Пристанище для страхов

«Будешь позорить род — однажды за тобой придёт чёрная лодка Министерства».

Сигнус Блэк III.

***

Дом Блэков, едва Гермиона в очередной раз переступила его порог, оказался каким-то особенно измученным. Из темного коридора потянуло пылью и чем-то птичьим, будто Флэм всё еще была у неё под ухом! Нет. Не так… Будто сотни таких, как Флэм, взгромоздились ей на голову и щелкали клювами! Запах перьев забил все носовые пазухи до самой глотки… Воняло, как в птичнике! Гермиона прислонилась лбом к косяку. Пятки болели, натертые от долгой ходьбы. Аврорат высосал из неё всё. Она чувствовала себя старой куклой, набитой мокрой ватой. Под глазами жгло. Волосы растрепались окончательно и теперь блекло топорщились, как у пугала, будто в них поселились маленькие нервные зверьки. «Гермиона, ты вообще спала?» «Она уже на пути к Азкабану, к Северному морю, Миона». «Тебе нужно будет перетрясти аврорат со мною во главе, чтобы я дал разрешение! Тем более там сейчас Рон — ему впервые доверили сопровождать заключенную. Он взбесится, едва увидит тебя там». «Беллатриса Лестрейндж не единственная осужденная, поэтому там и без тебя хватает мракоборцев». «Возвращайся на Гриммо, как только подпишешь бумаги. Отдохни. Хочешь, выдам больничный?» Голос Гарри набатом стучал у виска, а у нее даже не было сил, чтобы выплакать всю накопившуюся за последнее время боль — поясница и руки страшно болели после недавнего использования заклинания. Вот бы стукнуться о дерево да посильнее, чтобы мозг в лужу вытек — потом, как станет легче, обязательно соберет совком и веником! Вместо света в Доме стояла пыль. Метла Андромеды упала и теперь валялась в дверном проеме, под кучей портретов. С кухни донеслось сперва глухое, а потом более отчетливое «кр-ррр-к-к-р», и лоб пришлось отлепить от косяка. «Кр-р-кр-р-к-тк-тк». — О нет… Ну, нет-нет-нет-нет! Прошу… День не может быть еще хуже, чем уже есть… Она медленно прошаркала до поворота, прошла длинный коридор, обогнула лестницу, зашла по ступеням на кухню, хватаясь в полутьме за дверь, и та внезапно громко скрипнула, напугав полчища белых мушек перед глазами. Сперва Гермионе показалось, будто закружилась комната и снег вдруг ни с того ни с сего зашелестел по комнате, больше напоминая пух или облачка, размером с зайцев, однако гвалт стоял такой, что впору было падать лицом вниз, как если бы в нее стреляли. Глухие хлопки посыпались со всех сторон, будто сотня разнокалиберных заклинаний. И много-много перьев разной длины, формы и плотности закружились в полутьме. Гермиона подняла голову. Ворон сидел на кухонном шкафу. Но это еще было пол беды — вокруг него: на кухонном шкафу, на подоконнике, на столе, на веревках, куда они с Беллой по обыкновеннию вешали травы, в шкафчиках и на полках — лежали, сидели, чистились или спали совы разных размеров, видов и возрастов, будто Гермиона не на ту улицу трансгрессировала и Дом случайно перепутала с совятником! Теперь, конечно, было ясно, почему тут стоял такой невыносимый птичий запах! Пригнувшись, как бы не получить пометом по голове, она с колотящимся сердцем подошла к кухонному шкафу. Ворон смотрел на неё с таким укором, будто она исчезла на целое столетие. Гермиона замерла. Окно было приоткрыто — лети куда вздумается при желании. Но откуда здесь было столько сов? Сколько по времени она отсутствовала? День-два? В поместье у Малфоев время было сродни младенческому: раз — и пять лет прошло, стоило только задремать. Перья ворона отливали, как оливковое масло. Гермиона потянулась к нему рукой, но до верха шкафчика так и не достала, стукнувшись пальцами о витражное стекло. — Ты почему не улетел? Ворон медленно моргнул. Потом отвернулся, выражая тем самым крайнюю обиду. Притом распушил хвост, будто собираясь… Гермиона отшатнулась. — Я же не знала, что ты не планировал никуда улетать! Она еще раз огляделась. Мерлин. На кухне было полно сов. Больших, маленьких, серых, рыжих, пятнистых, каких-то совершенно диких — одна вообще напоминала старый веник с глазами. Филин сидел на буфете. Сычонок, очень похожий на Флэм, только серый и в крапинку, дремал прямо в сахарнице. Две шипели друг на друга с люстры. Гермиона медленно обошла стол и закрыла дверь, потом захлопнула окно, спасая подоконник от лужи. — Нет… Только не говорите, что вы все здесь с письмом для меня… Хватит с меня на сегодня бумаг! Она плюхнулась на стул, вытягивая и разминая ноги. От кед за весь день они жутко болели, а еще она выглядела такой потрепанной, едва ли ни хуже кого-нибудь старого Кикимора в худшие свои годы! Сова в сахарнице открыла один глаз. Ворон громко щелкнул клювом. На столе лежала целая гора конвертов, каждый был перевязан черной бичевой — прямо не письма, а похоронные букетики, подумала Гермиона, хватая наугад одну из бумажек. Старый кухонный стул жалобно скрипнул под ней. Вечер на Гриммо был серым и влажным; за окнами моросил мелкий лондонский дождь, и фонари расплывались в стекле золотыми медузами. Иногда в кухне менялось расположение улицы за окном, и чаще всего это действительно пугало. Дом будто плыл под водой. Она проторчала в аврорате полдня, пытаясь не сойти с ума от количества всех новостей, прошедших мимо ее рабочего стола за последние несколько недель: мелкие кражи, два ряда похищений, взломы, коррупционные нарушения и еще с десяток так и не закрытых дел, которые просто-напросто пылились штампом без подписи под новой кипой отчетов. В их отделе никто даже не попытался ее подменить. Проще было запихать все эти бумажки себе в рот, преобразовать в мысль и лечь на ночь, чтобы все они в мозгу как-нибудь да утрамбовались. Гермиона потерла глаза и переносицу. Разорвала бичеву. Знакомый почерк что-то всколыхнул в ее груди, как волна или прибой. Как же ей смертельно хотелось узнать, как Белла там сейчас? Северное море такое жестокое и холодное… На бумажке наклонными буквами было выведено: «Ты что-то сделала с моей птицей, признавайся!» И никакой подписи, конечно. Письмо в пустоту из пустоты. Гермиона хмыкнула, взглянув на ворона. Все шкафы были безнадежно загажены. Никого она в заложниках не держала! Упертый ворон по-прежнему сидел к ней задом. Она аккуратно отложила бумажку, тут же хватая другую. Совы захлопали глазами — эти птицы очень любили, вытаращив глаза, подслушивать и подсматривать. «Вернись домой, Брамбл, тупица!» — О… — Гермиона еще раз перечитала короткое послание, а потом помахала листком в воздухе. — Это, кажется, тебе письмо, мисс ворониха! Твоя хозяйка переживает за тебя, слышишь? Гермиона замерла. — Ворониха? Ворониха только важно распушилась на это, в очередной раз каркнув в темноту кухонного шкафа. — О, Мерлин… Совы сонно шуршали перьями. Дождь гладил окна длинными прозрачными пальцами. Гермиона вскрыла следующее: «Если ты умерла, я тебя прокляну.» Следующее: «Аврорат тебя сожрал?» Что правда, то правда, кивнула самой себе Гермиона, шевеля пальцами ног — тело было каменным. «Привет, помнишь женщину, пытавшую тебя в поместье Малфоев?» Это письмо полетело за плечо, куда-то на пол, будто им можно было обжечься. «Тебя отпугнуло мое письмо? Я знала, те слова были лишними — про синяки и вены». Не лишними. У Гермионы от них до сих пор похмелье. «Я не скажу, что скучаю. Но птица-то не твоя, Грейнджер, можешь её вернуть?» И все письма одним днем! Вот же тревожная натура, подумала Гермиона, нащупывая в кармане телефон — тот, казалось, окончательно сел, не подавая признаков жизни. Она вдруг напугалась, что ее могли искать не только Белла и Гарри, но и мама — у них-то не было совиной почты… Она попыталась реанимировать телефон магией, но тот только нездорово пиликнул на подобного рода ухаживания. Она хлопнула себя по лбу, как будто это могло привести ее в чувства, и растерла усталость по щекам. Губы были сухие. Хотелось пить. Она оглядела кухню, разочаровано натыкаясь на графин с водой, конфискованный очередной совой. Наверняка та уже умудрилась и лапы, и клюв в графине опробовать. Телефон Гермиона кинула на буфет, чтобы не мозолил ей глаза. — Впрочем, я не в первый раз выпадаю из сети… — она машинально потянулась к другому письму. — Найти бы еще зарядник… «Как там Дом? Скучает, наверное?» Гермиона еще раз огляделась. Дом скучал. Как огромный старый пес. Как раненый кит, выброшенный на берег лондонской улицы! Сравнивать можно было бесконечно. Она вдруг подумала: возможно, Гриммо любил только сумасшедших: всех Блэков, включая Сириуса; Мундугуса, быть может даже; теперь вот — Беллу, только уже ее подросшую и натворившую немалых бед версию. Но любил ли Дом Гермиону? Скучал ли по ней? Она же ему чужачка, залезшая без спроса в его ящики. — Эй, Брамбл, давай мириться? — Гермиона постучала конвертом по столу. — Ты уж прости меня, хорошо? Ворониха повернулась, и ее черные угли глаз распугали близ сидящих сов. — Твою хозяйку прямо сейчас в тюрьму отправляют для волшебников. Не подскажешь, как быть? Тебе же, наверное, лет триста — умная должна быть. Гермиона только одного не понимала: между этими письмами и поимкой Беллы было не больше суток. Как много всего могло произойти за это время? Гермиона долго смотрела на строчки. Потом медленно сложила письмо. И вдруг поняла, что сейчас расплачется. Совы, как лесные волны, зашумели, затрепетали. Сил читать остальные письма она в себе не нашла, вытирая горячую полосу, побежавшую по щеке. Внезапно с воплем зашуршал камин, напугав ее и без того растревоженную душу. Что-то растолкало трех больших взлохмаченных сов на каминной полке и кубарем полетело прямо на стол. Гермиона ойкнула, отодвигая сахарницу с сычом. Она поймала неуклюжий снежно-рыжий ком, и тот отряхнулся. Это была сипуха — молодая, с черными, как мазутные капельки, глазками, с рыжеватой окантовкой по всему оперению, с белыми плотными подкрылками и таким загадочным выражением мордочки, что в полутьме сошла бы за нечисть в ажурном платке. Сипуха клюнула одно из писем, выуживая его из горы прочих, и ее длинные-длинные коготки процокали до Гермионы. Гермиона молча вытащила из ее клюва послание, уже и не пытаясь остановить слезы, отчаянно протестующие в ее усталой голове с необходимостью прожить эту боль без соплей и истерик. «Эта сипуха теперь твоя, воронокрадка! Дарю!» P.S: Верни мне мою ворониху, Гермиона! Слезы застилали глаза, так что сова мельтешила перед ее носом тремя совами сразу. Гермиона всхлипнула, обнимая колени руками, и зарывшись в них, как животное, расплакалась что есть силы. Ей было так невыносимо больно и, так откровенно признаться, приятно, что сердце, наверное, могло бы и не выдержать. У нее никогда не было своей совы! Однажды она хотела купить себе сову, но, вместо нее, пришлось купить кота — Живоглотика было так жалко: его, бедолагу, никто не покупал! А он был лучшим котом в мире! С тех пор чьих только сов она не использовала для почты. Это ерунда, конечно, покупка совы — но Гермиона так привыкла, что у нее нет никакой совы и никогда не было, что она и не помышляла даже о ее приобретении. А теперь есть. Совы захлопали крыльями, окружив ее со всех сторон. Горячие лапы воронихи ухватились за ее плечо, совсем не грациозно приземляясь одним крылом на край стола, другим — на спину Гермионы. Щелканье клювов, карканье — она почувствовала себя Белоснежкой. Только вот… Ведьма с яблоком оказалась той еще штучкой… Гермиона влюбилась, кажется… — Это ужасно. Отстаньте от меня! Она вытерла нос рукавом, разглядывая теперь уже свою сову. Сипуха вытянула шею, игриво поддевая клювом рукав Гермиониной рубашки. Гермиона, конечно же, протянула к ней руку в ответ, почесав сову в том месте, где у той должно было быть ухо. — Она делает это специально, чтобы я мучилась. — сипуха смотрела на нее глазами-бусинками, такая ухоженная и чистая, как статуэтка. — Ты, наверное, ужасно дорогая… Сколько же она заплатила за тебя? На лапке у сипухи были нацеплины колечки с разными камнями-амулетами. Видимо, Белла переживала, что та может не долететь без всей этой приблуды. Сова была совсем молодая, а потому наверняка неопытная. Амулеты тоже были заколдованные и могли менять форму в зависимости от надобности: быстрый полет, погоня, препятствия в виде огня или воды… Амулеты могли стоить еще дороже совы, хоть и не давали вообще никакой гарантии… Брамбл клюнула ее в ухо. Гермиона сжалась вся до пальцев ног. Мурашки побежали по телу. — Эй! С ума сошла? Не ревнуй! — Гермиона погладила ворониху по шее, и та заворочала языком, как старушка. — Куда теперь ответы писать? В Азкабан письма не доставляют птичьей почтой… Новую волну слез она силой подавила. Этот Дом был таким пустым без Беллы. Таким омертвелым… Сипуха осторожно переступила по столу. Тюк. Тюк. Ее круглое лицо качнулось набок. — Не смотри так, — хрипло попросила Гермиона. — Лучше скажи — она купить тебя пошла и поэтому попалась? Совы постепенно угомонились: одна за другой попрятали головы под крылья, осели серыми и рыжими комками на шкафах, полках и карнизах. Не выгонишь же их всех в дождь? Теперь она точно пропахнет совами. Нужно будет постараться не пересекаться с Нарциссой какое-то время… Крайне неловко получится, если от нее действительно будет нести совятником… Она не хотела думать да и не могла: мысли были слишком тяжелыми; стоило выхватить хотя бы одну — и та начинала тонуть, утаскивая за собой все остальные. Сипуха уже устроилась у сахарницы, нахохлившись круглым теплым облаком. Ее чернильные глаза медленно закрывались и открывались — сонно, доверчиво. Гермиона провела пальцем по мягкому краю ее крыла. — Я ничего не понимаю. Она откинулась на спинку стула. Дерево жалобно скрипнуло. — Вот вообще ничего. За окном проехала машина. Свет скользнул по потолку бледной желтой рыбой и исчез. Гермиона осторожно погладила сипуху между глаз, стирая подсохшие корочки слезинок. — Ты ведь даже имени своего не знаешь пока, да? — она зевнула прямо на полуслове, облокачиваясь всем боком на стол. — Как же тебя назвать… У сипухи на лапке переливались колечки-амулеты, а коготки были длинные-длинные. Брамбл вдруг перепрыгнула ближе и уселась прямо возле ее руки. — О, теперь ты снизошла до меня? — пробормотала Гермиона. — Спасибо огромное. Она опустила голову на сложенные руки. Стол был прохладный. Оглядела комнату, полную сов. — Только не гадьте на меня, пожалуйста, — и сонно прикрыла рукавом очередной зевок. — Это будет совсем уже издевательство… Глаза закрывались сами собой. Кухня расплывалась. Старые шкафы темнели, превращаясь в лес. Тени качались на стенах, как ветви. Да еще и эти совы — много-много сов, совсем как в настоящем сосновом бору. Гриммо на самом деле и не был никогда ни зловещим, ни старым — он был крайне одиноким, цеплялся за каждого, кто его всякий раз покидал. Его все только использовали с тех пор, как угас печальный крик последнего Блэка. Брамбл сидела у ее руки, как сторожевая собака. — Да отдам я тебя, отдам, — а потом вдруг, как будто припомнив что-то, с иронией выдала заплетающимся языком: — А куда отдам? Она же… В тюрьме… Теперь…

***

Белла сидела на своей кровати уже больше получаса, поджав ноги под подбородок. Полог над нею был задернут, но это не помогало: сон всё еще стоял перед глазами — едва Белла стала обучаться в Хогвартсе, как отцу сразу же вздумалось каждые каникулы проверять ее память на предмет «чего-нибудь недоброго»: от подобных экзекуций голова то и дело раскалывалась, чередуя сны с кошмарами, как кашу с гуталином. Глаза слипались, но страх не давал нужного успокоения. Пойти было не к кому. У Беллы не было подруг — шел второй курс, а она все еще чувствовала себя крайне нелюдимой. Жаль, Андромеда поступит на обучение лишь в следующем году, а уж за Цисси и говорить было нечего… Слизоринская спальня плавала в полуночном мареве, а свечи, которые девочки вечером позажигали, практикуя к завтрашнему дню заклинания, все еще дымились, поскольку огонь в них был волшебный и потому затухал дольше, храня тепло в фитилях. Она проснулась от собственного крика и теперь никак не могла заставить сердце перестать колотиться. В спальне слышалось тихое сопение. За окном, плотно зашторенным, стояла безветренная октябрьская ночь — воздух за пределами спальни пах горячими тыквами и мокрой землей, а тут — хоть сдохни от дыма, девчачьих духов и прочего сора, какой обыкновенно поднимается от полов, когда все наглухо закрыто. Белла вытерла глаза рукавом пижамы. Ей нужно было написать маме! Немедленно! Она натянула мантию прямо поверх ночной рубашки, сунула ноги в туфли, не переживая, что на ней нет ни носков, ни чулок, и выскользнула из спальни, как ужаленная, так что хлопок двери наверняка смог кого-нибудь да и разбудить. На ходу она попыталась было прилизать взлохмаченные косы, и у нее это даже получилось, пока ее лоб не уперся в дверь. Дверь была приоткрыта, но сам факт встречи ее лба с нею заставил Беллу утихомирить свой пыл. — Моя палочка! — она пошарила по карманам мантии, но ничего продолговатого, увы, не обнаружила, топая от досады каблуком туфли. — Забыла… Возвращаться смысла не было: девочки повскакивают с кроватей, начнут задавать вопросы, а то и вовсе примутся обзывать ее спросонья. Белла и сама ужасно злилась, если кто-нибудь неосторожно будил ее по ночам — слизоринцы часто устраивали тайные ночные посиделки. Как на счастье, не иначе, в гостиной в эту ночь было пусто. Зеленоватый свет камина дрожал на стенах — за стеклами медленно проплывала его огромная изумрудная рыба. Тени шевелились по каменному полу, словно под ним жили утопленники. Белла поежилась и вновь почти бегом направилась к выходу, стуча оголтело каблуками туфель. Коридоры были пусты. Доспехи стояли неподвижно, совсем не навивая ни капли страха — портреты у бабушки Ирмы в поместье были бы куда страшней на их фоне. Она неслась, чувствуя, как бьют ее по спине ее же косы. От бега страх почти улетучился. Совятня находилась на самом верху башни — в зоне, смежной с гриффендорским корпусом. До нее — семь пролетов лестниц, десятки портретов и каменная арка — совсем чуть-чуть, лишь туфли ее тормозили, поскольку Белла страшно боялась поскользнуться или влететь в очередной поворот. По привычке она заглянула носом в подсобку кабинета Зельеварения: дверь туда всегда была открыта, и там вечно прятались от миссис Норрис хогвартские мыши. Кошка Филча ненавидела запахи зелий. Белла послушала их писк, перевела дух и, обогнув угол очередного пролета, застучала по лестницам, которые ночью, к несчастью, совершенно не хотели двигаться — мера пресечения, выданная хулиганам-ночникам! Наверху было гораздо холоднее. Ветер башни хлестанул ее по лицу, и Белла почти впечаталась с разбега в металлическую дверь, когда за ее спиной раздался голос: — Куда это ты? Она тихо и послушно развернулась на пятках. Перед ней стоял высокий слизеринец лет шестнадцати. Дурак он что ли, подумала Белла — разве не видно, что к школьным совам? — Что ты здесь делаешь, мелочь? Белла молчала, и брови ее с каждой секундой все больше грозились встретиться с переносицей. — И? Она продолжала молчать. Сам, небось, пришел письмо на ночь глядя отправить какой-нибудь девчонке! — Ты понимаешь, что нарушаешь правила? Белла знала о правилах, но это же только письмо! Не собирается же она полететь на этих совах домой! — Мне надо письмо отправить. — Ночью? — Да. — Почему утром нельзя? — Потому что утром будет утром. Староста прикрыл глаза. Так обычно взрослые делали, когда начинали жалеть, что вообще задали вопрос. Уж Белле ли было не знать: мать с отцом часто подобным образом выказывали свое недовольство, что ей даже думалось — у них и глаз-то не было, сплошные веки. Белла смотрела в упор, как и всегда в такие моменты. Каблуки туфель прилипли к полу, с таким упорством она на них давила пятками ног, а от двери несло ледяным дыханием со всех щелей. Хлопки крыльев перебуженных сов звучали как маленькие хлопушки. Хлоп-хлоп-хлоп. — Ты идешь со мной. Он взял её за локоть, и это стало ошибкой. Белла завизжала, как мышь, угодившая в силки, готовая отбиваться если не ногами и руками, то во всяком случае зубами точно. Юноша, видимо, был не из робких, и даже не дрогнул — туфли Беллы, упираясь в каминную плитку, заскользили, заскрежетали по полу. — Не трогай меня! — Сама пойдешь? — Никуда я не пойду! Мне письмо нужно отправить! — Декану объяснишь. Белла повисла на его руке мертвым грузом. Потом попыталась укусить, но тот ловко переставил руки, будто тренировался на кобрах всю свою школьную жизнь. — Ради Мерлина... — Отпусти! Я пожалуюсь отцу! Беллу проигнорировали, и она, вцепившись одной рукой в косяк стены, содрала себе кожу на пальцах — этого оказалось достаточно, чтобы староста растерялся. Они все же спустились по лестнице в проход, соединяющий два корпуса под каменной аркой. До мистера Слизнорта было рукой подать. — Профессор сейчас спит. Ты должен отвести меня в спальню, олух! Юноша скосил на нее взгляд. — Давно ты со старшими так разговариваешь? Оба при этом напряглись, заслышав стук каблуков в темном коридоре, плохо освещенном в ночи лунными дорожками. Черная мантия выскользнула из одного из таких просветов спустя, как им показалось, долгие две минуты. Остроконечная шляпа отбрасывала тень на лицо. — Мистер Розье? — профессор МакГонагалл держала в руке стопку пергаментов, подслеповато щурясь на них сверху вниз поверх тонких стекол линз, как на клопов. — Что здесь происходит? Наступила тишина. Белла театрально всхлипнула, но ей показалось, будто разрыдается она сейчас совсем по-настоящему, как ребенок, которого обижали, но который наконец нашел вминяемого взрослого. Зачем МакГонагалл вообще нужны были очки, раз она такая талантливая? Розье выпрямился. — Профессор. Она была поймана вне спальни после отбоя.  Белла проглотила подкатывающуюся истерику. — Мисс Блэк? Вы снова ходили во сне? МакГонагалл перевела на нее взгляд: должно быть, Белла выглядела крайне жалко, раз брови у профессора взлетели вверх. Впрочем, это был повседневный жест, почти учительский, как если бы она не выучила параграф. Женщина, конечно, увидела ее дрожащие глаза, чуть косящие, с тонкими корочками подсохших после сна слез, поверх которых стояла, грозясь пролиться, предательская влага. — Благодарю вас, мистер Розье. Дальше я сама. Староста спорить не стал, кажется, даже радостный от того, что избавился от упертой девчонки. Белла вместе с МакГонагалл пошли в противоположную сторону от слизоринского корпуса, и только в это мгновение она поняла, как хотела спать. Письмо все меньше её интересовало, а страх, который только возрос от стычки со старостой, постепенно улетучивался, едва она ловила взглядом развивающиеся полы мантии профессора. Остались только досада и крайняя степень обиды — два худших чувства, провоцирующие жалкие слезы. МакГонагалл была высокой — Белла на ее фоне и правда выглядела как клоп. Хотела бы она быть такой же высокой и заметной, но ей, судя по всему, не посчастливится стать выше Андромеды или Нарциссы. Последняя уже обгоняла ее в росте! Белла нахохлилась как птица, охватившая тумаков от сородичей. А потом вдруг остановилась, понимая, что идут-то они в кабинет к профессору. Еще чего! Её не заставят извиняться! — Мисс Блэк? — МакГонагалл стояла в нескольких метрах от нее — грозная в тени замка, как коршун. И Белла расплакалась, как самая последняя плакса! Она хлопнула ладонями по глазами, испугавшись собственных слез и пытаясь растереть их по всему лицу, но луна, вышедшая из-за туч, упала на витраж окна и кубарем прокатилась по ее фигуре. Замок вообще не удерживал в стенах ни один вдох — эхо ее соплей теперь слышал весь гриффендорский корпус. Отец вытащит эти жалкие крохи стыда из ее головы, обзовет дурой, неспособной постоять за себя и снова будет писать их декану, чтобы у Беллы были индивидуальные уроки по этикету. Тот, само собой, откажется, а Белла в очередной раз будет опозорена! Замок кружил ее в черно-разноцветном калейдоскопе. И вдруг в ноги ей ткнулась кошка. Белла почувствовала голубое свечение у своего виска и переносицы — так действовали слабые чары успокоения. Кошка лизнула ее в щиколотку, и Белла дрогнула, подпрыгивая на месте. Черные полосы бархатом отливали на серой шерсти анимага. Лукавые кошачьи глаза такими же бархатными веками поморгали, как веселые огоньки. Белла хохотнула сквозь слезы и икоту. — Мой отец сделает из меня фарш, профессор! И все из-за вас, — она присела к кошке на корточки, опускаясь коленями на холодную плитку. Пергаменты аккуратной стопкой лежали на полу, являя взору не самые лучшие баллы за последнюю письменную работу. Кошка замурчала, запрыгивая к ней на руки. Шерсть ее была плотная, теплая, как у плюшевой игрушки, набитой ватой. Белла почти никогда не держала кошек на руках, считая их созданиями крайне нелюдимыми и одинокими по своей натуре, а если учесть, что в ее руках и не кошка была вовсе, стало даже как-то неловко. Но мурчала профессор совсем как настоящая кошка, точь-в-точь как настоящая… — Вы смешная. Кошка моргнула. Белла осторожно погладила её между ушами. — У меня иногда голова сильно болит, так сильно, что я становлюсь невыносимо злой и раздраженной. Профессор МакГонагалл поддела ее ладонь своим кошачьим лбом. Кто, как ни кошки, знали толк в жалобном плаче несчастных и потерянных котят. Ее урчащее нутро передало Белле порцию недюжинного спокойствия. «Кр-р-кр-кр-кр» Белла обернулась. Кошка задергала ушами. «Кр-кррр-р-кр-кр» — Слышите? «Кр-р-кр-кр-кр»

***

Гермиона очнулась ото сна, едва ли не падая на пол под громкое карканье Брамбл. Совиный гвалт перекрыл легкие, и она закашлялась, чувствуя себя сродни половой тряпки, не иначе. Подслеповато щурясь, она достала палочку, колдуя потухшее каминное пламя, после чего растерла руки, пытаясь реанимировать затекшие суставы. Сипуха, нахохлившись, даже не тронулась с места, будто сахарница хранила тепло, а не была холоднее каменной плитки черных кухонных стен. — Замерзла, да? — Гермиона потянулась к кроссворду под кипой писем, тот оказался разгаданным наполовину. Она усмехнулась. Трансфигурировать кроссворд в домик для совы оказалось той еще задачкой, но её сове сложенный наспех мини-совятник пришелся по душе, и она скользнула туда, пока не пришлось драться за него с другими желающими. Брамбл над головой Гермионы продолжала что есть силы каркать, надрывая все свои вороньи связки. Вот бы сюда сейчас Беллу, её маленькое безумие в тесное пространство кухни — она разгоняла тучи, если только хотела. Почему с ней так поступали, когда она еще по-настоящему никому не могла навредить? У Гермионы в груди заболело за маленькую девочку в тонком слизоринском плаще, будто истории одних и тех же людей скачут, путаясь, мешаясь и кидаясь дикими зверями на новых отпрысков будущих магов. Будто страдания — это навечно… Она пропадет в Азкабане. Лодки, туда направляющиеся — черные, высокие и всегда путешествующие с узниками только в один конец. Бежать оттуда всё равно что переродиться, выплыв из бассейна сточных вод. Гермиона видела Азкабан только на фотографиях. Зато дементоров уже с сотню перевидала. Никто не стремился даже навещать заключенных, какой бы любовью не было продиктовано подобного рода свидание. Да и волокита с разрешениями от аврората могла бы посоперничать с легким Круциатусом… Никто не пойдет туда за самой опасной преступницей своего времени. Гермиона чертыхнулась, понимая, что вынашивает в груди безумную мысль с тех пор, как переступила порог Дома. Она вышла из-за стола, напугав сов, и под истошные крики Брамбл принялась искать бездонную сумку в такой же бездонной темноте кухни, затем коридора и наконец спальни. Сипуха, заметившая ее мельтешение, возмущённо захлопала крыльями, тем самым показывая, что участвовать в безумии едва приобретенной хозяйки не собирается. — Извини. Гермиона поймала ворониху на лету. — Извини, извини, извини... Птица каркнула так громко, что дрогнули стекла. Через секунду её уже аккуратно запихивали в сумку. Гермиона вдруг стала спокойнее некуда, как будто всю свою жизнь только и готовилась аппарировать к координатам (которые могли знать только уполномоченные авроры; и она сама, часами просиживающая за свитками с правилами), только чтобы увидеть ненавистную всему магическому миру преступницу. Воистину она жила с самой тьмой, и та уговорила ее жениться на ней… — Я еще ни разу так далеко не трансгрессировала. Ты тоже? Брамбл ответила крайне выразительным шипением. Гермиона захлопнула застёжку. Нужно было сосредоточиться. Темза впадала в Северное море на востоке Англии. Лондон находился примерно в 80 километрах вверх по течению от устья. Заключённых ночью выводят из Министерства через магический причал где-нибудь в районе доков восточного Лондона, а затем зачарованное судно идёт вниз по Темзе через туманный эстуарий к Северному морю. Гермионе нужны доки. Она еще раз попыталась сосредоточиться, вспоминая, бывала ли она в похожих местах хотя бы на учениях — у нее еще было хорошее воображение, но это могло просто-напросто убить ее, разорвав на пути «вникуда». Сипуха моргнула, посмотрев на нее весьма насторожено. Гермиона была с ней согласна — то, что она делала, было по меньшей мере безответственно. — Только ты меня не осуждай, — она вытащила палочку, на всякий случай вцепившись в нее, — ты-то еще опериться не успела, а она уже давно перестала быть для меня абсолютным злом… Гермиона прикрыла глаза. Сердце колотилось как бешеное. Брамбл в сумке недовольно ворчала. — Я вспомнила. Это в Ширннес. Магия хлопнула ее по спине и Гермиона вдохнула поглубже, лишь бы не чувствовать ее внутри себя, но разве это когда-нибудь помогало? Это было похоже на фантомный кратковременный ожог на пальцах ног и рук, не считая головы — казалось, ей пытаются выдрать волосы. Тьма длилась чуть дольше, чем она привыкла, так что мысль успела оформиться — она умрет раньше, чем ее друзья узнают, какая она дура на самом деле. Вцепилась в женщину, которой светит «магический Монфокон». Она канет в черноту, как дотлевший уголь теряется во тьме очага, которому он всю жизнь был уготован. А затем тьма расступилась. Её будто выбросило в ледяную воду. Северное море содрало солью ранки на губах. Ливень бил наотмашь. Холодные капли летели почти горизонтально, подгоняемые штормовыми порывами. Гермиона пошатнулась. Перед ней раскинулся длинный каменный мол, уходящий в чёрную воду. Из-за непогоды трудно было хоть что-то разглядеть, но вдалеке, прямо у каменной гряды, в которую билась беспокойная и, казалось, одна и та же волна, были натянуты брезенты в несколько метров по дороге, засыпанной галькой. Все смывалось, как на заляпанной фотопленке. Кеды превратились в тряпку, а рубашка сразу же прилипла к телу. Ветер пытался сбить ее с ног и сделать частью устья. До пяти мракоборцев с отличительными мантиями стояли под трепыхающимся навесом и пили что-то — вокруг них заградительный купол собирал по каплям дождь. Черные лодки, болтающиеся по взбаламученному берегу, были похожи на узкие барки. Их повезут, конечно же, в такую погоду, чтобы мало не показалось — благо, магия позволяла плыть в сильнейшие шторма. Чёрные плащи хлопали на ветру, как крылья огромных птиц. Жёлтые круги света от их палочек расплывались сквозь дождевую завесу. Гермиона почувствовала, что больше не может аппарировать — ноги онемели и в горле стояла слизь размером с кулак. Она потрогала сумку, залезая в нее рукой и, как только нащупала тугие перья, выдохнула — ворониха была цела, хоть и по-прежнему недовольна, поскольку тут же вцепилась клювом в ее кожу, щелкнув им напоследок для профилактики. Гермиона шагнула вперед по скользкой гальке, перемешанной с песком. Волосы прижимались к ней, как пиявки. Вскоре под брезентами обозначилась рыжая макушка, а еще раньше — несколько сгорбленных фигур, насквозь промокших — их, связанных волшебными кандалами, вывели к лодкам. Капюшоны скрывали лица преступников. Гермиона почти убедилась, что, идя сквозь ветер, мглу и песок, она лишится как минимум здоровья. Сотрет ноги в мясо. Рон, конечно же, заметил ее метров за двести, сорвавшись на крик, но ветер, вечный предатель в такие моменты, унес его гомон за приступы волн. Гермиона остановилась, переводя дух. Гарри ее убьет. Гарри ее уничтожит. Она лишится места в Министерстве. Уйдет к Луне в мерлиновы зоологи… На худой конец можно разводить сов… Конкурентов в этом бизнесе, что Хагридов среди людей — ничтожно мало. Она закашляла, и из легких вышел песок. Рон махнул кому-то рукой. Сейчас перекроет ей дорогу, и считай, зря столько сил потратила на трансгрессию. Последний скачок. Кишкой больше, кишкой меньше. Гермиона потонула в схлопнувшейся сфере, а выпрыгнула уже за спиной Рона. — Герми! — голос его прокатился, как прибой, но разве прибой мешает, когда ударяет в спину. — Туда нельзя! Ты что творишь? Гермиона бежала, чувствуя сгусток тошноты в горле. Она совсем ничего не ела — один жалкий батончик в Министерстве, когда попыталась разгрести бумаги: она уже и не вспомнит, какова на вкус нормальная еда. Печенья с молоком и чаем сейчас бы… — Белла! Узники, идущие по тропе к лодкам, и мракоборцы, их сопровождающие, заметили наконец переполох, вытаскивая палочки. Белла бы не обрадовалась такому ее внешнему виду, больше напоминающему вытащенную из стока тряпку. Лягушка — вот, что она бы сказал. Сейчас бы согревающего супа… — Белла! Брамбл в ее сумке билась о бездонные стенки. Бедная, она превратится в чучело, если Гермиона не остановится. Рон нагнал ее, хватая за плечи. Аппарировал, черт такой… Гермиона затрепыхалась в его руках в метрах десяти от узников. — Успокойся, Гермиона, ну? — он обошел ее, растирая ее мокрые плечи. — Что ты тут вообще забыла? Рон наколдовал над ней купол. Гермионе показалось, она плачет, но дождь стал второй кожей — и было уже не важно. Она подавила всхлип с коротким «белла». — Кто из них она? Рон обернулся. — Ну… Ветер хлестал по щекам и слизывал громыхающую волнами тишину. — Рон? Они что, языки попроглатывали? Мракоборцы смотрели то на нее, то на Рона. За ливнем их лиц она не узнала — видимо, они были из восточного штаба, специально подготовленного к перевозкам. — Ее здесь нет, Гермиона. Мы отправили ее отдельно. Гермиона сжала руку на сумке. — Отправлена? — Ну да. Сказали поскорее — мы и не стали задерживаться. Руки узников тряслись. — Зачем она тебе? Ты от Гарри? Гермиона впервые за все время взглянула на Рона. Его лицо хранило полчище веснушек, сам он был длинный, огромный — глаза как у его дурацкой матери, упустившей, быть может, самую великую любовь в ее жизни! Она выдернула руки из-под его ладоней. Уизли. Уизли. Уизли. Что-то сейчас колыхалось в Гермионе недоброе. Оно кружилось над ней грозовыми тучами. — Гермиона? Она не знала, что сказать. Гермиона опоздала, и ливень ее об этом будто предупреждал, сбивая с ног. Мужчина-мракоборец за спиной Рона зажег сигару и закурил. — Очередная дура, чьего возлюбленного посадили за торговлю телами и подделку жилотворящего? — он усмехнулся, привлекая внимания их обоих. Гермиона сжала кулаки. У Рона взгляд стал совсем ошалелый. — Это Гермиона Грейнджер, она моя подруга! Заткнись, Липпер! «Совсем обкурился» — тихо прошептал ей Рон. Гермиона сделала еще три шага назад. Ей было приятно. Правда. Но хватит с нее друзей на сегодня, завтра и, пожалуй, на ближайшую неделю! Она посмотрела на Северное море — оно было грозным, но, казалось, больше ее понимало, чем кто-либо сейчас! Щеки все-таки запылали, защипали, зачесались от соли, ужаса и страха. Она умрет там, умрет, умрет… Туча, как один сплошной дементор, повисла над водой. — Отплывайте без меня, — Рон попытался вновь к ней приблизиться, но она не дала. Гермиона смотрела, как отплывает лодка, игнорируя извечные причитания ее… Друга… Купол, наконец, спасал от непогоды, и становилось совершенно очевидным — она плачет и ничего не может с собой поделать. Цепляясь за ручку сумки, чувствует, как колени липнут к джинсам. — Рон. — М? — Эти лодки охраняются? Ветер ударил ее по затылку, налетев со спины, но она устояла. — Гермиона? Она согнулась пополам, наконец разжимая кулак слизи в горле.