Зеркальный Яд

Их знакомство пахло дешевым кофе из автомата и книжной пылью. Для Чонгука это было просто столкновение плечами в холле, за которым последовала ослепительная улыбка старшего. Тэхён тогда первым подал ему выпавшую тетрадь, на мгновение задержав пальцы на обложке, где красовалась фамилия "Чон". Для него это не было случайностью — это было выверенный старт. Потихоньку Тэхён входил в его жизнь мягко, как туман. Он часами просиживал с младшим в библиотеке до самого закрытия, делая вид, что увлечен его проектом, хотя на самом деле просто приучал к своему присутствию. Во время поездок за город на старом велосипеде, пока Чонгук смеялся, подставляя лицо ветру, Тэхён крутил педали и осторожно расспрашивал его о старшем брате, коллекционируя каждую деталь как трофей. А когда Чонгук заболел, Тэхён три дня не отходил от его постели, принося бульон и лекарства. Именно тогда, глядя на слабого, спящего парня, он окончательно утвердился в плане: этот человек станет его идеальным ключом. Признание случилось на крыше под закатным небом. Чонгук дрожал от избытка чувств, которые больше не помещались внутри: "Хён... я люблю тебя. По-настоящему". Тэхён замер, и хотя внутри не дрогнула ни одна струна, он вывел на лицо маску нежности. Ему это было на руку — теперь Чонгук принадлежал ему полностью. Их первый поцелуй был робким со стороны Чонгука и идеально отрепетированным со стороны Тэхёна. Младший верил, что это начало вечности, не зная, что он просто подписал контракт со смертью собственной души. Начались дни их "счастливых" отношений. Тэхён заботливо кормил его завтраками с ложечки, пока втихаря проверял уведомления в надежде увидеть сообщение от его брата. Они гуляли под дождем, прячась под одним зонтом, и Чонгук светился, рассказывая, как хочет познакомить хёна с семьей. Даже в кино, крепко сжимая ладонь Чонгука, Тэхён думал лишь о том, как он будет выглядеть в глазах старшего Чона на предстоящем ужине. И вот тот самый вечер. Особняк Чонов. Тэхён впервые вошел туда официально. За столом, прямо напротив, сидел старший брат Чонгука — его истинная цель. Тэхён чувствовал, как Чонгук крепко сжимает его ладонь под столом, ища поддержки в этом важном моменте. А Тэхён... он улыбался Чонгуку, отвечал на его ласки, но каждое слово и взгляд были пулей, направленной в сердце брата. Чонгук сиял от гордости, представляя свою любовь семье, совершенно не подозревая, что прямо сейчас, под звон бокалов, его медленно и хладнокровно предают. Вечер в особняке Чонов закончился вязким, дурманящим туманом. Тэхён всё еще чувствовал на губах горький вкус вина и ледяной, почти презрительный взгляд старшего брата, который парализовал его волю. Когда они наконец оказались за дверью спальни, Чонгук буквально рухнул в его объятия, ища спасения от семейного холода. Его руки, влажные от волнения, судорожно вцепились в рубашку Тэхёна, сминая дорогую ткань. — Хён... — выдохнул Чонгук, и в этом звуке было столько невыносимой, болезненной преданности, что Тэхёну на миг стало нечем дышать. — Спасибо. Ты — единственное, что у меня есть. Мой единственный дом. Чонгук повалил его на кровать с такой отчаянной жаждой, будто пытался вплавиться в Тэхёна, спрятаться внутри него от всего мира. Когда одежда была отброшена, Чонгук впился в плечи старшего, его ногти до крови раздирали кожу, оставляя рваные багровые полосы, словно он пытался вырезать своё имя на этом теле, пометить его как свою единственную святыню. — Я весь твой... — захлебывался Чонгук, его тело дрожало в мелкой, лихорадочной конвульсии, он сжимал бедра Тэхёна так сильно, что на утро там останутся черные пятна синяков. — Тэхён-а, любимый... пожалуйста... только не отпускай. Тэхён принимал эту агонию любви с пугающим, мертвенным спокойствием. Он позволял Чонгуку клеймить свою спину царапинами, позволял ему стонать молитвы в свое плечо, но в ту самую секунду, когда их близость стала запредельной, Тэхён с силой зажмурился, до боли в глазницах. В этой черноте мир Чонгука перестал существовать. Тэхён представлял, как эти же царапины оставляет на нем жесткая ладонь старшего брата. Он воображал, что это те самые властные руки ломают его тело, и тот самый низкий, рокочущий голос отдает приказы. Чонгук выл от нежности, отдавая последний атом своей жизни, сжимая пальцы Тэхёна так, что хрустели суставы, а Тэхён в это время занимался любовью с фантомом. Он использовал это горячее, живое, доверчивое тело лишь как мясистый, податливый манекен для своих больных фантазий. Это была самая грязная кража в истории их отношений: Чонгук строил в этой постели алтарь их любви, а Тэхён в своих мыслях уже предал его, оскверняя каждое касание младшего мечтами о другом. После той ночи Тэхён окончательно потерял страх. Он стал тенью в особняке Чонов, используя Чонгука как легальный пропуск в кабинет его брата. Пока младший восторженно рисовал их общее будущее в мастерской, Тэхён методично «сближался» с настоящей целью. Это были случайные касания пальцев над чертежами, долгие взгляды поверх бокалов с вином и разговоры о том, что Чонгук "слишком мал, чтобы понять нас". Тэхён крал секреты брата через поцелуи младшего, превращая свою жизнь в двойную игру, где Чонгук был лишь удобным фоном. В кабинете стояла удушливая тишина, пропитанная запахом горького табака и тяжелого парфюма старшего Чона. Они говорили долго, Тэхён ловил каждое слово брата Чонгука, плавясь под его ледяным взглядом. Воздух густел, превращаясь в свинец. Когда старший брат первым сократил дистанцию, Тэхён не просто ответил — он вцепился в него с животным голодом. Поцелуй был грязным, властным, Тэхён задыхался, чувствуя, как его прижимают к массивному дубовому столу. Рубашка была измята, пальцы брата Чона по-хозяйски сжимали его бедра, и Тэхён в этот момент чувствовал себя на вершине мира. В этот момент дверь распахнулась. Чонгук не зашел — он влетел, сияя той самой "солнечной" улыбкой, которая теперь казалась насмешкой. В руках он сжимал две коробки с подарками — крошечные миры, которые он собирал по крупицам, вкладывая в них каждый удар своего влюбленного сердца. Время замедлилось. Чонгук замер на пороге. Его взгляд сначала упал на сплетенные руки, на расстегнутые пуговицы Тэхёна, на то, как жадно его "любовь" прижимается к его собственному брату. Секунда. Две. Три. В кабинете стало слышно, как бьется муха о стекло. Первым голову поднял Тэхён. В его глазах не было ужаса — там было холодное, почти брезгливое раздражение. Он не оттолкнул брата, он медленно, не мигая, смотрел прямо в расширенные зрачки Чонгука, словно проверяя: "Ну что, дошло?". Брат Чонгука даже не шелохнулся, он лишь лениво перевел взгляд на младшего, продолжая держать руку на талии Тэхёна. Это был треугольник из льда там было холодное, почти и ненависти. Коробки выпали. Звук разбивающейся керамики прозвучал как выстрел в упор. Чонгук смотрел на осколки — на обломки своей веры. — Нет... нет-нет-нет...— этот шепот сорвался с его губ вместе с первым всхлипом. Он качал головой, его лицо начало искажаться, превращаясь в маску первобытного ужаса. — Хён, скажи, что это не ты... Брат, скажи, что я сплю... пожалуйста... Его голос сорвался на хриплый, надрывный вопль, от которого, казалось, должны были лопнуть зеркала: — ПОЧЕМУ?! ЗА ЧТО ВЫ ТАК СО МНОЙ?! ЧЕМ Я ЭТО ЗАСЛУЖИЛ?! Чонгук рухнул на колени прямо в острые осколки. Он не чувствовал, как керамика режет его кожу, как кровь пачкает брюки. Он выл, захлебываясь собственным криком, в котором не осталось ничего человеческого. Злость вспыхнула в нем на мгновение — он хотел вскочить, ударить, уничтожить, но силы покинули его. Он просто обмяк среди мусора своих надежд. — Почему... — уже почти беззвучно, царапая ладонями пол. Тэхён медленно поправил воротник. Его голос был пропитан ядом, он заговорил на повышенных тонах, чеканя каждое слово: — Да потому что ты — ничто, Чонгук! Пустое место! Ты был мне нужен только для того, чтобы войти в эту дверь! Инструмент, понимаешь? Я ни секунды не любил тебя, каждое твоё касание вызывало у меня тошноту! Я представлял на твоем месте его! Ты — просто тень, за которой я прятался! Брат Чонгука молчал, холодным взглядом наблюдая за агонией младшего, словно за экспериментом. Тэхён подошел к нему и, прямо на глазах у полуживого Чонгука, крепко взял старшего Чона за руку, переплетая их пальцы. Они вместе переступили через рыдающего парня, через кровь на полу, выходя из кабинета. Чонгук смотрел им вслед, и в этот момент его взгляд стал мертвым. В нем выгорело всё. Осталась только тишина и звук капающей крови. Прошло два месяца. Время не лечило — оно лишь методично стирало краски, оставляя после себя серую, липкую пыль. Тэхён получил всё, о чем грезил: постель старшего Чона, его фамилию на губах и статус «избранного». Но триумф пах гнилью. В тот вечер маска окончательно сорвалась. Он зашел в кабинет, надеясь на привычную дозу власти, но замер. Старший Чон прижимал к столу его лучшего друга — та же жадность, тот же властный захват, те же движения, что Тэхён считал своими. — Что... что это значит?! — Тэхён закричал, и его голос сорвался на жалкий, унизительный скулёж. — Ты же обещал! Брат Чонгука даже не обернулся, лениво застегивая рубашку и поправляя запонки. Его лицо оставалось абсолютно холодным, лишенным даже намека на эмоцию, словно перед ним был не человек, а досадное насекомое. — Ты серьезно поверил, Тэ? — он усмехнулся, и этот звук был как удар хлыстом. — То же самое, что было с Гук-и. Ты был просто удобной подстилкой, чтобы я мог подобраться к нему, — он кивнул на друга Тэхёна. — Ты — фон. Прокладка между мной и тем, кто мне действительно нужен. Ничего личного. Тэхён рухнул на пол среди обломков своего мира. Он захлебывался от осознания: он не просто предал Чонгука, он стал его зеркальным, жалким отражением. Собственные слова, брошенные когда-то в лицо младшему, теперь впивались ему в горло. Тэхён выпил тот же яд, который сам же и подмешал, только сочувствовать ему было некому. В это же время, за тысячи километров, Чонгук окончательно исчезал. Он уехал, сбежав из города, который его уничтожил. В маленькой съемной квартире на окраине чужой страны он часами сидел на полу, глядя на шрамы от осколков на ладонях. Депрессия не накрыла его волной — она стала болотом, медленно засасывающим на дно. Однажды ночью он стоял на краю моста, глядя в черную воду, и чувствовал, как руки сами разжимаются. Но в последнюю секунду перед глазами всплыло мертвенно-холодное лицо брата и ледяной, пропитанный отвращением взгляд Тэхёна. В ту роковую ночь они даже не удостоили его жалостью. «Они не стоят твоей смерти», — пронеслось в мозгу. Он пошел к психологу, но на сеансах лишь обнимал себя за плечи в крупной, лихорадочной дрожи. — Вы должны простить их, Чонгук. Отпустить обиду, — монотонно повторял врач. — Отпустить? — Чонгук поднял на него мертвые, выжженные глаза. — Как отпустить то, что стало твоим скелетом? Они не просто предали меня, доктор. Они вырезали из меня душу, выпотрошили, оставив одну оболочку. — Я смотрю в зеркало и не вижу там человека. Там — пустота. Я — просто мусор, который они перешагнули. Психолог молчал, потому что против такой первобытной боли не было слов. Чонгук падал всё глубже, в ту стадию депрессии, где больше нет ни злости, ни слез — только серое, липкое безмолвие. Он медленно стирал себя из этого мира, превращаясь в призрачную тень среди холодных чужих улиц. Спустя год Тэхён, превратившийся в тень самого себя, нашел адрес Чонгука. Он приехал к этому дому, дрожащими руками нажал на звонок, готовый ползать на коленях. Но дверь открыла незнакомая женщина. — Здесь жил парень... Чонгук. Где он? — прохрипел Тэхён. — Здесь никогда не жил никакой Чонгук, — ответила она, глядя на него как на безумца. — Я живу здесь пять лет. Тэхён метался по городу, обрывал телефоны общих знакомых, но слышал лишь одно: — Чонгук? Кто это? У Чона только один брат, и он... единственный ребенок. Мир Чонгука не просто исчез — он схлопнулся. Чонгук стер себя из системы, из документов, из памяти людей так профессионально, будто его никогда не существовало в этой реальности. Тэхён стоял посреди шумной улицы и понимал: он сошел с ума. В его памяти жили поцелуи, которых не было. В его телефоне были номера, которые не обслуживаются. Он любил призрака, которого сам же и убил. Чонгук совершил самое страшное самоубийство — он убил себя в прошлом, не оставив Тэхёну даже права на раскаяние. Тэхён остался один в мире, где он — никто влюбленный в никого.