Хейзел

      — Уилл, ну чего ты там копошишься?!       Майк беспокойно стучит по коленке, ожидая, когда же его друг наконец выйдет из ванны и они отправятся на встречу с остальными. Майк может и ждёт Уилла, а вот сеанс точно не будет. Остаётся надеяться, что Партия уже купила билеты и, главное, что они были на хорошие места.       Стук пальцев по кости почти сливается с окружающей атмосферой, Майку отчего-то жутко неловко сидеть на чужой кровати. Может, в детстве они и были достаточно близки и откровенны, чтобы ночевать вместе, но времена поменялись. А главное, поменялся Майк, до ужаса боявшийся остаться в двусмысленной обстановке с другом наедине.       Однако, несмотря на всю неловкость от нахождения на личной территории Байерса, новая комната Уилла приятно согревает, кажется такой родной. Парень смог пронести через годы и смены локаций своё внутреннее я.       Всё было как прежде, но в то же время иначе, взрослее.       Стереосистема с большим количеством кассет, одна из которых точно содержала записанную подборку Джонатана, которой Уилл хвастался, старые комиксы, зачитанные до дыр, но Майк и сам хранил свои, с трепетом проходясь по ним пальцами в минуты уязвимых мыслей. И даже кисточки всё ещё лежат на подоконнике, как печальное напоминание, что Уилл больше не может рисовать.       А ведь его последней картиной был тот самый подарок Майку. Они не говорили об этом, но Майк уверен, что Эл никаким образом не участвовала в её создании. Это было очевидно. И было очевидно, что давно пора поговорить об этом с самим Уиллом. Но Майк упрямо молчал. То ли обиженный на то, что Уилл солгал ему (а он никогда прежде этого не делал), то ли он боялся узнать, что ошибался. И Эл действительно…       С Эл он тоже об этом не говорил. Майк, в принципе, старательно избегал с ней поднятия тем их былых отношений. После расставания с ней определённо стало проще. Жить, общаться, дышать. Но на душе всё ещё скребли кошки от осознания, что Эл была не просто пройденным этапом, а главным обманом всей его жизни.       Майк не может осознать, в какой момент он оказывается возле кисточек, бездумно крутя их между пальцев. Их существование в этой комнате, на этом подоконнике приятно кутает сердце. Уилл не выкинул и не спрятал, Уилл жаждал снова рисовать, хотя и просто отмахивался, стоило только поднять эту тему.       Майк знает, душа Уилла изнывала, а разум не прекращал лелеять надежду, что когда-нибудь снова сможет передавать глубину как пространства, так и своих чувств, только немного по-новому. Он верит, что Уилл найдёт способ, как нашёл способ выжить. Как нашёл способ спасти всех.       Зов Уилла буквально выдёргивает Майка из озера своих мыслей. Мокрого и немного потерянного. Голос друга тихий, но Майк уже давно настроился на его волну, и поэтому, стоит услышать своё имя из чужих уст, как он стремительно шагает в соседнюю комнату.       Уилл сидит на бортике ванны, потупив взгляд и крутя в руках баночку с какой-то жидкостью. Отчего-то тот кажется взволнованным.       — Всё в порядке?       Эта фраза уже стала дежурной. Можно было говорить её вместо приветствий, и ни у кого бы вопросов не возникло.       Правда, хотелось бы уже пройти этот этап и больше не нуждаться в подобных уточнениях. Хотелось уже, чтобы всё было, действительно, в порядке.       — Почти, — Уилл неловко улыбается, не поднимая головы. — Мне нужно больше времени, чем я думал. Я столько раз делал это, но, видимо, я слишком взбудоражен Бэтменом, — взгляд из-под чёлки и совершенно очаровательный вид неловкости. — Совсем не могу совладать со своими руками, — лёгкий кивок в сторону многострадального бутылька, который сжимали слегка подрагивающие пальцы.       Майк бездумно перехватывает бутылёк, будто это микродвижение друга было призывом к действию, и начинает таращиться на него в недоумении.       И зачем он ему? Возможно, Уилл хочет задаться тем же вопросом.       Увидев полное непонимание на лице Майка, Уилл качает головой:       — Лучше пойди без меня и, как только я всё закончу, пулей домчусь до вас.       Майк хмурится. О чём вообще тот говорит? Как Майк может оставить его и уйти? Уйти без Уилла? Выйти из этой маленькой комнаты, ставшей его тюрьмой, как только он вошёл. Ставшей его тюрьмой наедине с Уиллом.       Майк так сосредоточен в своей панике, что совершенно не замечает одной очень важной детали, которая как ток пронзает его тело, стоит ему только обратить внимание.       Как он не заметил этого сразу? Не заметил ни повязки, ни шарика с ореховым пятном. Их просто-напросто нет.       У Майка перехватывает дыхание, а Уилл, как только видит взгляд друга на своём лице, отпускает голову ниже. Майк может поклясться, что слышал невысказанное «прости». Правда, Уилл молчал, но слишком громко думал.       Прежде чем Майк мог познакомиться хоть с одной мыслью, его пальцы касаются щёк Уилла, приподнимая лицо. Уилл избегает зрительного контакта, и удивительно, но при неравных условиях, у него даже получается.       — Я, — Майк хрипит и нехотя отлепляет свои пальцы, которые словно щупальца приклеились к чужой коже. Вот о чём он говорил. Вот чего он так боялся.       Что сказать — не находится, он как заворожённый наблюдает за впадинкой пустой глазницы закрытого века.       Он видел Уилла с одним глазом лишь трижды: когда Уилл лишил себя его, чтобы вставить око Векны; когда изнанка была навсегда запечатана, а око Векны осыпалось пеплом прям там, внутри. И сейчас.       Но сейчас не было безумного количества крови, не было чёрной золы. Сейчас был Уилл, теряющийся в своей незащищённости перед Майком. И был Майк, теряющийся в своих чувствах от увиденного.       Это было их единением. Их секретом на двоих. И Майк готов убить любого, кто ещё мог увидеть Уилла таким. Таким открытым.       — Майк…       У того словно воздух выбивают из лёгких. Слишком долго молчал.       Уилл начинает копошиться и тянется за повязкой, лежащей рядом. Майк не просто не хочет знакомиться со своими мыслями прежде, чем что-то делать, — он даже на порог их не пускает.       — Я помогу. — Майку трудно дышать, то ли от внезапно сократившегося расстояния, то ли от руки Уилла, перехваченной собственной ладонью. То ли от близости с самым сокровенным. Уилл прикрывает глаза, закрывая обзор на пустоту.       — Не нужно. — Уилл медленно высвобождается из захвата и приоткрывает одно веко. — Я не хочу, чтобы ты видел… меня таким.       Майку очень страшно оставаться с Уиллом наедине. До трясущихся коленей, до танцующих чёртиков на краю сознания, до учащённого дыхания и сбившегося пульса. Ему нельзя оставаться с Уиллом ни на секунду дольше, ни на сантиметр ближе. С тех пор, как он понял, что всю свою жизнь любил своего лучшего друга. С тех пор, как единственным его желанием было поцеловать своего лучшего друга. С тех пор, как…       — Мы пойдём в кино только вместе или не пойдём вовсе. Поэтому чем дольше ты сопротивляешься, тем больше шансов, что мы всё пропустим.       Всё же у Майка есть толика самообладания. Всё же Майк не совсем законченный извращенец, которого завораживало отсутствие глаза у его лучшего друга.       Очёрт.       Мимолётное. Совсем крошечное мгновение, когда Уилл моргает по инерции двумя глазами.       Интересно, какого это целовать эту пустоту? А Уилл почувствует это? И как именно он почувствует.       Майку хочется умыться. Не только ладони и лицо, но и ему всему просто-напросто помыться, очистить разум и тело от абсолютно неуместных желаний.       — Майк, я правда не хочу, чтобы ты смотрел, — голос почти беспомощный, почти несуществующий, исчезающий где-то там далеко. Майку стоит чуть больше озаботиться переживаниями друга, нежели своим учащённым пульсом, а вернее, его причиной.       — Что? Почему?       Судорожный вздох.       — Потому что это уродство.       И вот оно. Как снежный ком, накапливающийся несколько месяцев. Ком неуверенности в себе и избегания зеркальных поверхностей.       — О чём ты? — В голове Майка самое настоящее спартанское побоище: мысли с остервенением вгрызаются друг другу в глотки, вероятно, борясь за право быть озвученной Уиллу. Нужно захватить хотя бы одну адекватную, пока она не потонула в луже собственной крови, ту, что поможет объяснить, но не выдаст с потрохами все чувства и извращения. — Это совсем не уродство. Это твоя невероятная особенность.       Под конец голос Майка предательски уходит в поглощающий нежностью тон. Будь его воля, он бы всегда говорил с ним именно так.       Но Уилл, по всей видимости, пропускает это мимо ушей. Не отрываясь от лицезрения небольшого коврика на полу, хмыкает своим мыслям: у него они не устроили геноцид друг друга, скорее всего, наоборот, расплодились в своих самых грязных проявлениях неуверенности и страха. Если бы только Уилл мог заметить, каким неприкрытым взглядом смотрел на него Майк. С одной стороны, и хорошо, что не обращает внимания, потому что Майк ни в жизнь не смог бы оправдаться. А с другой… Этот стальной пронизанный ядом к себе звук так и считывается: "правда, что ли?"       — Хей. Друзья не врут, помнишь?       Майк хочет исключить из своего лексикона это слово. Но лишь аккуратно присаживается на корточки перед Уиллом и вглядывается в лицо за опущенной чёлкой. Не спугнуть бы, не дотронуться бы, не наговорить лишнего бы…       — Ты же как Змей Плисскен, только ещё круче, — глупостей в жизни ему уже хватает. — Потому что ты Уилл Байерс. Чародей, победивший Векну. Мой… наш супергерой.       Или всё же жизнь Майка вся состоит из глупостей. И если каждая такая глупость будет вызывать мурашки по коже, сдавливать сердце и расползаться по телу теплом, Майк готов быть самым глупым человеком на планете и совершать такие лёгкие глупости ежесекундно.       Поэтому он поддерживающе сжимает ладонь друга и чуть ли не задыхается, когда тот поднимает на него взгляд.       — Но, Майк, — вдох. Уилл слишком в себе, чтобы отдавать отчёт действиям парня напротив, он слишком много думает, чтобы просто отпустить это и просто посмотреть. Посмотреть и увидеть, после чего никаких вопросов не останется. Майк уверен, что любой, кто сейчас взглянул бы на него, понял. Всё и даже больше. Майк чувствовал себя самым очевидным и глупым человеком на земле. А ещё самым мимолётно-счастливым. — Тебе придётся не только смотреть, но и касаться.       Судорожный выдох. Чей?       Да если бы Уилл только знал, как Майку хочется не только смотреть, о, и касаться. Касаться этих волос, зарываясь пятернёй, касаться этих ушей, прикусывая мочку уха, касаться этих губ, сжимая, подавляя и углубляя. Касаться этой пустоты. Майку ещё было слишком страшно представлять, как именно. Но он чертовски этого хочет.       — Просто говори, что делать, — голос хрипит, с потрохами выдавая настроение владельца. И, боже, Уилл действительно слишком сосредоточен на своём беспокойстве или делает вид, что не замечает эту странную реакцию? Этого странного Майка?       Как же было бы просто, если бы Уилл тоже любил Майка.       Майк грезил об этом. Грезил обо всём, что было связано с Уиллом, но это была самая горячая его мечта. Услышать, что Майк делал его особенным, потому что вызывал в нём трепетное и чистое. И Майку казалось, он имел это, имел шанс делать Уилла особенно счастливым, ведь если Уилл любил Майка, то это было взаимно. Но Уилл Майка не любил. Одного того, что Уилл мог любить мужчин, не было достаточным, чтобы сорваться с тормозов и накинуться на друга со своими чувствами.       Однако, может не стоило так категорично. Шансы ведь всё ещё были?       Майку казалось, что вот прямо сейчас он медленно и верно подходил к точке невозврата.       Гнусно, но Майку нужно было всего лишь позаботиться о нуждающемся друге, а он почти стопроцентно думает о том, что не сможет сдержаться и сделает что-то.       Что-то самое глупое за его жизнь. А может, то, что давно пора было сделать, а не бояться до побелевших костяшек оставаться с Уиллом наедине. Ведь то, что Уилл так до сих пор не сделал широкого шага к нему, ничего не значило? Не перечеркивало все те моменты, когда Майк был готов прыгать в пропасть с головой, но из последних сил сдерживался и совершал ещё большие неприятные глупости, раз за разом повторяя набившее оскомину: мы лучшие друзья.       Лучшие друзья не мечтают услышать слов о любви, не мечтают о поцелуе. Лучшие друзья, в конце концов, не кончают с именем другого на устах.       Вот чёрт. Даже если чувства Майка окажутся взаимными, то как объяснить его извращённую реакцию?       — Хорошо, — тихое-тихое. — Тебе нужно просто прочистить мне веко, а потом вставить… его.       Просто, да?       Да нихера это не было простым. Майку было легче сделать шаг со скалы, подставиться под демогоргона, отрубить себе руку. Но никак не это. От мыслей, что ему придётся дотронуться до протеза с этой обворожительной ореховой радужкой, скручивало узлы в животе.       Майку нужно срочно лечить голову путём лоботомии, ничего более помочь уже не могло.       — Хорошо.       — Хорошо.       — Итак, — Майк сглатывает, вертя бутылёк в руках. — Что я должен с ним делать?       «Борная кислота», — гласит этикетка, и парень понимает, что он действительно сейчас сделает это — дотронется до Уилла там, дотронется до него, дотронется до его сокровенной тайны. Иисус.       — Уже ничего.       Или не дотронется. Может, эмоции Майка были слишком очевидными, и Уиллу стало неприятно от одной только мысли, что друг прикоснётся к нему?       Кажется, Майк слишком нервничает.       — Ты будто сильнее меня нервничаешь, — Уилл неловко стучит пальцем по руке Майка, привлекая внимание. — Ты всё ещё не обязан, если не хочешь.       — Обязан, — ну вот что он несёт? — То есть, хочу.       Кажется, завтра конец света, и единственный шанс выжить — это продезинфицировать глазницу Уилла. Иначе зачем ещё Майку так сильно цепляться за это, как за спасение своей жизни, — неясно.       Рука Уилла тянется за бутыльком, но останавливается на мгновение и меняет свои планы. Держаться за руки с Уиллом, даже если между вами холод стекла, ощущается самой правильной вещью на планете. Будь сейчас у Майка меньше самоконтроля, то он бы выкинул тот предмет, что так сильно мешает ощутить всё тепло чужого тела. А возможно, он просто не успевает сделать это: борная кислота в итоге оказывается у Уилла, и он откладывает её в строну.       — Я уже всё развёл.       — А, — самое связное и безопасное, что может выдать сейчас Майк.       — Я уже промыл, осталось только…       Кожей можно ощутить всю нервозность Уилла. Тот тщательно подбирает слова и очень тихо дышит, вдыхая воздух через нос короткими затяжками, словно в кредит. И, несмотря на всё это, доверяет. У Майка бабочки переселяются, заполняют его изнутри. В голове слышен лишь шорох крыльев вперемешку с тихими объяснениями Уилла.       Значит, он должен залезть прямо туда?       Коснуться.       — Почему ты улыбаешься? — Уилл хмурится и, кажется, впервые за последние десять минут действительно обращает внимание на друга.       — Просто рад помочь, — как ни старается, а улыбка никак не сходит, хотя уже пора. Уилл очнулся, и осталось совсем немного, прежде чем он будет задаваться ещё большим количеством вопросов, в частности об адекватности Уиллера.       Если бы только кто-то знал, каких усилий стоит надеть на себя маску «обеспокоенной спокойности», Майка бы наградили ещё одной наградой, более весомой.       Может, поцелуем?       Крутит головой, вытряхивая всех бабочек. Нельзя было отпускать Партию вперёд, неизвестно, насколько бы они сдерживали порывы Майка, но у него хотя бы был шанс.       — Я аккуратно.       — Угу, — Уилл ещё раз безмолвно задает вопрос с очевидным ответом и, делая глубокий вздох, раскрывает бездну, помогая Майку и оттягивая подрагивающими пальцами кожу.       Стоило бы озаботиться этой взбудораженностью Бэтменом, потому что, очевидно, причина была в очередном эпизоде Уилла, но Майк слишком занят тем, чтобы не умереть на месте.       Рука с марлевым тампоном останавливается у границы «привычности». Это как шаг в пропасть, буквально. Нужно перевести дух, или испустить. Майк на первое не надеется.       — Что ж, Змей Байерс, приготовьтесь получить самую квалифицированную помощь и направиться на просмотр кино из среднего ряда.       А если Майк не налажает и сделает всё хорошо, он же может набиться в «помощники» на постоянной основе? Желательно навсегда.       Первое прикосновение словно скручивает пальцы, они напрягаются с такой силой, что кажется, разорвутся в костяшках. Как бы завораживающе, ново и интимно не ощущалось всё происходящее, страх навредить Уиллу берёт верх над всем. Поэтому Майк почти не касается, просто просовывает тампон внутрь и останавливается. Пальцы каменеют.       — Двигайся?       Майк вспыхивает. Все эти словечки кажутся ему слишком двусмысленными. Понятное дело, уже очевидно, что Майк тот ещё извращенец. Но сам Уилл не понимает, как всё это звучит?       Он же тоже пубертатный подросток, он же тоже гей. И он, конечно же, представлял разные сценарии в голове? Желательно с Майком.       Или Уилл не был озабоченным восемнадцатилетним пубертатником, думающим о таких вещах в такой неподобающей ситуации.       Или всё же был. У Майка перехватывает дыхание, когда он замечает жар, опаливший щёки Уилла.       Майк с осторожностью проводит внутри стенок, стараясь как можно меньше давить. Всё там внутри кажется таким хрупким и нежным. Майк расстреляет себя за любое мимолетное движение, которое причинит боль. Без суда и следствия.       — Так?       — Угу.       Щёки Уилла распаляются ещё больше. От напряжения, страха или близости. Но Майк физически ощущает этот жар под рукой. Вторая рука безвольно болтается, страшась осмелеть и сделать самое анатомически верное в этой ситуации. И совершенно неправильное в рамках их дружбы.       Вздох слетает с губ Уилла, как только пальцы припадают к «здоровой» стороне лица. Для удобства.       Майк старается не отвлекаться, лишний раз не двигаться и не обращать внимания, какой нежной ощущается кожа.       Он вынимает марлю наружу и со знанием дела осматривает её.       — Закончил?       — Нет.       Майк игнорирует вообще всё. Его вторая рука всё ещё на щеке Уилла, и в это мгновение передышки он позволяет ей дёрнуться и ощутить мягкость волос.       У Майка кружится голова. Хочется бросить всё, включая шаткое самообладание, и пройтись дальше по лицу, заправляя короткие волоски за ухо, провести пальцами по выраженным скулам и надавить пальцем на губы. Губы, которые так сильно сводят его с ума не первый год. Губы, на которые отвлекался практически во всех самых неподходящих ситуациях.       И как только его не поймали? И как Уилл только этого не видел сейчас? Майк особо не скрывался, пялился на губы и представлял, как подушечкам пальцев на замену приходят губы его самого.       Да, это всё было в его фантазиях. Но Майк не мог поверить, что Уилл не замечал этого. Даже слепой заметил бы. А Уилл был лишь наполовину.       Слепым. А ещё немым с недавних пор. Они сидели так добрых две минуты, и за всё это время Уилл не сказал ни слова. Не спросил, всё ли нормально с Майком, почему он, чёрт возьми, себя так ведёт.       Боится Майк, что не стал бы даже пытаться в оправдания.       Майк ещё раз окунает марлю в разведённый в чашке раствор и чуть выжимает её. В первую очередь он тут помогает Уиллу с его проблемой, а потом уже сходит с ума.       С последним он справлялся просто отлично.       Он снова погружается внутрь бездны и использует большой палец, чтобы стереть излишек жидкости, линиями заструившейся по нижнему веку. Хочется избавиться от неё другим способом.       — Это правда не вызывает омерзение?       О, лучше бы Уилл продолжал играть в молчанку.       — Это не, — делает акцент на частице, — может вызывать его.       От основного дела Майк не отвлекается, но чуть замедляется, обращая внимание на побелевший замок рук.       — Я и не только я, — да, точно, Майк, помимо тебя с Уиллом в этом мире есть ещё люди, представляешь? — Говорили тебе, что это даже кажется стильным — повязка на глазу и этот акриловый глаз. А уж как круто, особенно если знать, что ты таким способом спас мир.       — Я был там не один, — Уилл натянут как струна, но всё же слегка улыбается. И рука Майка дёргается вновь, её тянет магнитом к губам Уилла, не иначе.       — Да-да, мы все там были и все спасали, но без вас двоих с Эл миру бы пришёл конец.       — Ага, — Уилл чуть выпрямляется, расправляя затекшие позвонки, и делает вдох, который Майк чувствует бессознательно двинувшемся пальцем. — Только вот об этом знает ограниченный круг людей, которые даже и без этого, возможно, могли бы оценить.       Майку определённо не нравится это «возможно», но он молчит. Притаившись, словно хищник в кустах, почуявший добычу, — открытость. Уилл хотел сказать то, о чём потом явно собирался пожалеть. Но Майк впитает это всё и не даст ни капли сомнений задержаться в его голове. Жаль только, что в голове Майка, в побоище, осталась почти единственная мысль, и, не трудно догадаться, она была безумной.       — Для всех остальных я теперь не просто мальчик-зомби, а пират-зомби.       Ооо.       Сердце неприятно щемит, Майк стремится сказать что-то, а ещё лучше взять какое-нибудь оружие, оставшееся после войны с Изнанкой, и поубивать всех, кто мог даже косо посмотреть на Уилла. И Эл с собой взять — та тоже церемониться не будет.       — Все и так избегают меня, особенно когда я снимаю повязку. Думаю, ко мне больше никто не подойдёт познакомиться.       И это совсем иное «Ооо».       Майк до этого времени был единственным, кто подошёл к Уиллу познакомиться (и это всё ещё было его лучшим днём в жизни). Майк был не единственным, но одним из тех, кто «и без этого» мог оценить отсутствие глаза Уилла по достоинству.       Но, очевидно, Уиллу было этого мало. И Майк, скрепя сердцем, понимал, что Уилл заслуживал всего трепетного внимания мира.       Уилл хотел не просто дружить с кем-то. Уилл был на самом деле обычным подростком, который хотел любви, поцелуев и близости. Майк был готов дать всё в десятикратном размере. Но было ли нужно это Уиллу?       Палец предательски дёргается, и Майк замирает, осознавая, где именно тот лежит. Отбирает руки от лица полностью, чтобы не соблазниться отвлечённостью вновь.       Голова всё ещё кружится. И теперь точно нужно что-то сказать. Но всё же в голове осталась лишь одна, крайне неприемлемая мысль, на которую в следующее мгновение опускается валун боли. Подарок от изнывающего не в тему сердца.       Уилл на него не смотрит, маринуется в тишине и прикрывает оба глаза. Майк же позволяет себе, кажется, впервые так долго и пристально смотреть на друга.       Его очаровательные родинки, вызывающие желание прикоснуться к ним и физически провести тропинки между друг другом, образовывая совершенно новые неизведанные созвездия. Его рельеф носа, на который просто хочется бесконечно молиться и сразу же придаться греху, прикасаясь к нему губами и чуть кусая, пробуя на вкус красоту. Его густые ресницы — зарыться бы туда собственным носом и ощутить щекотку — которые закрывали невероятно пленительные глаза. Глаз и бездну.       Его залёгшая морщинка меж бровями, показывающаяся ровно в тот момент, когда Майк, не отдавая себе отчёта вновь прикасается к щеке парня напротив.       Уилл распахивает глаза, смотрит на Майка, который неосознанно придвигается ещё ближе и закусывает губу.       — Ты правда очень красивый. — Майк так сильно тонет в своей любви, пусть и безответной, пусть и безнадёжной, но такой глубокой. Майк уверен, на первое время Уиллу её хватит сполна.       Уилл жмурится и качает головой. Будь его воля, он бы хотел распасться на пепел так же, как Око Векны.       — Уилл, посмотри на меня. — Майк тянется, тянется, тянется, как к солнцу, как к источнику. Как к Уиллу Байерсу. — Посмотри на меня, Уилл.       Он сопротивляется, сопротивляется как может, и это видно по его сжатым к шее плечам, искусанным губам и зажмуренным глазам. Он сопротивляется как может, но стоит Майку дотронуться до его скулы пальцами, пробежаться по территории щеки, на секунду касаясь носа, очерчивая его. Стоит Майку дотронуться до его пустоты, скрытой за веком одними только подушечками пальцев, как Уилл распахивает глаза, падая в личную бездну напротив.       Майк уже не отдаёт отчёта ни своим словам, ни своим действиям. Он уже знал, что совершит что-то.       — Ты самый красивый человек на земле, — и не дает опомниться, чуть вытягивается и прикасается своими губами прямо туда, где комок чувств и нервов натянут до предела.       С губ Уилла срывается судорожный вздох, и в следующую секунду он вцепляется в загривок Майка, удерживая того. От нового чего-то или от отдаления.       — Майк. — Оно почти беззвучное, но достаточно осязаемое, такое же как рука Уилла на собственной шее. Майк плывёт от всего этого. Пусть потом окажется, что он всё неправильно понял, пусть потом будет болезненно щемить и умирать сердце. Пусть. Потом.       А сейчас.       Он снова целует глазницу и с придыханием повторяет:       — Самый красивый.       Рука на загривке дёргается и, прежде чем тепло чужого тела отодвинется от него, Майк целует ещё раз, но чуть ниже, оставляет влажное дыхание на скуле и задерживается прямо на губах, честно и стойко выжидая пару секунд, прежде чем поцеловать. По-настоящему.       Уилл совсем растерян и, возможно, немножечко напуган. Но он неумело отвечает на поцелуй и задыхается.       Майку чуть ли не клешнями приходится себя оттаскивать от Уилла. Всё же умереть, задохнувшись, после того, как победил Векну, — совсем уже ненормально.       — Майк…       Губы Уилла дрожат, а пальцы на шее не слушаются, то хватаются за волосы, тянут, путаются, то сползают ниже по спине.       — Майк, — что же он наделал? Уилл забыл все слова, кроме его имени.       Замечательно.       — Ты самый смелый, самый сильный. — Тормоза? Мысли на подумать? Это точно не для него. — Ты такой чувственный, такой нежный, такой искренний. — Вероятно, Майк сам сейчас задохнется от нового поцелуя по лицу и от нового дозволения говорить такое Уиллу. Боже, Уилл же всё слышит. — Ты самый невероятный, самый талантливый, самый лучший. — Майка не просто несёт, его уже давно и бесповоротно унесло в путешествие по лицу Уилла. Он притормаживает на живом прикрытом глазу и оставляет самый долгий поцелуй из всего миллиона. — Самый красивый.       Глаз распахивается, и Майк тонет. Тонет в этом ореховом цвете, в этих бликах и в этой теплоте.       — Майк…       Он и не предполагал услышать что-то новое.       — Я люблю тебя.       А даже если бы и предполагал, то вряд ли был готов услышать это наяву.       Он же наяву? Он не спит? Это не очередная иллюзия Векны?       А даже если она, в этот раз Майк совершенно не хочет её покидать.       Он целует Уилла со всеми накрывшими его чувствами, он хочет передать всё то, что он сейчас ощущает, и насколько он сам—       — Я люблю тебя, — Майк улыбается в поцелуй, плачет и зацеловывает чужую дорожку слёз. Обезумевши, думает, что это следы любви.       Уилл тянется к Майку и сползает с бортика ванны, отчего оба стонут от закаменевших конечностей.       — Так лучше, — теперь Майку ничего не мешает обвить руки вокруг талии Уилла и притянуть его близко, насколько можно, так, чтобы в следующее мгновение можно было слиться с ним в одно целое. Буквально слипнуться, стать единым организмом и остаться в этой ванне навсегда.       Баночка с глазом предусмотрительно ставится куда-то в раковину. Уилл, может, и на седьмом небе от счастья, но терять наилучший из существующих протезов явно не хочется.       — Теперь мы точно опоздаем, — шепчет между делом Уилл.       — Теперь мы точно не пойдём, — забирается руками под футболку Майк.       Да пусть Бэтмен самолично придёт на порог дома, пусть вернутся демогоргоны из Изнанки, пусть он сейчас заметит, что кафель стал другого цвета. Ничего, ничего на свете не сможет оторвать Майка Уиллера от Уилла Байерса.       Если это всё камазоц, то Майк снимает шляпу перед Генри и даже благодарит его.       Губы Уилла терпкие на вкус, Майк готов переподать заявление в колледж на сомелье. Есть же такое направление?       А ещё сам Уилл очень отзывчивый. Целомудренный поцелуй, с которого они оба начали, давно растерял свою невинность, превратившись в ураган запертых на многие годы чувств, которым наконец дали свободу, и они сносят всё на своём пути.       Уилл жмётся к Майку, практически не отдавая себе отчёта. Грудь к груди, губы к губам. Майк не сдерживает стона, который слетает с его уст, стоит Уиллу прикусить кожу на его шее.       Возможно, Уилл всё же представлял все эти сцены.       И, Иисус, всё же эти сцены были с Майком.       Руки полноценно не слушаются, неуклюже мельтешат по разгорячённой спине в поисках своего места. На самом деле, «своё место» намечено очень давно, но даже мысли о том, чтобы действительно сделать это, выбивают воздух из легких.       Однако в следующее мгновение Уилл приподнимается, чтобы устроиться поудобнее, и руки Майка, не ожидавшие такого предательства, оказываются ровно на том самом месте. И тормоза окончательно срывает, потому что Майк мёртвой хваткой сжимает ягодицы, отчего оба стонут.       — Майк, — Уилл снова как заведённый повторяет его имя, но на это раз сам выступает в роли киссер боя, выцеловывая только ему известные маршруты по телу Майка, пока тот ошалевши сминает его задницу.       Майк даже не против, если окажется, что таким способом Уилл прорывает туннели внутри его тела. О большем и желать не смеет.       В какой-то момент Майк всё же срывается и слегка ударяет по ягодице, тут же хватаясь за неё. Глаза распахиваются от собственной смелости, и в следующую минуту Майк кусает Уилла за ключицу, подавляя слишком откровенный стон от трения.       Чёрт. Майк чувствует Уилла. Чувствует там, где не чувствовал ничего никогда, кроме своей руки. И чувствует то, что так желал тронуть в своих фантазиях.       В жизни он оказывается менее уверенным в своих действиях. Но это так же длится не долго, так же, как и с задницей Уилла, стоит тому вновь потереться своим пахом об его, как у Майка сносит крышу окончательно.       Чужая плоть пульсирует под кожей, Майк чувствует это даже сквозь ткань штанов.       Майк не спрашивает разрешения, обезумевший в своих движениях, и раскрасневшийся Уилл уже говорит больше слов.       — Майк, — Уилл цепляется за его плечи, не в силах вынести ощущения чужой ладони, юрко залезшей под штаны и сжавшей член.       Иисус, Майк сейчас действительно держит его в своей хватке?       Майк мало знает, что должен делать. О таком не пишут в учебниках, не рассказывают на улице и не снимают фильмов. А с Эл они только и делали, что просто целовались. Поэтому Майк умел разве что целоваться. Наверное.       Но Майк знал, как сделать приятно себе, а если они с Уиллом в этом плане ничем не отличались…       Свистящий выдох как награда его действиям. Майк ещё раз медленно проводит вверх-вниз по длине и закусывает губу. Уилл, раскрасневшийся, с запрокинутой головой и всё ещё цепляющийся за его спину. Майк готов сожрать его с потрохами, и справиться с этим желанием всё труднее.       Майк кусает за подбородок и вцепляется в так вовремя нашедшие его губы, срываясь сразу в бешеный ритм, выбивая из Уилла весь воздух и, Майк надеется, дурь в виде комплексов.       — Ты самый сексуальный парень на земле, — Майк не знает, что приносит отклика больше, сказанные слова или кулак, прокрутившийся по кругу.       — Блять, Майк.       Ооо.       Уилл отрывается от Майка, буквально отлепляет его от себя. Майк бездумно тянется обратно, но Уилл всё так же удерживает его на месте. Майк же говорил, что Уилл сильный?       — Ты… тебе… тоже нужно, — Уилл сжирает в своём сбившемся дыхании почти все слова, но Майк и так его понимает. Сложно не понять, когда Уилл смотрит конкретно туда.       Наверное, Майк тоже может получить это?       Он кивает и наконец прилипает обратно к Уиллу, его губам, буквально терзая их в наказание за длительную паузу.       Ненадолго, потому что в какой-то момент он слышит свою ширинку и чувствует руку Уилла.       — Блять, Уилл.       Голова взрывается фейерверками прям там, где было побоище, мёртвые бабочки и булыжник, который за это время осыпался сажей и исчез.       Майку очень стыдно, но он готов кончить только от этого. От руки Уилла на своём члене, от того, как он сам начинает бесстыдно толкаться в образованное кольцо. И от того, что под его руками Уилл тоже сходит с ума.       Майку очень стыдно. Но это, правда, очень много для него. Он кончает всего через полминуты после прикосновения Уилла чуть ли не со слезами на глазах. Или всё же не «чуть».       Уилл кусает его за плечо, царапает сквозь футболку спину и, не в силах выдержать всего происходящего, кончает в сжавшую его член руку. Остервенело обнимает, ловит губы Майка и целует так, как ещё ни разу не целовал.       — Я тебя люблю Я тебя так люблю. Я всегда любил тебя, — он из последних сил жмётся к Майку и в следующее мгновение заваливается на того. Майк с глухим стуком ударяется головой о дверь, но, кажется, даже не замечает этого. Обнимает в ответ, насколько может.       Грязные, липкие и счастливые.       — Мы всё же сошли с ума вместе.       Уилл заходится в плаче, и Майк сам не сдерживается и целует его, размазывая свои и Уилла слёзы между ними.       Позже Майк, чистый и вымытый, заканчивает с обработкой глазницы и заворожённо смотрит, как акриловый глаз оказывается внутри под действием проворных пальцев Уилла.       Целует законного жителя бездны через веко и заходится в рассказе о том, как сильно он хотел поцеловать Уилла всё это время. Все лет шесть.       И целует. Делая Уилла одним только этим действием особенно счастливым, ведь Уилл любил Майка, и это было взаимно.