Получите и распишитесь

Солнечный луч острым углом режет прямо по глазам, вынуждая жмуриться до покалывания в висках. Арсений глухо стонет и грузно выдыхает — только этого не хватало. Там в черепной коробке боль настолько перманентная, что впору грешить на неадекватно яркое мартовское солнце: начало нового проекта выпило из него все существующие соки еще в конце прошлой недели; машина сломалась настолько внезапно и настолько не вовремя, обеспечивая лишние покатушки на метро; начальство свыше требовало срочный кадровый перерасчет, да и таким тоном, будто первым на вылет была именно арсеньевская персона, а неотгуляный февральский отпуск назойливой мухой жужжал в солнечном сплетении, лишь усиливая бурлящее напряжение и раздражение. Приходится проморгаться и торопливо запахнуть пальто, небрежно накинутое впопыхах. Пальцы машинально тянутся к волосам, заправляя рассыпавшиеся пряди обратно за уши. Плечи едва заметно потряхивает, грудь вздымается чаще необходимого, хмурая складка вылезает между бровей сама по себе. Беглый взгляд за спину и такой же беглый шаг в сторону метро. Вот бы его суетные действия остались незамеченными или, хотя бы, проигнорированными, ибо следующий арсеньевский приезд сюда закончится убийством. И еще непонятно чьим — самого Арсения или многоуважаемого Антона Андреевича Шастуна. Кто был не только вишней на торте всех недавних мимических морщин, кривого ротового оскала, закатанных глаз и головной боли, а еще и глубокой заинтересованности. Как совмещать несовмещаемое Арсений пытался понять последние пару месяцев, — пытался впихнуть невпихуемое, если честно, — но очень умело оставался профессиональным профессионалом, держал выражение лица под контролем и почти что не подавал виду в своих истинных мотивов. За исключением одного. Любой другой человек здравомыслящий давно бы плюнул наглости и надменности в лицо, махнул рукой и, громко хлопнув дверью, удалился на все четыре стороны. Но не Арсений. Арсений упрямый и настойчивый, ответственный руководитель своих подчиненных, до нежного любящий свою работу и безбожно упавший в чужие светлые глаза и пушистые кудри. Хотя при первом их знакомстве у Антона Андреевича не было кудрей. Там было что-то чересчур короткостриженное и осветленное в неестественной белизны блонд, который маячил перед глазами Арсения с методичностью метронома все три дня конференции, где собрались руководители дочерних компаний их изначально огромного предприятия. Ничего примечательного тогда не произошло, Арсений посещал подобные съезды каждые полгода уже на протяжении четырех лет: пару совещаний, тройка заседаний, несколько лекций о повышении квалификации, заключительный банкет и дальнейшие напутствия. Старые приятели были рады новой встрече и возможности почесать языками в неформальной обстановке, а новые — с энтузиазмом хватались за полезные знакомства и зажигали всех своими горящими глазами. У Антона Андреевича глаза не просто горели, они полыхали, невольно подпитывая вполне рутинные рабочие арсеньевские чувства чем-то вроде воодушевления и вдохновения. Он существовал на периферии подозрительно много, часто пересекался с Арсением взглядами, неизменно влезал в разговоры со своими пятью копейками и, на удивление, был компетентен, умен и обаятелен. Тогда они всего-то обменялись контактами, пожали руки и договорились о возможном сотрудничестве, но что-то прошел месяц, а потом еще три, и оптимального развития событий не происходило. И не произошло, если бы не звонок вышестоящего Валентина Николаевича в один январский день. Тот был краток и точен, закинул в арсеньевскую головешку зерно о скоропостижных кадровых изменениях и пустил росток намека на сотрудничество двух вполне одинаково развивающихся компаний. Руководителем которой оказался многоуважаемый Антон Андреевич Шастун. Все такой же короткостриженный, но уже не покрашенный в вырвиглазный блонд. Ближайший рабочий диалог предстоял с самого утра и больше бесил, чем дарил предвкушение, но чужие глаза были все такими же искристыми, что Арсений разулыбался, смирно выдохнул и настроился на рабочую гладь. Что превратилась в грозовой шторм едва ли не с первой секунды. Все, что казалось простым и понятным было растрощено о стены бескомпромиссности и упрямства. Антон Андреевич настаивал на своей позиции, Арсений — на своей. За неделю их каждодневных мытарств камень преткновение так и не был найден, а заработанная бессонница и нервный тик вынудили махнуть руками и согласиться на половину условий Антона Андреевича. Ожидаемое окончание свистопляски оказалось лишь началом следующей. Арсений упирался большим пальцем в переносицу и заставлял себя не скулить, Антон Андреевич улыбался до лучиков в уголках глаз и скрещивал свои длинные пальцы под подбородком. Бюрократическая мясорубка переломала какой-то позвонок в районе шеи, а чужая постепенно появляющаяся кудрявость какую-то сердечную мышцу, иначе как еще объяснить этот пропущенный удар в солнечном сплетении? Антон Андреевич не изменял своему профессиональному мастерству и руководителем был отличным: с каждой встречей становился более открытым и отзывчивым, но ни на секунду не переставал Арсения мучать. Скорее неосознанно, но до ужаса тщательно. — Нет, я подписать это не могу, — длинные пальцы возвращают ранее протянутую папку. — Здесь не хватает документа об октябрьской отчетности работы помещения, а без нее итоговый контракт будет не полноценный. — Но весь октябрь мы просидели на дистанционке из-за санинспекции, — Арсений приосанивается. — В помещении под нами травили тараканов, и во избежание неприятностей нас отправили по домам. — Какая ужасная история, — а напротив улыбаются до ушей. — Но факт об отсутствии октябрьской отчетности работы помещения остается фактом. Прошу прощения, Арсений. Занесите на днях, и мы продолжим разговор. Этот диалог случился едва ли после Нового года, и Арсений подумал, что более абсурдных вещей он больше не услышит в своей жизни никогда, и как же он удивился через неделю, стоило Антону Андреевичу отправить его восвояси без подписанного контракта из-за трех заявлений, написанных не тем цветом ручки, что была у всех остальных. Позже пик абсурдности сместился в сторону снегопада, что не располагал к серьезным сделкам и умозаключениям, а еще позже — к горькому кофе, убившему все настроение. Со временем отказы превратились в прыжок с переподвыподвертом: на последней странице документов случайно остается капля от воды, что влечет за собой переделывания всего и очередную отложенную работу. Как и неработающий кондиционер. И заболевшая кошка. И не успевшая высохнуть любимая рубашка. Хотелось нажаловаться Валентину Николаевичу, да только тот сразу обозначил крайнюю незаинтересованность в их баловстве, дав полную свободу разобраться самостоятельно. Ну и как, разобрались? При этом Арсений даже не успевал возражать или, чего хуже, оскорбляться. Антон Андреевич был очень тактичен и вежлив, неизменно приветлив и улыбчив, обладал притягательной харизмой и пользовался ей крайне обстоятельно. И, нечего скрывать, безумно привлекательным. Этот невыносимый человек прекрасно знал, как надо склонить голову, как прищурить глаза, как совершенно платонически прикоснуться, чтобы напротив не просто были повержены, а сражены наповал. Антон Андреевич шутил, Арсений — распадался на пушинки. И готов и быть сраженным, и быть поверженным, если только Антон Андреевич перестанет так пронзительно на него смотреть и не моргать, запуская по шее такие непрошенные мурашки, и, в первую очередь, издеваться. Потому что смириться с отсутствием нужного документа или не тем цветом ручки еще можно, пропустить мимо ушей абсолютную нелепость про снегопад и кофе, проигнорировать глупость в виде кошки или рубашки, то продолжать изображать адекватность после крайне неуместного «не люблю заключать ответственные сделки в пятницу, как насчет понедельника?» Арсений больше не мог. Ну ничего, думает он, топая нахмуренной тучей к метро, в понедельник будут приложены все усилия, дабы злополучная неподписанная бумажка превратилась в подписанную бумажку и перестала дамокловым мечом висеть над арсеньевской головой. Тогда уже и можно будет спокойно сосредоточиться на совместной работе с новоиспеченным коллегой, закопаться в собственные чувства и обличить их во что-то конкретное, расслабленно выдохнуть в конце концов. А там уж на все воля судьбы.

***

Пожалуй, будет все таки убийство. Потому что до назначенного времени встречи понедельник Арсений провел как наэлектризованный провод. Трижды были перепроверены все документы, еще столько же отрепетированы все возможные реплики, на всякий случай переодета рубашка. Оставалось уповать на благоразумие, но если Антон Андреевич таковым не обладал от слова совсем, то Арсений собирался пустить в ход свое. Бога ради, они взрослые люди, подобные игрища пускай остаются неопытным разгильдяям. Погода благоволила солнцем и сухим асфальтом, часы приближались к двенадцати тридцати, было очень волнительно, но как-то по-хорошему. Десять минут на метро, еще десять — пешком к бизнес-центру, быстрый подъем на лифте, два поворота налево, короткий стук. — Входите, — приглушенно. Арсению дважды повторять не нужно. Натянув на лицо самую доброжелательную улыбку из всех своих существующих и преодолев расстояния от двери к сидящему за столом Антону Андреевичу почти вприпрыжку, легким движением руки он протягивает зажатую подмышкой папку. — Добрый день, Антон Андреевич, — нараспев здоровается Арсений. — Сегодня понедельник, ровно пол первого дня, ваше любимое время суток. Кондиционер работает? Кофе был вкусный? С кошкой все в порядке? Рубашка высохла? — И вам доброго дня, Арсений, — в ответ так же лучезарно. — Вы сегодня какой-то энергичный. Спасибо за беспокойство, все в полном порядке. — Какое счастье! — Арсений опускается напротив Антона Андреевича на стул и закидывает ногу на ногу. — Документы все заполнены одной единственной ручкой, лично мной, моим почерком. У каждого листа есть экземпляр копии в количестве двух штук, на случай гипотетического сломанного принтера, подписанные той же ручкой, лично мной, моим почерком. — Оперативно сработано, — усмехается совсем легко. — Это очень хорошо. — Сейчас на вашем столе нет ни чашки, ни бутылки, ни чего бы то еще, что может как-либо испортить принесенные мною бумаги. — Вот это внимательность, — напротив кивают. — Да, вынужденная мера, — Арсений кивок повторяет и на Антона Андреевича засматривается. Тот какой-то особо красивый сегодня: уложенные кудри, красивая объемная рубашка, легкий прищур. Эдакий хитрец из мультфильмов, поганец всех поганцев, но чертовски обаятельный и всеми любимый. Антон Андреевич неторопливо листает сортированные документы с такой сосредоточенностью, будто не мог наизусть процитировать каждый. Арсений невольно задерживает дыхание: чужая несносность имеет какой-то смысл? Подноготная абсолютно ненормальных придирок и заскоков была, определенно была, но какая? И как ее разгадать? — Арсений, мой многоуважаемый Арсений, — голос лился патокой прямо в сердце. — Ну как же так? — Что не так, Антон Андреевич? — держать улыбку становится физически невыносимо. — Слишком большие буквы? Слишком маленькие? — Нет-нет, что вы, — напротив глаза из-под бровей выглядывают. — Документы оформлены идеально. Вот только почему они не в файлах? — Файлы? — Да, в файлах, — Антон Андреевич опускает ладони на лежащий выше всех листок. — Так они будут защищены от каких-либо внешних загрязнений и не потрепаются от контакта… ой, простите пожалуйста. Арсений реагирует на жалобное «простите пожалуйста» словно бык на мельтешащую тряпку. Улыбка тут же трансформируется в злобную гримасу. Чужие руки с усилием прижимаются к стопке документов, а потом медленно поднимаются над ними, оставляя потный отпечаток пальцев. — Арсений, мне так искренне жаль, — извиняющийся голос совсем не вяжется с хитрым блеском в расширенных зрачках. — Вот, о чем я и говорил, надо файлы. Вынужден отправить вас… — Вы издеваетесь? — перебивает. — Нет, ни в коем случае. — А я уверен, что издеваетесь, — Арсений резко поднимается на ноги и нависает над столом. — Я не мальчик на побегушках, я ваш будущий деловой партнер, а ваши замечания и претензии подобные условия никак не приближают. Вы не хотите сотрудничать? — Отчего же, мой многоуважаемый Арсений, хочу, очень хочу, — Антон Андреевич все так же сидит на своем месте, но смотрит цепко и внимательно. — Тогда в чем ваша проблема!? — голос ломается в рык. — Избирательность в переносе нашей сделки переходит все возможные и невозможные границы! Мне вам тут станцевать что ли?! И Арсений тушуется. Раздражение вылезло вперёд обещанного благоразумия, вынуждая опешить от собственных слов. А потом еще раз, услышать абсолютно ровное: — Станцуйте. Ого. Шестеренки в голове приступают к бешеной прокрутке. Арсений выравнивает спину и на шаг от стола отступает, будто в оцепенении. Станцевать, надо же. Хотя, в момент зарождающейся истерии это самый безобидный вариант, что мог выстроиться арсеньевским речевым аппаратом и быть произнесенным. С другой стороны, если это закончит набившую оскомину сделку сегодня же, то можно не только станцевать, а еще и спеть, и стих прочитать. Это никак не отменяет прерывистого вдоха и пропущенного сердечного ритма, но на безрыбье и рак рыба. — Станцевать… — шепчет Арсений и упирается взглядом в помутневший. — Музыку хоть организуете? Антон Андреевич незамедлительно кивает и рваным движением закрывает папку, отпуская ее куда-то в стол, забыв о злополучных файлах, пока вторая рука не глядя что-то нажимает в телефоне. Чужой взгляд напоминает хищника перед броском на жертву, и Арсений надеется, что подобный интерактив не станет последним гвоздем в его личном гробу. Только интерактив? Арсений растерянно оглядывается в попытках собраться с мыслями. Они упорно не складываются воедино, рассыпаясь в пыль, вынуждая скомкать и выбросить такое необходимое сейчас благоразумие. Пальцы совсем легко смыкаются на штанине в районе бедра, и до ушей долетает первый бит. Ожидание чего-то попсово-популярного не успевает даже выглянуть из-за укромных углов сознания, потому что то, что Арсений слышит, определено не такое. Начало музыки тягуче-плавное, плотное, игривое. Ритм медленно просачивается под кожу, пропуская по венам импульсы разряда, сужает пространство вполне большого кабинета до жалких квадратных метров, а фокус смещается к одной конкретной фигуре. Которая смотрит внимательно, цепко, вызывающе. Что ж. Сказал «а», то говори и «б», и будь Арсений волен, до конца алфавита дошел бы без запинки, но музыка все еще играет из динамиков чужого телефона, а его действий все еще ждут. Танцевать Арсений объективно не умеет. Так, подрыгаться под музыку в одиночестве своей квартиры — пожалуйста, но когда присутствует зритель… Щеки теплеют одновременно с тем, как Арсений вскидывает руки вверх. Это неловко, волнительно, смущающе и взгляд Антона Андреевича совсем не делает ситуацию лучше. Напротив, глаза с обратной стороны стола обжигают и распаляют, примагничивают, поглощают. Жадно, грубо, безотрывно. Арсений ничего не сделал, пару раз повел плечами, слегка сгибая колени, а по позвоночнику прокатились мурашки. Тем временем музыка ускоряется и набирает обороты. Арсений прикрывает глаза и полностью отдается движениям. Крутануть бедрами, сделать волну от поясницы к голове, изящно развернуться на пятках и, стоя спиной к Антону Андреевичу, кинуть быстрый взгляд через плечо. И наткнуться на абсолютное непотребство: чужой рот приоткрыт, грудь вздымается сильнее привычного, пальцы вцепились в край стола. Горит сарай, так пускай горит и хата. Два медленных плавных шага заканчиваются ровно у стула и Арсений, который ранее на нем сидел, полностью вычеркнув из своей головы понятия о приличии, игриво проводя руками от своей шеи к бедрам, закидывает ступню на подлокотник. Напротив давятся вдохом и двигаются ближе. Еще одна волна всем корпусом, пару хлопков по бедру, вернуть ногу в устойчивое положение, опустить ладони на стол и наклониться вплотную. — Позволите? Ответа Арсений не ждёт: резво забирается на колени и останавливается в позе кошки. Антон Андреевич едва ли дышит. Зрачки расширились настолько, что радужка скрылась полностью, на лбу проступила испарина, губы пересохли. Он, видимо для лучшего обзора, отъезжает на стуле подальше от стола и, видит бог, лучше бы он этого не делал. Потому что взору уже напрочь неугомонного Арсения открывается вполне узнаваемое возбуждение в районе чужого паха. Это отдается выстрелов в висок, толкая в лопатки невидимой рукой. Музыка все еще играет, а значит танец — продолжается. Хотя танцем это назвать можно разве что в эротических фантазиях. Чьих? Да какая разница. Арсений опускается на локти и разворачивается боком, дважды разъезжается коленями, медленно отводит ногу назад и присаживается на бедро. Рука скользит по груди к волосам, потом возвращается на шею, пересчитывает ребра и чертит какой-то узор возле тазовой кости. Внутри живота завязывается тугой узел, а в паху становится тесновато. Взгляд Антона Андреевича пытается ухватиться за все и сразу: его глаза хаотично путешествуют от арсеньевского лица к торсу и бедрам, прерываясь на кисти и икры. Он сильнее расставляет колени и выпрямляет ноги, удлинив всего себя даже сидя на стуле. Вся грация вперемешку с фантазией из последних сил выливаются в комбинацию из пары волн и плавным кругом рук. Арсений слышит, как музыка заканчивается, филигранно выкручивается и опускается бедрами на край стола, кокетливо скрестив лодыжки. Пальцы нащупывают какую-то ручку. — Получите и распишитесь, — ладонь тянется к Антону Андреевичу. Сам Антон Андреевича напрочь игнорирует ручку, потому что цепко хватает Арсения за запястье и подтягивает себя вплотную. Секунда — и чужие широкие ладони резко раздвигают арсеньевские колени. Кажется, даже два метра квадратных сужаются до жалких сантиметров. Арсений вскидывает голову чтобы смотреть прямо в глаза, а там одно сплошное возбуждение и желание. Или это отражение собственного? Антон Андреевич ничего не делает, только стоит близко-близко, сжимает бедра Арсения и дышит тяжело. Арсений почти открывает рот, чтобы повторить свою реплику, и едва обнажает ряд зубов, как его губы перехватывают другие, настойчивые и требовательные. Дыхание смешивается в одно, горячее и плотное, язык встречается с языком Антона Андреевича. Или теперь просто Антона? Который громко дышит и напорствует, перехватывает главенство, жмется совсем близко, руками скользит по бедрам Арсения, горстями зачерпывает и ткань, и кожу. Возбуждение твердое и уверенное, обоюдное, ласки губ активные, торопливые. Арсений опускает свои ладони на чужую талию, притягивая. Хотя куда там ближе? Разве что на себя самого. Мозг превращается в кисельную жижу, вытекает из ушей и растворяется в воротнике рубашки. Поцелуи, особенно такие и с таким человеком, не входили ни в какие планы, но в планы не входили и экстравагантные танцы, и какая-то едва заметная влюбленность, и намеренные пляски с бубнами вокруг документов. Так почему бы не послать гипотетические планы в пешее эротическое и отдаться жарким прикосновениям полностью? Особенно, когда Антон скользит руками выше, задевая фалангами стоящий член, перехватывая своими губами стон. Его руки творят с Арсением что-то запредельное невероятное. Он гнется в пояснице и упирается своей грудной клеткой в антоновскую, поднимает руки по лопаткам к затылку и пропускает пальцы в кудри. До ушей тут же долетает глухой стон. Антон разрывает поцелуй, напоследок пройдясь своим языком по губам, а потом спускается к шее. Арсений теряется в ощущениях крохотных прикосновений и в торопливых пальцах, что расстегивают пуговицы рубашки. Чужое дыхание касается ключиц, впадинки между ними, солнечного сплетения. Когда мокрый след остается рядом с правым соском, веки невольно закрываются. Вдохи, выдохи, скрип кожи о кожу, шуршание одежды — все сливается воедино. Только сейчас в уши проникает что-то ритмично-неброское, видимо, переключившись автоматически на телефоне. Тело пронзает наэлектризованным удовольствием, руки подрагивают, в паху сильнее напрягается. Антон не перестает покрывать арсеньевский торс поцелуями и широкими мазками своего языка. Как они оказались в этой точке? Как превратились в хитросплетение собственных конечностей? Держать веки прикрытыми больше не хватает сил, и Арсений распахивает глаза ровно в тот момент, когда Антон опускается на колени. Внизу немой вопрос, вверху — безмолвный ответ. Антон действует точно и четко, резко, торопливо, и Арсению хочется попросить его притормозить, дабы растянуть удовольствие, продемонстрировать ответное желание, расслабить и распалить такого желанного человека, но антоновские зрачки говорят так много, что Арсений предпочитает молчать. Ремень, пуговица, молния. Арсений небрежно стряхивает до колен сначала брюки, а следом и белье, и плевать на голые ягодицы, что касаются абсолютно точно не чистого стола, сейчас только Антон и его обезумевший от возбуждения взгляд. Он смотрит со смесью восторга и влечения, так неприкрыто и естественно, что колени начинает потряхивать. Член Арсения стоит гордо и упрямо, и Антон, восприняв это как прямое приглашение к действию, не расшаркивается на прелюдии и берет в рот сразу наполовину Это был финальный выстрел. В самое сердце. И сразу на поражение. Рука неуверенно опускается на кудрявую макушку, не направляя, просто прикасаясь. Антон снизу смотрит сытым котом и насаживается ниже, берет глубже, двигается ритмичнее. Слюны много, она крупными каплями стекает к мошонке, растворяясь горячим пятном на коже. Ощущений становится слишком много: они проникают в кровь с каждым вдохом, оседают на легких пушистым пластом, закупориваются в черепной коробке, намертво врастают в воспоминания. Оргазм закручивается узлом. Арсений резко снимает со своего члена совсем разомлевшего Антона и дергает наверх — глаза в глаза, губы в губы. Плевать на все, хочется больше прикосновений, больше голой кожи, больше удовольствия. Показать Антону какой он желанный и насколько горячий. Пальцы наощупь справляются с чужими штанами. Антоновский член горячий и ровный, в руку Арсения ложится как на свое законное место. Чужая ладонь это движение зеркалит. Мокро, громко, до одури восхитительно — и снизу, и сверху. Арсений уже даже не дышит, так, скулит, но Антона от себя ни на сантиметр не отпускает. Время тянется жвачкой, воздух наэлектризован пошлостью и подступающим оргазмом, губы саднят от трения. Кто из них кончает первым — Арсений не вспомнит, наверное, никогда. Это так чудовищно потрясающе, так крышесносно, что все звуки внешнего мира больше напоминают белый шум. Антон глухо стонет и упирается лбом в услужливо подставленное плечо. — Дай мне достать салфетки, Арсений, — хрипло произносит Антон спустя долгую минуту так и не отодвинувшись. Неловкость со смущением тут же выныривают из утопленных мыслей и красным пятном оседают на скулах. Пока Антон приводит их обоих в порядок, Арсений пытается что-то сказать. Дважды рот открывает, но так и не выдавливает какое-то подобие слов, даже с места не двигается. Боится? Быть может. — Не пойми меня неправильно, мой многоуважаемый Арсений, — Антон нежно заглядывает в глаза. — Но как насчет слезть со стола? — А как насчет подписать сделку? — вырывается раньше, чем мозг умудряется подумать. — Или сегодня тоже есть к чему придраться? Напротив как-то многозначительно щурятся, тянутся за арсеньевскую спину к стакану с канцелярией и поднимает на уровень глаз черный маркер. Все еще ничего непонимающего Арсения резко, но легонько, толкают в грудь и нависают над так и не застегнутой рубашкой. — Вообще-то я подписал ее еще месяц назад, — колпачок маркера открывается громче антоновского голоса. — Все документы смирно лежат у меня в сейфе. Широкая ладонь откидывает полы рубашки. То, что происходит в следующую секунду, запомнится Арсением как самое невероятное действие в своей жизни: Антон, ни разу не изменившись в лице, размашисто расписывается на его груди. — Я просто хотел, чтобы ты продолжал приходить. — Есть более приятные способы попросить меня продолжать приходить, — голос позорно проседает на гласных. — А что если я попрошу тебя больше не уходить? — антоновский палец невесомо касается одного ребра. Арсений гортанно смеется и притягивает к себе этого невозможного человека. Потная кудряшка касается уха, горячее дыхание оседает на шее, сверху тяжело лежит разомлевшее тело. — Не уйду.