Птичка в клетке

Спустя несколько лет. Я стою на смотровой площадке у старого маяка. Внизу — Готэм. Город, который я ненавидела и любила, который ломал меня и который меня отпустил. Солнце садится за горизонт, окрашивая небо в оранжево-розовый, и этот цвет уже не вызывает во мне дрожи. Не напоминает о нём. На мне длинное платье. Бордовое. То самое, которое Брюс подарил когда-то, в другой жизни. Оно всё ещё влезает, даже лучше сидит, чем тогда. Волосы теперь свои — каштановые, как раньше, когда я была доктором Харлин Квинзель. Никаких синих, никаких белых. Просто я. Смотрю на город и думаю. О том, как сложилась бы жизнь, если бы я не ушла тогда. Если бы осталась с ним. Если бы не встретила Брюса. Если бы не та ночь в переулке, не тот дождь, не та драка. Если бы я снова оказалась в той клетке. (Я бы не выжила. Я это знаю точно). Мысли о нём приходили. Часто. В первый год — каждую ночь. Руки тянулись к телефону, который давно выброшен. Хотелось набрать его номер, услышать этот голос, этот смех. Хотелось вернуться в тот ад, потому что ад был родным, а рай — чужим. Я себя ломала. Каждый раз. Садилась на пол, закрывала глаза и вспоминала. Его руки на моём горле. Его улыбку, когда мне было больно. Его слова: «Ты без меня никто». И я заставляла себя помнить. Чтобы не сорваться. Потом стало легче. Потом мысли стали приходить реже. Потом я перестала вздрагивать, когда видела зелёный цвет. А потом жизнь взяла своё. --- Я открыла небольшую студию. Йога, гимнастика, психологическая поддержка — всё вместе. Странный коктейль, но он работает. Ко мне приходят женщины, которые пережили то же, что и я. Которые пытаются собрать себя по кусочкам. И я помогаю. Тем, чему научилась сама. Иногда думаю: а ведь я могла бы стать кем-то другим. Могла бы уехать из Готэма, начать всё с нуля, забыть. Но не захотела. Город — это часть меня. Как шрамы, которые не исчезают, но перестают болеть. Про Джокера я знаю только то, что пишут в новостях. «Ледяная глыба» держит крепко. Говорят, он там, во льдах, сходит с ума от одиночества. Иногда я думаю: поехать, посмотреть в глаза. Спросить: «Ну что, папочка, комфортно в клетке?» Но не еду. Не хочу видеть его даже в новостях. --- Внизу, на серпантине, появляется машина. Чёрная, знакомая, но не та, бронированная, а обычная, для жизни. Поднимается медленно, останавливается у маяка. Брюс выходит. В рубашке с закатанными рукавами, в джинсах, лохматый после ветра. Смотрит на меня, улыбается. — Замёрзнешь, — говорит он. — Не замёрзну. Он подходит, встаёт рядом. Смотрит на город. — Красиво. — Ага. — Думаешь о чём-то? — О жизни, — пожимаю плечами. — О том, как могло бы быть. — И как? Смотрю на него. На этого человека, который спас меня. Который ждал, пока я соберу себя. Который не сломался, не сдался, не ушёл. — Хорошо, — говорю я. — Хорошо, что вышло именно так. Он берёт меня за руку. Тепло. Надёжно. — Поехали домой? — спрашивает. — Поехали. Мы садимся в машину. Я смотрю в зеркало заднего вида, на удаляющийся маяк, на город внизу. (Птичка вылетела из клетки). (И не разбилась). КОНЕЦ