет по черному дну бледное пятно. И Гермиона с ужасом поняла — Белла ждет, когда и все остальные рубежи будут перелопачены. Сама она сердечный покой Гермионы нарушать ни в коем случае не собирается. Гермиона сделала глубокий вдох, преодолевая второй рубеж: — О чем ты думаешь, когда смотришь на летнее солнце? Теплый ветер, надутый, как толстая резина, перекрутил занавеску и снова ее опустил. Внизу хлопнула дверь, но звук получился далеким, будто принадлежал совсем другому дому. Гермиона с утра оставила ее открытой, и запах газона был повсюду, целуясь, как умалишенный, с запахом сырости. Белла медленно скосила на нее взгляд и снова уперлась в небо. — О том, что оно никогда не меняется. Меня это злит. Гермиона посмотрела на желтый диск с неровными контурами облаков, чуть выступающих из-за домов. Солнце блестело, как новорожденное — как всегда. А через секунду она почувствовала, как чужие пальцы нащупали край простыни между ними и едва заметно подтянули его на свою сторону, словно сокращая расстояние не напрямую, а через какую-то нелепую уловку. И почему-то именно это движение показалось Гермионе самым нежным из всего, что Беллатриса когда-либо делала. Гермиона поддалась, соскальзывая со своей стороны в сторону Беллы. Вот так — ногами к спине, как будто толкнет ее сейчас на ковер, откуда к потолку взлетали пылинки, невыносимо любящие такие солнечные дни, как этот. — Предпочла бы, чтобы оно взорвалось? — Как хлопушка. Да. — Оно с нами так не поступит. — А следовало бы. Солнечный луч медленно переполз по темному кардигану Беллы и добрался до ее руки. Ведьма сощурилась. Ей бы быть профессором по зельям, тогда Гермиона смогла бы забегать к ней после работы, чтобы выпросить очередную порцию «сердечной настойки» — колючее чувство нежности внутри нее обжигало каждую глупую венку, подставленную под острый нож. Это было едва ли выносимо в теперешних условиях! Белла зевнула, задумчиво перебирая кольца на пальцах, и вдруг, как будто Гермиона не нахваливала ее мысленно относительно телесного контакта, схватила холодной ладонью ее ногу, заставив задышать часто от неожиданности. — Ты смотришь. — Да. — что еще она могла ответить? Ложь в ее случае была бы выскоблена на коже — Гермиона помнит острие этой ошибки, как будто то было вчера. — Уже полчаса. — Может быть. — И что интересного нашла? Гермиона задумалась. Рука ли Беллы была ледяной, как кубик льда, или это она была горячей от внезапного соприкосновения с ведьмой — сложно было сказать. На самом деле ответов было слишком много. Она могла бы заявить, что рассматривает морщинки в уголках ее глаз, только и всего! Что следит за тем, как седые пряди прячутся среди черных волос, будто старые, мудрые змеи в клубке молодого выводка… Что ей нравится выражение лица Беллы в такие минуты — оно спокойное и сияющие, как этот день, позволяющий им быть рядом друг с другом! Но все это звучало бы слишком для тех, кем они являются — Боль, влюбленная в Шрам. Поэтому она сказала: — У меня были подозрения, что ты вампир. Я все жду, когда ты начнешь плавиться. Большей тупости, приправленной подростковым флиртом, ее глупый рот выдать и не мог, а потому Белла сперва нахмурилась, потом закатила глаза и вдруг, хлопнув ее по щиколотке, отодвинулась к краю кровати. В черных глазах мелькнуло что-то очень похожее на смех, если не на иронию, с какой обыкновенно смотрят на детей, научившихся ходить, не держась за дверной косяк. — Я бы тогда выпила всю твою кровь. Гермиона хохотнула, растирая лицо руками. Это было помешательство. О чем вообще шла речь, когда в метре от нее лежала Беллатриса Лестрейндж? — Какая жестокость. Всю-всю? Она же грязная? Разве можно? — Гермиона… — Теперь буду спать вполглаза. — Доверие переоценено, — у Беллы задергалась венка на шее. Гермиона рассмеялась, почти неприлично и совсем не красиво. Волосы ее повыбивались из маленьких кос по обеим сторонам и торчали, как прутья веника. Она и сама не знает, что ее так рассмешило — быть может, абсурдность происходящего. Вот она отчетливо помнит гнилой запах Пожирателей, острое давление на коже руки, безумный взгляд женщины, чей жизненный рубеж так и кричит, что ничему хорошему ее эта жизнь не научила, и раз — она здесь, среди вороха простыней, исцеленных солнцем: ткань уже до отказа пузатая от ее возни, и руки Беллы — совсем не руки Беллатрисы Лестрейндж. Они прохладные, пугливые и нежные, как ивововые лозы, искупавшейся в речке… Живоглот приоткрыл один глаз, посмотрел на них обеих с выражением глубочайшего презрения и снова свернулся клубком. Сквозняк ворвался в комнату сильнее прежнего — занавеска взлетела почти до потолка, подпирая лепнину, как будто и впрямь ветер обрел руки. Солнечный свет хлынул внутрь целой рекой. На мгновение вся комната стала пронзительно зеркальной: темнеющие панели, книжные полки, зеркало, подсвечники, столешница и даже пыль, кружащаяся в воздухе — всё обрело двойное дно. Профиль Беллы оказался залит золотом так неожиданно, что Гермиона задержала дыхание. Беллатриса всегда выглядела как человек, всецело принадлежащий темноте, вылепленный из свечей, ночей и каминов, из дождя, хлещущего по стеклам. Но этим днем солнце до нее добралось, видно, разозлившись на ее случайно оброненные слова. Гермионе показалось, что у Медузы Горгоны не было бы в эту секунду большей власти, чем у Беллы — ее сковало, будто каменную, и она не могла оторвать от нее взгляда, окончательно растеряв свой смешливый запал. В ярком солнечном свете возраст Беллы проступал, как скол на чистом мраморе, но скол этот был до того красивым, что Гермиона и не стала бы ничего менять, если бы только могла. Седина в волосах отливала серебром. — Что? — Белла, конечно же, снова заметила ее взгляд. — Ничего. — Лжешь. — Немного. — Ужасная привычка. — Гриффендорская. Белла фыркнула и покачала головой. Но уголок ее рта едва заметно дрогнул. И Гермиона вдруг подумала, что если бы кто-нибудь рассказал ей год назад, что она будет лежать летним днем в доме Блэков, слушать рой дурацких мыслей в своей голове, смотреть на Беллатрису Лестрейндж и чувствовать себя совершенно спокойно, она бы в тот же день отправилась в Мунго, лишь бы ее там закрыли как можно скорее. Теплая спина Беллы под кончиками пальцев ног ощущалась нагретым металлом, и Гермиона обжигалась сильнее с каждой секундой, поддевая завязки черного кардигана. Она вытащила петлю из узла, и ткань поддалась. Она часто так делала, а Белла зачастую делала вид, что не замечает ее касаний. Вот и сейчас она не шелохнулась. Только ресницы дрогнули. Гермиона посмотрела на нее с подозрением. Ей начинало казаться, что Беллатриса чувствует абсолютно всё и при этом обладает каким-то сверхъестественным упрямством не реагировать до последнего. Как кошка, притворяющаяся спящей возле миски со сливками. Не то что бы Гермиона хоть раз в жизни сравнивала себя со сливками! Именно поэтому третий рубеж оказался гораздо страшнее первых двух. Разговаривать было легко. Смотреть — мучительно, но возможно. А вот прикасаться осознанно... Гермиона сглотнула. Лето с узкой полосой шоссе шумело за окнами. Белла лежала на боку, подперев голову рукой. Солнечный свет уже успел переползти на подушку и теперь золотил отдельные пряди ее волос. Они казались почти невесомыми. Гермиона смотрела на них несколько секунд, долю мгновения, а потом потянулась, как ловкий мангуст над уснувшей коброй, и коснулась пальцами седой пряди. Белла не дрогнула. Прядь оказалась удивительно мягкой. Гермиона осторожно пропустила ее между пальцами. Серебро. Настоящее серебро! Так мог бы выглядеть лунный луч, если бы ему вдруг вздумалось взять да и стать человеческими волосами. Черные глаза медленно поднялись к ее лицу. Сердце ударилось о ребра так сильно, что стало почти смешно. — Старая? Это была игра, в которой они могли поддевать друг друга до бесконечности, пока кто-нибудь не оступался. Гермиона понятия не имела, почему вообще могла так опрометчиво влюбиться в Рона Уизли, когда у того никогда не могло быть и не было в наличии ни одной лунной пряди и ни одной парочки колючих фраз про возраст, глупость и солнце. — Как Мерлинова борода… Уголок рта Беллы снова дрогнул. Она опустила взгляд на их соприкоснувшиеся плечи. Солнце надувалось оголтелым, ненасытным ребенком, бросающимся в лицо, как неопытный щенок. Белла резко отвернулась к окну. — Вот теперь ты действительно смотришь, дорогуша. Гермиона почувствовала, как внутри что-то мягко и окончательно рушится. — Да, — она хотела прошептать, но вышло скомкано и шуршаще, как будто смяли клочок бумаги. Куда ей было деться? Смелости ее хватило бы на все факультеты до скончания времен! Гермиона уперлась лбом в плечо Беллы, и задышала так быстро и так часто, что наконец уловила аромат кардигана — старые нитки, мыло и солнце. Так пахнут волшебницы, часами просиживающие за котлами. Но точно не бывшие Пожирательницы.

***

Вода билась о камни, разбрызгивая черную волну по берегу. Навес палатки трепыхался, и запах стоял тинный и соленый. — Ты трансгрессировала через полстраны в шторм, едва не расщепилась, приперлась на секретный причал Министерства, ревешь как банши и спрашиваешь меня, охраняются ли лодки в Азкабан! Он всплеснул руками. Про «ревешь» было лишним. Она вела себя тише некуда. — И после этого говоришь: «Я просто спросила»?! Гермиона закрыла глаза. Когда Рон кричал, он становился похож на чайник с двумя ручками по бокам или на летнее море возле утеса Оттери-Сент-Кэчпоул: волны там шумят так громко, будто им страшно разбиться о берег. Гермиона однажды и правда зашла в это море по горло и едва не утонула… — Перестань орать. — Тогда перестань вести себя как сумасшедшая! Она вздрогнула. По напуганному выражению лица Рона сразу стало понятно: он пожалел о сказанном. Иногда слова, как вороны — их потом не загнать в клетку. Стало быть, вот, что чувствовала Белла, когда даже самые родные люди смели выражаться подобным образом в ее сторону? — Хорошо. — Гермиона выпрямилась. — Тогда я сумасшедшая. — Герми... — Все довольны? Она смотрела мимо него: на пену, на воду, на черное небо с мутными вкраплениями звезд и на бледность окаймленной редким песком гальки. Она заболеет… Мокрая рубашка липла к коже, но никто из них даже и не подумал просушить ее хотя бы с помощью магии… — Она в Мунго должна быть. Рон моргнул. — Что? — В Мунго. Гермиона произнесла это почти шепотом, не совсем даже желая, чтобы ее услышали. — Она больна, понимаешь? — и снова посмотрела на него. — Понимаешь? Рон застыл. Гермиона вдруг почувствовала странную усталость. Ей захотелось прямо сейчас аппарировать так далеко, как только она могла; хоть куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда. Нарцисса бы ее не прогнала… Гермиона тихонько бы уснула в какой-нибудь из гостиных у книжного стеллажа и сон качал бы ее на своих руках до самого рассвета. Жаль, сил на трансгрессию уже не было — голова была будто утыкана пиками со всех сторон, и сгустки кровавых ошметков театрально трепыхались под звуки дрожащей на ветру палатки. Она за эти несколько дней страшно отдалилась от своих друзей, обросла каким-то иным панцирем, окружила себя иными людьми — может, вот она на самом деле какая, эта взрослая жизнь? Ей нравилась эта новая Гермиона внутри неё, но страшно было — вдруг она не права? — Это Беллатриса Лестрейндж, Герми, — у Рона тоже, казалось, силы иссякли. — Может, ты забыла, но она пытала тебя. Я вот не забыл… — Она больна. — Она убийца. — Рон… — Она у-би-йца. Это даже не обсуждается. Их голоса столкнулись, как две волны. Гермиона увидела, как Рон отвел взгляд и провел рукой по мокрым волосам. После войны прошло достаточно лет, а крохотные ее осколки все равно остались: они сидят под сердцем и звенят каждый раз, когда слышишь про смерть. — Ты не можешь спасти всех, — Рон был хорошим стратегом, но вот оратор из него в последние годы был совсем никудышный. — А я и не пытаюсь. Высокие резиновые сапоги Рона прочавкали до деревянной стойки и обратно, пока в Гермиониных руках не оказалась горячая кружка. Она ненавидела горячий шоколад с детства. Он казался ей слишком густым. Но кружка приятно грела пальцы, поэтому она и не возражала, вдыхая терпкую сладость. — Как ты себя чувствуешь? — по Рону видно было — Молли с него кожу живьем содрала, чтобы тот попытался наладить с ней общение. — Хорошо, — лгать друзьям она научилась намного позже, чем врагам. От непогоды ее начинало потряхивать, и Рон наконец применил согревающие чары — сама она не удержала бы сейчас в руках ничего, кроме этой дурацкой кружки с шоколадом, что уж говорить про палочку. Ее мысли бились о череп прямо как волны за тканью палатки: Беллу пытали, травили, хотели убить — свет поступал с ней справедливо или жестоко? — Аврорат поступил отвратительно. Рон снова напрягся. — Начинается… Гермиона, ты говоришь о Беллатрисе Лестрейндж! А потом опустил голову и потер переносицу, всем своим видом пытаясь показать, какая она дура. — Прости. Что-то у нас какой-то ужасный диалог получается и совершенно не конструктивный. — Ужасный. Ты прав. — Гарри бы уже ушел. — Гарри бы хлопнул дверью, — она представила это так явно, как будто оно произошло у нее на глазах в эту секунду. — Гарри всегда хлопает дверьми. Не знаю, осознано ли… Они оба улыбнулись. Мысль о них всех, собравшихся вместе, вдруг заполнила часть пустоты в душе, и Гермиона даже рассмеялась про себя — Гарри действительно ненавидел их ссоры. — Слушай… — глаза у Рона подобрели. — Не хочешь в Нору вернуться? На пару дней? Конец июня ведь… Мы будем отмечать День Мракоборца. Мама торт испечет. Как в детстве, помнишь? Гермиона отпила противную жижу. Между строк читалось: «Не понятно, где бродишь, чем питаешься, уже и на себя не похожа». — Я уверенна, Молли приготовит что-то совершенно невозможное. — Точно. И Гарри будет. Джинни тоже. Сходим к морю. А потом мы будем сидеть допоздна. Играть во взрывающиеся карты. Что-то болезненно сжалось у Гермионы внутри. Теплые пледы, пахнущие солью, окна с застывшим свечным воском, половики в песке, Живоглотик, по которому она страшно скучает — весь этот мир без Азкабана, аврората, Министерства, кошмаров и Беллатрисы. А меж тем — хуже и не придумаешь: веселиться, пока Белла окончательно лишается рассудка в тюремной камере. Гермиона хотела было уже кивнуть, мол, да, она согласна, только бы забыться на какое-то время — успокоиться и, успокоившись, подумать о том, как быть дальше, как сумка у нее в ногах зашевелилась, заходила ходуном, как облезлое чудище. «Кр-р-р-р», «кр-р-р-р-р». Рон уставился на сумку. Брамбл возмущенно закаркала снова. И вот тут он уже вскочил. — Гермиона! — Это просто ворон. Он ткнул пальцем в сумку. — Зачем? — Рон... — Снова была у Малфоев?! Гермиона замерла. Она понятия не имела, как были связаны ворониха и Малфои, но ее друга понесло в необозримые дали чернее некуда. Эта его черта её ужасно злила — он никак не мог примириться с тем фактом, что она общалась с Нарциссой, что вообще посмела выбрать дом, в котором произошло так много ужасных, немыслимых вещей. А она не знала, как объяснить ему, что жизнь, если только захочет, переменит и их с невообразимой легкостью. Мир не состоит из однозначностей. — Ты была у Малфоев. Сумка принялась подпрыгивать, требуя немедленного внимания. — И это очередной подарочек?! — Она не подарок. — Тогда откуда у тебя эта птица?! — Это не твое дело. Он смотрел на нее с таким возмущением, будто она призналась, что в тайне всегда мечтала быть женой Темного Лорда. — Гермиона, ты постоянно оказываешься рядом с людьми, которые втягивают тебя в какие-то безумные истории! — Спасибо за поддержку. Никогда такого не было. Гермиона всю жизнь только с Гарри и Роном тусовалась — это они благополучно справлялись с данной миссией по втягиванию ее в безумные истории. Если уж на то пошло, так они все в этом мастера! — Ты, кажется, не понимаешь… — Не драматизируй. Брамбл снова каркнула, и Гермиона наконец выпустила ворониху. Та выскочила, щелкнув клювом, и вскарабкалась по ее рубашке на плечо. И притихла. Они молча сверлили друг друга глазами, и, если шум воды и мог успокаивать, прямо сейчас он даже превышал свои уникальные способности. — С каких пор тебе вороны нравятся? Гермиона поставила остывшую кружку на песок. Кеды были забиты им до отказа. Они с Брамбл были заперты внутри палатки, загнаны непогодой в силки, и Рон прямо сейчас вел себя, как пес, которому доверили сторожить двух кошек. Что бы ответила Белла? Наверное что-то вроде: «У Уизли что не день, то борьба с глупостью». Гермиона бы стала защищать Рона, и в итоге им обоим досталось бы по сомнительному комплименту. Так что она пожала плечами, чувствуя горячий лапы воронихи у себя на плече. — Что мне нравится? Ну… Им много лет, они мудрые и своенравные. — она погладила Брамбл по лощенному боку. — Как по мне, это лучшее сочетание для птицы…

***

Огромный утес нависал над берегом, отбрасывая на воду длинную прохладную тень. Рон и мистер Уизли устроились неподалеку на песке. Когда тебе двенадцать лет, кажется, будто вся жизнь впереди, а детство набирает невообразимый виток ввысь — это так. Только вот у Гермионы было ощущение, что детство заканчивается, зарывается в песок, как краб. Щелк-щелк-щелк! — Да не шевелись ты! — Джинни крутила в руках магловский фотоаппарат, и щелчок со вспышкой то и дело вылетал с противным скрежетом. — Они ведь даже двигаться не будут! Какая сложная штуковина… — У нас к таким привыкли. Это компактная камера. — Она очень маленькая. Но это даже удобно, — Джинни сразу же щелкнула следующий кадр, стоило Гермионе улыбнуться. Вода облизала щиколотки — удивительно теплая и неожиданно приятная. Над головой вились чайки. Мистер Уизли и Рон играли в «Лунные кольца» — старую волшебную игру, которую Артур откопал где-то на чердаке. Над песчаным полем парили серебристые обручи размером с тарелку, меняя высоту и положение каждые несколько секунд. Игрокам нужно было посылать зачарованные камушки сквозь кольца прежде, чем те исчезнут. Они кричали наперебой, но до Джинни и Гермионы их выкрики почти не доходили. — Родители надолго разрешили тебе у нас остаться? — у Джинни было полно подруг с первого курса, но она, видимо, искренне радовалась, что у них в доме сейчас живет больше, чем одна девчонка. Солнце то показывалось, то исчезало за облаками. Она щурилась. В отличие от Джинни, Гермиона не брала с собой темных солнцезащитных очков. Крапинки веснушек вокруг очков были бы в ее случае куда более заметными. А она их не любила — их нельзя было исправить, как прикус. Когда она была маленькой, родители возили ее на побережье почти каждое лето. Тогда ей казалось, что море умеет хранить чужие мысли. Достаточно зайти поглубже, и шум в голове становится тише. А шума внутри Гермионы хватало. Ее итак буквально выдернули из-под книг этим днем. Миссис Уизли всучила Джинни корзину с заготовками на весь день и прогнала их на пляж, сетуя, что Гарри с ними не будет. — Наверное, на все каникулы… — Ого, — Джинни сфотографировала утес, а потом летящего в траву Рона. — Мы столько всего успеем… Гермиона ступила на скользкий камень, потом на другой, и дальше, где вода покрывала гальку на треть. Они были скользкие, будто натертые китовым жиром. Пальца приходилось изо всех сил напрягать. Какой-нибудь булыжник ее бы сейчас сбросил с себя, а она, сколько себя помнила, всегда была неуклюжей. Вот если бы она была камнем… Если бы она была камнем, то изо всех сил тянулась бы к солнцу, желая быть вытолкнутой какой-нибудь шальной волной. Крики Рона и мистера Уизли были далеко, где-то за поворотом утеса — «Лунные кольца» всё время перемещались. — Гермиона… — Джинни встала с камня, ступая по берегу. — Постой! Ты куда собралась? Волны приходили и уходили. Вода становилась прохладнее. Она вспомнила, как окаменело ее тело в этом году. Тогда она кое-что поняла: камни ничего не чувствуют, только хранят в себе часть земной мудрости миллионы лет. Грызть эти камни тяжело — киты же вот, например, грызут… Волна облизала ее майку и пояс юбки, покачала туда-сюда, серебряная, как жила какого-нибудь дракона. — Гермиона! Вернись! Волны ее будто толкали зайти поглубже. Она опустила ладони в воду, чувствуя ее тяжесть и силу. Дно было совсем близко, Гермиона его даже видела, едва волна обходила ее синим пластом. Колени вот только дрожали с непривычки. И чаек было отчетливей слышно. А потом ее нога и впрямь соскользнула с очередного камня, и она оказалась на глубине, где ноги едва касались дна. Пришлось закрыть глаза и вдохнуть соленый воздух, заползший в глотку. Секунда — и волна упаковала Гермиону, будто в чемодан: каждую каштановую прядь всколыхнула солнцем и глиной наружу и погрузила в себя. Пузыри с лопающимся звуком защекотали все ее тело. И крик Джинни порвался с глухим треском. Вода ударила сбоку, по животу, зашевелилась надувшейся тканью юбки под ребрами, и мир внезапно перевернулся: небо исчезло, поток ворвался в уши. В рот. В нос. Соленый, как гадкий огуречный рассол. Песок поднялся со дна мутным облаком. Она хлестнула толщу руками. Гермиона знала множество хороших заклинаний. Но колдовать вне школы нельзя было. А плавать она не умела. Как же глупо… Джинни, наверное, уже бежит к своему отцу и Рону… Легкие были в огне. Зато здесь не было ни школы, ни правил — ничего из того, о чем она думала день и ночь. Море не победить, сколько не старайся. Оно все равно сильнее. И где же теперь ее извечное благоразумие? Примет ли ее море, оттолкнет ли? Гермиона может быть его маленьким камнем. Она будет стараться. От камня что требуется? Лежи, пока волной на берег не вынесет. И она представила… Она почти ничего не видела. Только размытые полосы света. Глаза спустя мгновение обожгло, и пришлось их сомкнуть. И вот тут-то ее и вздернули наверх. Гермиона сперва подумала — волна. Оказалось — руки. А потом поверхность раскололась над ней серебряной пленкой. Воздух ударил в лицо, холодный и крикливый. Гулкое и носовое «а-а-а» разнеслось, ударившись в уши чайковым криком. Волосы стали тяжелые, как камни. Пахло мокрыми перьями. — Открой глаза, пусть вода стекает, — голос был похож на звуки песка, хриплый и слегка недовольный. Гермиона почувствовала, как заныл позвоночник, и сразу же сморщилась от боли в висках. Она не могла сделать вдох — внутри было так много воды. — Я держу тебя. Не дрыгайся! — и Гермиону перехватили за ноги и шею покрепче. — Открой глаза! Гермиона раскрыла веки пошире, ощущая щекотку у ушей. Черные, прямые волосы — потом лицо. Мутное, не разобрать. Спиной она все еще чувствовала море. И море понесло ее к берегу. Большое, необъятное и сильное — и у него было худое женское лицо с нахмуренными в благой злости чертами. Она пыталась закашлять, но в горле стоял песок.

***

— Ты помнишь, как чуть не утонула здесь, когда мы еще мелкие были? — Рон помог ей аппарировать к Норе, но в итоге их, как и всегда, вынесло к пляжу и выросшему за долгие годы утесу. Из песка в черноте ночи торчали сизые колючки и трава. С берега тянуло все той же тиной и солью. Брамбл распушилась и стала похожа на шарик, переодически сливающийся с тьмой — она прижалась своим клювом к щеке Гермионы и мелко задрожала. — Не помнишь, кто меня вытащил? Рон шмыгнул носом, как делал всегда, когда не мог что-либо припомнить. Дурацкая черта всех мальчишек, парней и мужчин, будто у них мысли в носу формируются, а не в голове, как и положено. — Женщина какая-то. Может, отдыхала на пляже, а мы не заметили, — он переступил валун и помог ей обойти его, наколдовав «Люмос». — Ты лучше у Джинни спроси. Она тогда, как бешеная, орала, когда тебя из воды вытащили. Гермиона едва не толкнула его в плечо. — Конечно, я ведь ко дну шла! Он зашуршал дождевиком сильнее. На тропинку повылазили улитки. Гермиона боялась на них наступить, в отличие от Рона, раздавившего уже двух по ее подсчетам. — Зачем ты вообще туда полезла в тот день? Волны же были сильные. Гермиона попыталась собрать лохматые волосы хотя бы на одну сторону. Из слов Рона она выхватывала практически «ничего», помноженное на «совершенно ничего». — Ты помнишь, как выглядела та женщина? Брамбл едва не свалилась с ее плеча, когда она резко притормозила перед очередной улиткой, и недовольно закаркала в темноту, заставив Рона закрыть уши. — Столько лет прошло, Гермиона. Нашла, что спросить. Нора показалась за холмом, тонкая, длинная, как печная труба, и в то же время огромная, как медведица. Гермиона с облегчением выдохнула — сейчас она поест и выспится. Она обогнала Рона, обретая силы, и понеслась по отлогому склону к горящим окнам Норы. Совсем как в юности… Свободная и беспечная… — Ладно, спрошу потом у Джинни. У нее-то с памятью все в порядке. Брамбл от ее быстрого шага вспорхнула и захлопала крыльями. Рон возмущенно запыхтел за ее спиной. — Ага, спорим, она от пережитого страха даже не вспомнит, кто тонул-то!

***

Если бы чайки были сделаны из света, то у света была бы самая поганая репутация — Гермиона чувствовала, как липнет к влажным лопаткам песок, а ее саму избивают в грудь. Теплая вода выходит с солью и песком и холодит шею. «Гермиона», «Гермиона», «Гермиона» — раздается отовсюду, и крик чаек сливается с ее именем, делая его похожим на блевотные позывы. Она открыла глаза. Над ней качнулись черные волосы. Очень темные. Почти синие. Синюшные, как птичьи глаза. — Пискни хоть, если жива, — у женщины были грубые черты лица, которые то разглаживались на свету, то заострялись, когда она пыталась прощупать ее висок и шею. — Воздуха хватает? Кажется, у Гермионы вырвался хрип. Женщину загородила плачущая Джинни, но ее сразу же оттянули. — Ох, спасибо, вам. Дети такие глупые — лезут в воду, хотя предупреждаешь их раз за разом, что вода опасна, — голос едва ли не рыдающей миссис Уизли иглой торчал в небе, и небо было прозрачным — в нем то пропадали, то появлялись чайки. — Как ваше имя? Песок рядом с ухом Гермионы зашуршал. Майка прилипла к животу. Чьи-то маленькие пальцы убрали приставшую к ее волосам тину. — Барри. — Спасибо вам! — Джинни налетела на длинный силуэт, сжимая талию женщины, отчего даже Молли ахнула. — Спасибо, спасибо, спасибо! — Джинни… Мистер Уизли поднял ее на руки. Голова у Гермионы раскалывалась. Она предпочла в это мгновение даже не пытаться сопротивляться — дышать было тяжело. Женщина сквозь мутные щелочки глаз была похожа на длинную ветвь. — Она долго была под водой. Отведите ее к целителю. Пусть проведут осмотр. — Конечно, конечно, — шепот мистера Уизли задрожал над ней. Голос женщины, хриплый, как будто простуженный, зашуршал и превратился в звук камней и песка. Ветер поглаживал ее по щекам. Её выбросило волной, как она и хотела.