23. «Я тебя прощаю»
4 мая 2026 г., 16:45
я выбираю любить тебя молча, потому что в молчании я не буду отвергнут. я выбираю любить тебя в одиночестве, потому что так никто не сможет владеть тобою, кроме меня. я выбираю обожать тебя издалека, потому что расстояние защищает меня от боли. я выбираю целовать тебя ветром, потому что ветер слаще моих губ. я выбираю любить тебя в моих мечтах, потому что в моих мечтах ты не исчезнешь.
Джалаладдин Руми
Уже четвертый день Каладин просыпался с чувством, что его кто-то бил. Буресвет помогал, снимая физическую усталость, но странное давление из головы, пустота в груди — все это продолжало давить на него. Он сходил с ума. Без всякого желания и сил он встал с кровати и принялся одеваться. Когда в последний раз он ощущал такое нежелание вставать? Кажется, первое время в мостах… Он поморщился. Что же с ним происходит? Тогда была ясная причина, он был в отчаянии, боролся за жизнь, за которую не хотел бороться, наблюдал чужую смерть днями и думал, что бесполезен. Ну а сейчас что? Он занимает пост капитана, его люди в безопасности и сыты, разве что-то еще надо? Он почти не говорил с Моашем и не смотрел на него, хотя Моашу, на самом деле, везло больше, чем Адолину или Далинару. Каладин мало с ним говорил, но, по крайней мере, был весьма с ним вежлив, как и обычно, в то время как Далинар и Адолин начинали бояться подышать рядом с Каладином. Он мог вспыхнуть на любую мелочь. В последний раз Адолин игриво приобнял его за талию — и получил по лицу. Не так сильно, как с этим повезло Моашу, но достаточно, чтобы Адолин… растерялся. И достаточно, чтобы Каладин испугался — он отскочил от него, уставили дикими глазами, заизвинялся и убежал. Адолин остался стоять один, ошарашенный, с такими же удивленными мостовиками. Он потер щеку, думая о том, что когда отец сказал про Каладина «он немного не в духе» — он явно преуменьшил… Каладин сходил с ума в этом. Выйдя из казармы, он принялся за разминку, пытаясь думать только о напряжении в мышцах. Ничего. Все так отвратительно плохо, все так грязно… Он ненавидел себя, буря, он так сильно себя ненавидел. Тренировка не задавалась, и Кэл, выругавшись, схватив мундир, решил прогуляться. В последнее время он плохо спал, вставал ни свет, ни заря, и не знал, куда себя деть. Это было… тяжело. Намного тяжелее, чем он думал. Он мечтал найти покой в руках Далинара, как прежде, но — больше не мог. Каладин грустно усмехнулся. Так странно. Он ведь выбрал Далинара именно за то чувство безопасности и покоя, что было между ними — и уничтожил это. Их отношения трещали по швам. Далинар вдруг стал его раздражать — от этого чувства Каладину становилось особенно дурно. Ведь ни его любовь, ни его нежность, ни его желание не исчезли. Они все еще были в нем, он хотел Далинара так же, и так нежно его любил, так же мечтал оказаться в его объятьях, но, когда они оставались наедине, Каладин вдруг находил в своем теле такое непреодолимое напряжение — оно заставляло его сторониться Далинара и в особенности его рук, а если Далинар все-таки его трогал, то Каладин начинал злиться. Потом извинялся, сам шел в его руки, ластился, как мог, и Далинар мог только неловко отвечать. Вчера вечером Далинар уже совсем не трогал его сам, и только под самый конец Каладин понял, что они не то что не поцеловались за весь вечер, а даже не обнялись! Тогда он неловко присел на его колени и обнял. Далинар обнял его в ответ так неловко, будто бы делал это впервые. И Каладину вдруг сделалось так бесконечно страшно. Он крепче прижался к Далинару и зажмурил глаза от мысли, что мог потерять его, и при том он делал все, чтобы это скорее произошло. Далинар продолжал быть с ним нежным и осторожным, таким понимающим, ни разу не разозлился на всплески настроения Каладина, и это должно было успокоить Каладина, но — злило только сильнее. С Адолином была такая же история, хотя и менее выражена. Но если вдруг Адолин смотрел на него, как на омегу, то Каладин приходил в бешенство. — Каладин? Когда перед его лицом завис голубой огонек, он замер. Сил показалась перед ним в образе молодой девушки — ее лицо было искажено страданием, и у Каладина неприятно потянуло внутри. Скольких он уже заставлял страдать? Она тихо сказала: — Я ничего не понимаю… Что-то происходит с тобой… И Далинар волнуется. — Волнуется… — повторил Каладин ее слова, словно эхо. Он был уверен, что Далинар сдерживает злость и вот-вот она выльется на него. Но он, кажется, совсем не злился. Сил кивнула: — И раньше, когда вы были вместе, вам обоим было хорошо и спокойно. Мне даже иногда хотелось заснуть. Хотя я и не умею спать. Но я чувстовала, что если бы могла — то сделала бы это. Теперь в тебе что-то странное, а ему — больно. Каладин отшатнулся, как от огня. — Больно? Он не верил своим ушам! Нет! Каладин спасал его от боли, как же он… все равно причинял этим боль? — Да. Иногда это было волнами, но вчера он провел в этом весь вечер и всю ночь. Когда ты сел к нему на колени, я думала, ему станет легче — но ему стало хуже. Каладину вдруг стало холодно — он вдохнул буресвет, но тот почему-то не согрел его. Ему было все так же зябко. Каладин покачал головой. — Я не знаю, что это… — тихо продолжала говорить Сил. — Это не способно оборвать наши узы, но… я волнуюсь за тебя. Каладин тихо сказал: — Я не знаю, что делать… Я не знаю… не знаю, как правильно. — Но из-за чего ты… боишься? Что не так? Ведь недавно все было так хорошо! Каладин кивнул. — Не так давно меня поцеловал Моаш. Снова. Я не оттолкнул. Сил склонила голову на бок — она не могла понять масштаба проблемы, и Каладин вздохнул. — Ты не говорил об этом Далинару? — Не говорил. — Почему? Он посмотрел на нее: — Потому что я… я поступил очень плохо, Сил. Очень. Это причинит ему еще больше боли. — Почему? — она моргнула. — Это уже было, и ему совсем-совсем не было больно! Каладин покачал головой: — Это будет по-другому. Я предал его. — Нет же… — рассеянно сказала она. — К сожалению — да, — сухо сказал он. Она немного помолчала. Картина целиком в ее голове не могла оформиться, так что ей пришлось брать на веру слова Каладина и относиться к ним так же серьезно, как и он. Она и не могла иначе — то, что происходило с Каладином не было шуткой. Это сжирало его и вредило Далинару. — Тогда тебе надо сказать ему об этом. Каладин дернулся и просипел: — Я не могу… — Но тогда он может сказать тебе, что все в порядке и все станет хорошо! Каладин покачал головой: — После этого ничего не будет в порядке. Она рассеянно на него посмотрела: — Но как тогда?.. Ты ведь… такой… ты разрушаешься изнутри и разрушаешь этим Далинара. — Это пройдет, — уверенно сказал он. — Нужно немного времени, и я привыкну. И все будет, как прежде. Сил поглядела на него. — Ты осуждаешь меня?.. Она покачала головой. — Нет, но я хочу, чтобы ты поступал правильно. — Правильно — это как ты сказала? — нахмурился он. — Нет. Это то, как ты чувствуешь. Каладин поджал губы. Он уже ничего не чувствовал. Ничего, кроме злости, тревоги и страха.***
— У вас такие лица у двоих, будто бы вы всю ночь кого-то били, — сказала Навани, не отвлекаясь от своего блюда. — Скорее меня били… — пробормотал Адолин. Далинар молчаливо кивнул. Навани сказала, ловя овощ шпажкой: — У Каладина вид еще хуже. Вот кого уж точно ночью били. Адолин издал неясный звук, и Навани изумленно на него посмотрела. — Это он нас бьет! При чем меня буквально! — возмутился он, и Далинар покачал головой. Навани изумленно на них посмотрела. Далинар вздохнул: — Не спрашивай. Не знаю, что это с ним… Может, скоро… эээ… ну… — Так заикаясь ты обычно говоришь два слова. «Секс» и «течка». Ну, что из этого? — она приподняла брови и сложила руки в замок, оперевшись о них подбородком. — У Кэла скоро течка? О, ну тогда это все объясняет, — нахмурился Адолин.— Отец, ты там как-то постарайся над ним, а то если… Ай, понял, молчу, — пробормотал он, когда Далинар пнул его ногой под столом. Навани задумчиво посмотрела в сторону. — И сколько это длится? — Пойдет пятый день, — кивнул Далинар, зная, что сегодня все будет ровно так же, как и в предыдущие дни. — Как-то слишком долго… Далинар пожал плечами: — У него сильно сбит цикл, так что я не удивлен. К врачу он отказался идти. — Я бы скорее сочла, что он беременный. — Ну, это исключено, Каладин все еще невиннее кампнепочки, — пожал он плечами. Так странно, ведь у Каладина был мужчина в прошлом, и они состояли в ясной близости, но для Далинара Каладин был таким же невинным, как если бы он не знал мужчину. Навани поглядела на него: — Кажется, ты весьма страдаешь от его поведения. Далинар медленно моргнул, а Адолин изумленно на него посмотрел. Он все еще не знал своего отца так хорошо, как это делала Навани. Да он и не думал, что это могло причинять его отцу боль… Для самого Адолина поведение Каладина нынче было просто капризным, что он готов был стерпеть почти с игривым настроением, но он понятия не имел, как это все отражалось на их отношениях с его отцом. — Я просто не понимаю его, — кивнул Далинар, сложив руки в замок и хмуро на них посмотрел. — И я тревожусь. Он очень странный и ничего не объясняет. И толком не подпускает меня к себя. — И меня, — вздохнул Адолин. — В отношении тебя это правильно, Адолин, — хмыкнула она, и принц недовольно нахмурился. Его крайне возмущало, что он вдруг потерял доступ к Каладину в таком смысле! Он нравился ему, и ему нравилось… смущать его, заставлять краснеть или как-то особенно очаровательно улыбаться. Он не понимал, почему тетя была против такой невинной игры! Она снова задумалась. — Ты пытался с ним поговорить? — она снова посмотрела на Далинара. — Кучу раз. В итоге он начинал дико злиться. Я бы сказал — психовать… — пробормотал он. Он правда очень страдал от поведения Каладина. Далинар продолжал спихивать это все на течку, но чувствовал нутром: это не оно. Поведение Каладина было не просто капризным или раздраженным. Он просто… не хотел подпускать Далинара к себе. Только от этой мысли его сердце болезненно сжималось. Он так любил Каладина, то, что он мог обнимать его, мог укротить его боль было для него лучшей наградой. Но сейчас у него это отобрали, и он почему-то ощущал себя так, будто сам был в этом виноват. Навани откинулась на спинку стула и задумчиво посмотрела в сторону. Адолин вдруг заволновался: — Разве это не просто омежьи капризы? Навани пожала плечами. — Я не знаю, Адолин, просто пять дней это длинный срок для гормонального сбоя. У него ничего не случалось накануне? Далинар покачал головой, а потом сказал: — Только… это случилось после того, как он встретился с Моашем, они ходили куда-то… Взгляд у Навани вдруг сделался таким, что у Далинара все внутри сжалось. Он сказал: — Навани, нет. У них ничего не было. Сил… Его спрен — она говорила мне, что после он очень скучал по мне и… — И, наверное, он еще очень хотел бы сказать, как тебя любит… — продолжила она ровным тоном. Далинар обомлел. Адолин моргнул и напрягся. Он сказал: — Тетушка, Каладин бы никогда так не поступил. Он самый верный человек, которого я знаю, доверять ему так же естественно, как и дышать, и он оправдывает это доверие. Навани покачала головой. — Может быть. Но это три простых факта, которые, на самом деле, связаны, и Далинар это знает. — Буря знает, что Моаш этот мог ему наговорить на свидании! Адолин вдруг осекся и удивленно уставился на Навани. Почему он назвал это таким образом? Это же не… Навани кивнула. Далинар вздохнул и встал из-за стола. Он ничего не сказал, только кивнул им и вышел, скрепив руки за спиной — ничего в его позе или лице не выдавало, насколько больно ему стало в этот момент. Адолин сидел, придавленный к стулу, и не мог пошевелиться. Он вдруг покачал головой. — Но… — Адолин, тут нет других вариантов. Каладин ведет себя, как омега, которая… — Которая?.. — сипло отозвался Адолин. — Которая, возможно, изменила и сильно сожалеет об этом. Адолин закачал головой: — Что бы там ни было, я уверен, это не было изменой. Может, Моаш что-то ему наговорил и убедил, что их встреча — свидание, и Каладин поверил, и счел это изменой, и… — И почему-то ты назвал это «свиданием», хотя мы не знаем никаких подробностей. Адолин, ты озвучил то, что видели все, в том числе Далинар. — Ты так спокойно об этом говоришь… — самому Адолину слова давались с трудом. В горле встал комок, и ему вдруг сделалось так дурно. Он ведь сам думал об этом, и боялся за это же. И вот — это случилось. Очи Эш… Всемогущий… Кто угодно, но не Каладин. Не с его отцом. — Потому что мы все еще все видели и все знали. Твой отец говорил правильные вещи — Каладин красивый омега, и что может быть естественнее того, что его любят альфы? Но у этого есть и негласное продолжение: сердце красавицы обычно склонно к измене. В этом нет ничего нового, ничего удивительного. Твой отец и это знал. Думаю, он и знал то, что это случится. Хоть знание и редко спасает нас от боли. — Если бы он знал, то не допустил бы этого… — О, Адолин, ты юн, и еще имеешь ошибочное мнение на тот счет, что чужую измену можно как-то предупредить. Увы, это не так, я бы сказала иначе: чем сильнее ты будешь пытаться это изменить, тем скорее это случится. — Но если он знал, то зачем выбрал его?! Навани усмехнулась: — А ты бы поступил на его месте иначе? Адолин огорошено на нее посмотрел, а после покачал головой. Его плечи опустились. Сердце красавицы склонно к измене…***
Далинар смотрел в окно, сложив руки за спиной. Поглядев на дверь, он снова перевел взгляд на улицу. Каладин ни вчера, ни сегодня не заходил к нему сам. На самом деле, с того дня он не сделал этого сам ни разу — его всегда приглашал Далинар. В его голове все сложилось самым ужасным, самым болезненным образом. Он закрыл глаза, поджав губы. Разве не ждал он этого? Не знал, что это случится? Моаш уже поцеловал его однажды, и после этого Каладин, вместо того, чтобы пресечь с ним общение, продолжил его, и даже поднял его градус. Далинар думал о том, что, возможно, должен был предупредить его, и сразу за этим осознал, что это не имело смысла. Каладин делал это не потому, что не понимал последствий, а потому, что не мог отказаться от Моаша. Плечи Далинара опустились. Его грудь все еще ныла — начиная в горле и заканчиваясь где-то у живота. Его немного тошнило. Какие глупости, почему он так переживает на этот счет? Измена при дворе что-то такое же естественное, как и пиры каждую неделю. А уж особенно измена от красивой омеги… А уже тем более, когда она изменила своему престарелому альфе! Но, буря, почему же так больно? Почему он ощутил такое разочарование?***
Далинар думал о последних днях. Возможно, он все понимал уже тогда. Он чувствовал эту стену между ними, чувствовал, что Каладин почему-то избегал его и закрылся. Далинар начинал тосковать по нему даже в моменты, когда они были рядом. Каладин не смотрел на него ласково, не обнимал и не целовал, не льнул к нему и не расслаблялся в его руках. Он больше не игрался и не улыбался, и его тело не отзывалось на его руки. Каладин вдруг как замер. Пожалуй, именно это причиняло Далинару особо острую боль. Он посмотрел на часы — в голове был туман. Он не хотел ждать до вечера. Не видел смысла. Надо было решить все сейчас. Он прошел к двери, за которой стоял Каладин и, кажется, Тефт, и на миг замер, смотря на ручку. Одно дейсвтие — и пути назад нет. Но разве не то же самое сделал Каладин? Он открыл дверь, прошел чуть вперед и сказал, глядя на Каладина: — Зайди ко мне на минутку. И что-то такое проскользнуло в глазах Каладина, чего он не замечал раньше: тревога, страх. Он вдруг вспомнил, что именно таким взглядом Каладин на него смотрел в тот первый день после их… свидания с Моашем. Каладин прошел в зал, и Далинар закрыл за ним дверь. Каладин остановился и повернулся к нему. Лицо у Далинара казалось отстраненным, а взгляд пустым. Он смотрел на Каладина так же, как бы смотрел на книгу. Ничего не понимая и без интереса, потому что знал — не поймет и слова. Каладин напрягся, тело стало каменным. Далинар вгляделся в его лицо: какой же он красивый, Всемогущий, и как он мог думать, что все могло обернуться иначе? Почему же он не принял эти условия, почему смел думать, что мог заставить Каладина быть другим? Далинар спросил: — Почему ты не сказал мне сразу? Это все, что он хотел узнать на самом деле. Каладин замер. Затылок прошиб холодный пот, и он сжал холодными пальцами копье. Вдохнул буресвет — не помогло. Вдруг появилась Сил — ее не было, но она внезапно оказалась рядом и взволнованно посмотрела на их лица. Каладин тихо сказал: — Я не знаю… Далинар покачал головой: — По крайней мере, ты не отрицаешь… Это хорошо. Хотя, я думаю, начни ты отрицать — я был бы счастлив, — он обошел его и подошел к окну. Сил присела на плечо Каладина. Она поняла, о чем речь. И поняла, что не могла ничего сказать. Не сейчас. — Я бы поверил тебе. Даже зная, что ты врешь, я бы поверил тебе. Каладин едва дышал. Он с трудом спросил: — Как вы узнали?.. — Каладин, душа моя, ты боишься меня, как огня, и шипишь на меня, чуть что. Я не понял, что происходит… Откуда эта стена между нами? Еще недавно мы были близки, будто бы знали друг друга сто лет, а тут внезапно — тебя больше нет со мной. Ты заставляешь себя приходить ко мне, но тут же запираешься. Я пытаюсь коснуться тебя, но ты реагируешь так, будто я пытаюсь взять тебя силой. Я не понимал, в чем провинился и что сделал не так… — Вы все делали так… — отозвался Каладин еле слышно. Далинар обернулся к нему, посмотрев. Он выглядел, как скала, казался спокойным и уверенным, и Каладин дрожал внутри от страха перед ним. — Видимо, все-таки недостаточно… — он покачал головой и снова отвернулся. Под его взглядом Каладин ощущал себя голым и пристыженным, выкинутым в таком виде на улицу посреди толпы, но без этого взгляда становилось еще хуже. — Дело не в вас. Клянусь, не в вас. Если мои слова хоть что-то все еще для вас значат. — Значат, — кивнул Далинар. — Вы еще не разочаровались во мне? Далинар немного помолчал, а потом признался: — Близок к этому. В Каладине все опустилось. Ему хотелось разреветься. Далинар снова повторил свой вопрос: — Почему ты не сказал сразу о том, что случилось? Как в первый раз. — Я не знаю… — Я это уже слышал. — Я боялся. — Чего? — Причинить вам боль. И что вы уйдете. Далинар покачал головой: — Ты хотел избежать этих двух путей, и в итоге сделал все, чтобы прийти к ним. Каладин широко раскрыл глаза и закачал головой. Его затошнило, и комната на миг пошатнулась перед ним. Он проговорил: — Нет… нет… Я так не хотел. — Я знаю, душа моя, я знаю, — вдруг ласково сказал Далинар и, повернувшись к нему, подошел ближе, надвигаясь, словно гора, укрывая своей тенью. Каладин в ужасе посмотрел в его глаза, и у Далинара болезненно потянуло в груди. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я наказываю тебя. Твоя боль для меня страшнее собственной. Я не хочу причинять тебе боли. — Тогда не бросай меня! — воскликнул Каладин. Он выронил копье и схватился обеими руками за ладонь Далинара и крепко сжал. — Я уже все понял, буря, теперь я по-настоящему понял! Мне никто не нужен, клянусь, я ни на кого больше не посмотрю и не захочу! Не бросай меня! Я все сделаю! Я могу быть, каким ты только захочешь! Что угодно! Далинар изумленно на него посмотрел. Сил казалась такой же испуганной, что и он сам. — Душа моя, я… — Пожалуйста, — взмолил он, продолжая сжимать его руку и сделав шаг ближе, заглядывая в его глаза своими. Такими большими, напуганными и блестящими страхом, тревогой и болью. — Все, как ты захочешь… Клянусь… Я буду делать все так, как ты захочешь. — Этого я никогда не хотел, — Далинар нахмурился и покачал головой. — Ты думаешь, что я наказываю тебя или что не могу снести того, что произошло, но это не так. — А что же тогда?.. — засипел Каладин, весь дрожа. Далинар посмотрел на него с сожалением и, наконец, накрыл его руки своей. Каладин ощутил кратковременное облегчение и, не выдержав, прильнул к нему. Стены больше не было — и теперь, Далинар знал, она разрушилась окончательно, а не на миг. Но было слишком поздно. — Посмотри на меня, светосердце мое, — попросил Далинар, и Каладин медленно поднял голову. Его глаза слезились и покраснели. — Неужели мне надо озвучить то, что мы оба знаем и так? — Что?.. Далинар покачал головой. — Что тебе нужен Моаш. Каладин широко раскрыл глаза и даже отшатнулась. Он закачал головой. — Нет! — Это единственная причина, по которой ты не рассказал мне. — Нет! — повысил голос Каладин. — Я не сделал этого, потому что боялся, что ты тут же меня бросишь! — Неужели ты так плохо меня знаешь? — изумился Далинар. — Я бы постарался понять в тот момент, и ты это знаешь. Каладин не отвечал. Что-то внутри него и вправду это знало. — Но тогда тебе бы пришлось полностью разорвать контакт с Моашем. Я бы встал на твою сторону, Каладин, не обвинив ни тебя, ни его. Я бы объяснил это все его страстной натурой, и твоей юностью, твоим желанием быть… желанным. Возможно, это было бы ложью, но очень хорошей ложью, которая устроила бы нас двоих. И она бы привела нас к решению, которого ты боялся и не хотел принять сам — полностью оттолкнуть Моаша. Ты не смог бы этого не сделать. Но ты не хотел. Что-то тянет тебя к этому мужчине — сильнее, чем ко мне. Ты хочешь, чтобы он был рядом. — Нет… это не так… Я… после этого я сказал ему, что это ошибка и я… поставил точку. — Это правда так? — аккуратно спросил Далинар. — Или ты снова оставил ему возможности для еще одного шага к тебе? Каладин в ужасе смотрел в его глаза. Моаш сказал: делай, что хочешь, и я не уйду. И Каладина это устраивало. — Оставил… — прошептал Каладин. Далинар кивнул, сложив руки за спиной: — Ты не сказал мне, потому что тебе нужен Моаш. — Но ты мне нужен больше! Далинар покачал головой. — К сожалению, нет. Я постараюсь не считать себя плохим человеком, который ошибался с тобой, но, возможно, во мне просто не было того, что есть в Моаше, того, чего бы ты хотел. У Каладина опустились плечи: — То есть… ты все вот так вот обернул? Якобы тебя не ранила эта измена, и вообще, ты мне готов ее простить, но для моего же блага ты бросаешь меня?! И толкаешь в его руки?! — Не совсем так, но в каком-то смысле… Думаю, да. — Бред! Это бред! — вскрикнул Каладин. Его трясло от страха и злости. И огонька надежды. — Если ты готов простить меня, то прости! И не прогоняй меня! Я могу сам выбрать, и я выбираю тебя! И я… не допущу больше ошибок. Не сделаю тебе больно. Клянусь. — Ты выбираешь меня, но я выбираю дать тебе свободу. Каладин снова отшатнулся. Сил сжалась. Ей вдруг стало холодно. — Ты… — Каладин заикнулся от злости, а после резко подошел к нему ближе и схватил за мундир. Далинар не пошевелился. — Ты! Не смей это выставлять таким образом! Не смей за меня выбирать! Ты либо не прощаешь меня и бросаешь, либо даешь мне право остаться! Но не выбирай за меня, не думай, что знаешь лучше! Далинар кивнул. — Что ж, тогда я не прощаю тебя за измену. — Ты врешь! — яростно закричал Каладин и тряхнул его. — Ты не злишься на меня за это! — Тогда я бросаю тебя сам, хорошо. Руки у Каладина ослабели. Далинар с горечью посмотрел, как по его щекам текли крупные капли. Он захотел убрать их, но одернул руку. — Не надо… — попросил Каладин севшим, дрожащим голосом. Он опустил руки. — Не бросай… Умоляю… Я могу стать на колени, я могу… — Каладин, — Далинар перехватил его, пока тот не исполнил свое обещание. — Ты обязательно сможешь меня понять. Потом. Не сейчас. — Не смогу… Далинар… пожалуйста, — он задрожал, соленые капли упали на его рубашку, и Далинар, не выдержав, обнял его, прижав к себе. Каладин спрятал лицо в его шею — его всего трясло. Он всхлипнул, хотя все еще сдерживал себя: — Пожалуйста… Дай мне еще один шанс… Прошу… Нам было хорошо вместе… И будет еще лучше… Не бросай меня… Не оставляй одного. — Ты не будешь один. И я тоже буду рядом — но не как мужчина. Ты всегда можешь ко мне обратиться, и я помогу, чем смогу. То, что это кончилось, вовсе не означает, что ты стал менее важен мне. Каладин не ответил — не смог. Его сотрясло в рыданиях, когда он осознал, что эти объятья — последние. Он крепче в него вжался, его затрясло, и звуки его рыданий ранили Далинара так, как не смогло ранить осознания поступка Каладина не так давно. Далинар крепче прижал его к себе, гладя по дрожащей спине, и с сожалением посмотрел на Сил. Ее лицо было искажено в страдании, и она обхватила себя руками. Далинар отвел от нее взгляд, уткнулся носом в волосы Каладина и прошептал: — Все хорошо, мой мальчик, все хорошо. И звук, который после этих слов издал Каладин, звук, полный боли, звук раненного животного, врезался Далинару прямо в его сердце, засел там глубокой занозой и еще очень долго будет отражаться внутри его тела.
