Охотник за головами.

25 сентября 1995 года. Они закончили ужин и направились в гостиную. Первокурсники уже устроились у окна на диване, тихо переговариваясь между собой. Гостиная Слизерина встретила привычным приглушённым зеленоватым светом, просачивающимся сквозь толщу озёрной воды, и уютным потрескиванием поленьев в камине. Ева вместе с Тео и Блейзом заняли места у камина. Теодор опустился в глубокое кожаное кресло с таким видом, будто только что выиграл важную партию в шахматы. Блейз Забини присел рядом, вальяжно откинувшись на спинку, и с лёгким интересом наблюдал за Евой. — Ну что, — негромко произнёс Блейз, вглядываясь в пляшущие языки пламени, — вечер выдался куда более захватывающим, чем я ожидал. Малфой, полагаю, сейчас изничтожает подушки в своей спальне. Теодор лишь холодно усмехнулся, лениво поправляя обшлаг мантии. Его взгляд на мгновение скользнул к окну. Там, в кругу первокурсников, сидел Остин. Мальчишка выглядел чуть напряжённым, но уже не тем испуганным сиротой. В его жестах появилась сдержанность — почти незаметная, но знакомая. Та самая, которую в их кругу ценили куда выше громких слов. Огонь в камине тихо потрескивал, отбрасывая мягкие тени на каменные стены. В гостиной стоял привычный полумрак, и в этом полумраке перемены становились особенно заметны. — Драко сам вырыл себе эту яму, — отозвался Тео, поворачиваясь к Еве. — Он привык, что мир вращается вокруг фамилии Малфой, и забыл, что у Ноттов терпение куда крепче. Блейз понимающе кивнул и перевёл взгляд на Еву. В его глазах читалось нескрываемое любопытство — внимательное, почти ленивое, но цепкое. Он чуть склонил голову набок, словно рассматривая её под новым углом. — Значит, теперь Остин — полноправный член семьи? — спросил он, понизив голос, чтобы звук не долетел до любопытных ушей у окна. — Это смелый ход, Ева. Весь факультет только об этом и шепчется. Многие гадают, как на это отреагирует Люциус, когда узнает, что его будущие родственники так внезапно расширили свой круг. Теодор бросил на сестру пронзительный взгляд, ожидая её реакции. У камина по-прежнему держалась почти доверительная атмосфера, но в словах Блейза сквозило нечто иное — тонкое, почти незаметное прощупывание почвы. И Тео это не нравилось. Он нахмурился, едва заметно сжав челюсть. Он не мог понять, откуда в поведении Блейза взялась эта настороженность. Если бы Ева что-то задумала, она бы сказала ему. Всегда говорила. …Или нет? Мысль появилась неожиданно и неприятно. Она ведь ничего не сказала, когда решила просить отца об усыновлении Остина. Ни намёка, ни предупреждения — просто поставила перед фактом. Теодор отвёл взгляд, на мгновение уставившись в огонь. Пламя лениво колыхалось, отражаясь в его глазах. Он вдруг поймал себя на том, что не до конца понимает, какую именно игру ведёт его сестра. Ева не сразу ответила. Она рассматривала свои ногти, словно разговор шёл о чём-то совершенно незначительном. Лёгкий отблеск огня скользил по тёмному лаку, делая движения её пальцев почти гипнотическими. — Да, Блейз. Остин — полноправный член семьи Нотт. Думаю, это поняли абсолютно все в Большом зале. Её голос прозвучал спокойно, почти лениво. Блейз кивнул. В свете камина его тёмные глаза на мгновение блеснули — не удивлением, нет… скорее, признанием хода, и понимание. Он перевёл взгляд на Остина. Мальчик что-то увлечённо объяснял своим сокурсникам. — Поняли. И очень чётко, — тихо произнёс Блейз. Его голос был мягким, обволакивающим, но за этой мягкостью скрывалась внимательность игрока. — Хотел бы я увидеть лицо Нотта-старшего, когда он ознакомится со счетами от мадам Малкин. Он едва заметно усмехнулся и снова посмотрел на Еву. — Впрочем… для него это, вероятно, сущие кнаты. По сравнению с тем, какую партию ты сейчас разыграла. Теодор резко перевёл взгляд с огня на сестру. Теперь он уже не сомневался — тут что-то нечисто. Он, лениво протянул руку и поправил полено в камине длинной кочергой. Снопы искр взметнулись вверх, отражаясь в его глазах. — Отец никогда не считал деньги, когда дело касалось престижа рода, — отозвался Тео, не оборачиваясь. — А Остин... он быстро окупает вложения. Теодор повернул голову к сестре, его взгляд стал острее. — Малфои всегда кичились своей безупречностью. Люциус выпотрошит сына, если узнает, что тот ставит под угрозу союз с нами ради минутной слабости с дочерью Паркинсонов. Блейз негромко рассмеялся, откидывая голову на спинку дивана. — Драко всегда был слишком самоуверен. Он думает, что кольцо на пальце — это гарантия. Как глупо с его стороны. За окнами гостиной в толще воды проплыл гигантский кальмар, на мгновение затенив и без того тусклый свет, и в этой зеленоватой мгле кольцо блеснуло холодным, почти предупреждающим светом. Спустя пару часов гостиная постепенно опустела. Разговоры стихли, смех растворился в каменных сводах, и ученики один за другим разошлись по своим спальням. Остин теперь жил в комнате с Теодором. Аргус Нотт рассудил холодно как всегда, мальчишка ещё слишком мал для собственной комнаты в Хогвартсе. В их семье это считалось не просто удобством — привилегией, которую нужно заслужить. Поэтому решение было очевидным. Его поселили со старшим братом. Комната встретила их привычной прохладой и приглушённым светом. Теодор вошёл первым, бросив мантию на спинку кресла, и на мгновение остановился, словно оценивая происходящее заново — уже без посторонних взглядов. Теперь всё стало… реальнее. Остин действительно стал частью их жизни. Он лениво расстегнул рубашку и стянул её с плеч, будто это был самый обычный вечер, ничем не отличающийся от других. Остин тем временем смешно копошился, переодеваясь в пижаму. Движения у него были быстрые, чуть суетливые — он явно не знал, как себя вести, о чём говорить. Тишина между ними повисла неловкая, почти звенящая. Но всё изменилось в одно мгновение. Остин случайно поднял взгляд на Теодора — и замер. Прямо по центру его груди, на смуглой коже, тянулся крупный, неровный шрам. Старый, но слишком заметный, чтобы его игнорировать. Глаза мальчика расширились. Он застыл, так и не натянув до конца рукав пижамы, и теперь смотрел — не отрываясь, с детским, неприкрытым ужасом и любопытством одновременно. Теодор сразу заметил этот взгляд. Он скользнул по нему лишь на мгновение — и уголки его губ едва заметно дрогнули в тёплой, почти ленивой усмешке. — Это я так с метлы однажды свалился, — бросил он легко, словно речь шла о чём-то совершенно незначительном. Остин уже открыл рот, готовый засыпать его вопросами — слишком много всего читалось в его глазах: и страх, и восхищение, и жгучее любопытство. Но Теодор не дал ему начать. — Когда-нибудь расскажу. Сказано было спокойно, без нажима — но так, что сразу становилось ясно: не сегодня. Остин послушно замолчал. Они улеглись по кроватям. Комнату накрыла тишина — мягкая, ночная, нарушаемая лишь редким шорохом ткани да приглушённым дыханием. Конечно, Теодор солгал. Он не мог сказать этого вслух, не мальчишке, которому только-только повезло обрести семью. Не мог рассказать, что их отец вовсе не тот, кем должен быть. Что за закрытыми дверями родовых поместий происходят вещи, о которых не говорят. Никогда. Все знали. Знали — и молчали. В их мире это считалось почти нормой. Часть воспитания. Часть становления характера. Драко Малфою, если подумать, действительно повезло больше других. Его отец предпочитал “умеренные” методы — если подобное слово вообще можно было применить к боли. А вот лорд Нотт… Он был другим. Холодным. Точным. Изобретательным. Круциатуса ему было мало. …Теодор помнил. Это воспоминание не стиралось оно просто лежало где-то глубоко. Он тогда был ещё совсем юным. Случайность — глупая, ничтожная. Чернила, опрокинутые на родовой гобелен. Тёмные пятна, растекающиеся по древу. Домовые эльфы всё убрали мгновенно. Магия стерла следы так, будто ничего и не было. Служанка тихо сказала, что это пустяк. Что ничего не испорчено. Но отец… Отец так не считал. И в тот день Теодор впервые по-настоящему понял, что за ошибки в их доме, придется платить. Аргус Нотт рассёк грудь тринадцатилетнему сыну гоблинской сталью. Без крика. Без предупреждения. Как будто это было не наказание а необходимость. После смерти жены он не просто изменился в нём словно что-то надломилось окончательно. То, что раньше сдерживало его, исчезло. Осталась лишь холодная, выжженная пустота, в которой боль превращалась в жестокость. Ева и Тео тогда ещё не до конца понимали это. Их просто забрали. Два года они жили в доме Малфоев. Но перед вторым курсом их вернули.
В родовое поместье. Дом, который должен был быть домом стал клеткой. Аргус Нотт никогда не говорил об этом вслух. Ни о том дне. Ни о том, что чувствовал. Но это ощущалось в каждом его взгляде, в каждом слове, в каждой паузе между ними. Он не смотрел на них как на детей. Иногда казалось он вообще не видел в них людей. Только напоминание. О ней. О женщине, которую он любил так сильно, что не смог пережить её смерть. И в этом была самая страшная правда он не просто страдал. Он каждый день заставлял себя жить, ради той части которая осталась от его жены. Ради них. Потому что в них жила её часть. Тео умел скрывать правду, когда нужно, умело перекладывать события на слова и на обстоятельства. Он рассказал всем, что тот день, когда грудь его была рассечена, был следствием падения с метлы и удара о забор. Никто и не сомневался — кроме Драко. С ним никак не удавалось скрыть правду. Между ними была особая связь: дружба, доверие, понимание без слов. Малфой мог задирать Еву, пытаться её унизить, но это никогда не касалось Тео. Он видел ситуацию иначе. Он понимал мотивы отца и заранее согласился с идеей, что Еву стоит выдать за Драко ещё до того, как кто-либо другой осмелился об этом думать вслух. Для Тео это было логично, это служило цели семьи, а значит было правильным. Единственное что шло в разрез с этой правильностью, так это только личные мотивы Теодора Нотта.