История одного призрака

      Я стою перед дверью на чердак. Ещё ни разу не поднимался сюда один.       Чувство такое, словно незримая сила тянет меня туда, а я хватаюсь руками за косяки, сопротивляясь.       Зажмуриваюсь и прохожу через старую дубовую дверь. Меня будто окатывает ледяной водой.       Вот и винтовая лестница. Шаг за шагом. Ноги еле сгибаются.       Чердак. В дальнем углу оно — зеркало. Стоит, ждёт меня, как затаившийся хищник, который знает, что я сам прыгну ему в пасть.       Собрав остатки храбрости, решительно пересекаю комнату и встаю перед ним. Как странно видеть в отражении только себя. Словно без Акселя этот мир уже не полный. Не завершённый.       Смотрю на себя. Испуганный, загнанный зверёк. Неужели я действительно такой? Неужели я всегда был таким? Неужели и Аксель видел меня именно таким?       Чёрта с два! Оно хочет сбить меня с толку.       Ударяю по зеркалу двумя руками.       — Верни его! Слышишь? Оставь Акселя в покое! — голос срывается от крика, как старый механизм, который давно не смазывали. — Я хочу, чтобы он вернулся ко мне!       Что-то дрогнуло. В пространстве. Серебро зеркала задребезжало, как гладь озера во время землетрясения.       На мгновение мне показалось, что из глубины на меня смотрит кто-то. Что-то.       В следующую секунду меня пронзило невидимой волной. Я отшатнулся. В ушах нарастал гул. Низкий, монотонный, давящий на каждую частичку меня изнутри.        Ноги не слушаются, я инстинктивно хватаюсь за голову и проваливаюсь в непроницаемую бездонную тьму.

***

             — Ленни?       Как темно. Почему так темно?       Где-то вдалеке моргнул лучик света. Раздался шорох, будто кто-то двигал коробки на полу. Свет стал ярче и ближе.       — Ленни, ты тут? — шёпот Акселя эхом отразился от тёмных углов.       Я сажусь. В метрах пяти от меня стоит Аксель с огарком свечи в руках. В её тусклом пламени его лицо кажется восковой маской.       Он же не умер? Проклятое зеркало, я разобью его, если это оно!       Хлопаю в ладоши. В воздух поднимается облако пыли, но Аксель на звук не реагирует.       Облегчённо вздыхаю. Жив!       В это время Аксель чуть продвигается вперёд и замечает потревоженную пыль вокруг меня. Он торопливо подходит и обводит рукой мой угол. Ставит подсвечник на пол. Всматривается в пространство помещения с тревогой на лице. Брови слегка приподняты, глаза широко открыты, рот приоткрыт.       — Ленни? — повторяет он одними губами.       Тоже окидываю взглядом комнату. Кажется, это подвал. Шкафы и коробки возле стен, ничего полезного. На полу толстый слой пыли. Пойдёт.       Пододвигаюсь к свечке и вывожу рядом:       "А."       Чуть дую на огонь, чтобы привлечь внимание.       Аксель оглядывается. Замечает моё послание и зажимает рот ладонью, заглушая радостный возглас.       — Слава богу, Ленни! Я тебя обыскался.       Он... искал меня?       Уголки губ сами поползли вниз. Хотелось расплакаться. Если бы я мог. Хотелось броситься к нему на шею. Как маленькому ребёнку, который потерялся в лесу и которого наконец нашли.       Аксель снова меня нашёл.       Я так растрогался, что даже не мог написать в ответ. Как всегда, Аксель делает первый шаг.       — Почему ты оказался тут?       "Оно."       Я чувствовал, что ещё не восстановился до конца, и старался экономить силы.       Аксель понял меня сразу.       — Ты ходил к зеркалу? Один? — кажется, он разозлился. — Зачем, Ленни, тебе же плохо от него!       "Ради тебя."       — Дурак, — качает головой. Кажется, уже не злится. — Не стоило так рисковать из-за меня.       "Друзья."       Он печально улыбается.       — Сам хорош, я тебя с утра ищу по всей территории. Я уже думал, ты...       Он замолкает. Но я понимаю.       "Я тоже."       Он сдавленно выдыхает.       — Я рад, что нашёл тебя. Что ты ещё тут.       Внутри что-то переворачивается. Он рад. Он искал меня. Значит, он скучал?       Чуть придвигаюсь к нему и кладу руку на плечо. Я не могу коснуться его по-настоящему, только ощутить как слабое тепло. И всё же... Хоть так хочется почувствовать.       Он вздрагивает и дотрагивается пальцами до того места, где лежит моя рука. Словно проверяет, не показалось ли.       — Это ты? — снова шёпот.       Я отнимаю руку и пишу:       "Я."       Он улыбается. Уже тепло.       — Как поцелуй ветра.       Я смущённо отвожу взгляд, хоть он меня и не видит. Я молчу слишком долго, и Аксель снова выручает меня.       — Давай выбираться отсюда.       Рисую улыбку и поднимаюсь.

***

      Оказывается, я провалялся в подвале полтора дня.       Аксель приехал в воскресенье днём и до вечера искал меня по всему дому и вокруг поместья. Пришлось даже выкрасть ключ от подвала из учительской. Хорошо, был выходной, и почти все преподаватели были в отъезде.       — По правде, я думал, ты сам меня найдёшь, как всегда, но как только увидел этот беспорядок на своей кровати, сразу понял, что-то не так, — объяснял он позднее. Когда я пришёл в себя и был способен на более-менее долгий разговор.       Своё отсутствие он объяснял тем, что заболел.       — Я слёг практически сразу после отъезда на прошлой неделе. Наверное, продуло по дороге. Всю неделю лежал в беспамятстве, хотя температуры почти и не было. А ровно через семь дней всё прошло так же внезапно, как и началось. Я просто проснулся в субботу утром здоровый и бодрый, словно и не болел вовсе.       Мы сидели в библиотеке, в дальнем ряду. Чтобы перешёптывание Акселя с самим собой не очень смущало остальных учеников.       — Родители, конечно же, не отпустили меня обратно сразу. Я еле уговорил их уехать в воскресенье, убеждал, что неделя пропуска может сказаться на моей успеваемости.       Аксель вздохнул и прикрылся грамматикой латинского от любопытных взглядов. Он взял её не для занятий, а потому что это была самая большая книга. Можно скрыться за ней и болтать сколько влезет. Вполголоса, разумеется, это же библиотека.       — Так что ты зря волновался, я просто простудился.       Я качаю головой. Нет, Аксель, не просто. У меня нет веских доказательств, но я чувствую, что зеркало тут замешано. Не зря же он так чудесно выздоровел сразу же после моего похода на чердак.       Некоторое время раздумываю, стоит ли ему говорить об этом. Вдруг это утвердит его в желании поскорее разобраться с зеркалом?       Тянусь к чёрному стеклу.       "Значит, ничего не узнал?"       Он удивлённо вскидывает брови и усмехается.       — А ты и рад!       "Я переживал за тебя. Очень."       Он внимательно смотрит на стекло.       — Спасибо, Ленни.       Он заносит руку с платком и с сожалением смотрит на предложение, будто это окажется неправдой, если стереть.       Я быстро тянусь к надписи и подчёркиваю последнее слово. Это никуда не исчезнет, Аксель. Только вместе со мной.       Он улыбается и чистит поверхность.       — Я ничего не успел узнать, так что придётся попробовать заново на следующих выходных.       Меня словно ударили хлыстом. Больно. Не физически. Если бы у призраков была душа, я бы сказал, что болит именно она.       Я тянусь к его запястью в тщетной попытке прикоснуться. Он растерянно потирает его другой рукой пару секунд, затем коптит стекло.       Тут же отрывисто вывожу:       "Не уезжай!"       Он закусывает нижнюю губу.       Я дописываю:       "Прошу."       "Аксель."       — Ты в первый раз обратился ко мне по имени, — рассеянно улыбается он.       Ох, Аксель, мне кажется, твоё имя чернилами выведено прямо у меня в голове.       — Не уеду, — шепчет он. — Слышишь, Ленни? Не уеду.       Я счастливо накрываю его сжатые пальцы своей рукой. Он разжимает кулак.

***

      Следующий месяц пролетает незаметно. Лето в самом разгаре.       Всё свободное время Аксель проводит со мной. Он стал много шутить, смеяться и окончательно заслужил в школе славу местного гения с приветом.       От моей помощи на контрольных он упорно отказывается, так что я нещадно гоняю его с подготовкой.       И знаете, мы отличная команда! Потому что выучить наизусть уроки, когда я постоянно его отвлекаю, — это ещё надо суметь.       Аксель рассказывал, что у нас есть кратковременная и долговременная память, и чтобы надолго что-то запомнить, нужно использовать эффект воспроизведения, повторения и ассоциаций.       Поэтому я прошу по вечерам читать мне вслух, бужу по ночам спросить логарифмическую функцию и вообще трусь рядом, потому что лучшая ассоциация — это я!       Я же вечно рядом.       Вечно — такое подходящее слово для призрака. Хочу, чтобы каждое мгновение с Акселем длилось вечно.       Кстати, я постарался аккуратно разузнать у него про семью, ну и про всю его прочую жизнь вне школы.       Оказывается, он с детства занимался фортепиано. Жаль, в эту школу не додумались его купить. Вот бы послушать однажды, как он играет! Наверняка великолепно, это же Аксель. У него всё на высший балл.       — Музыка — это чистая математика, — с горячностью поясняет он мне, почему ему нравится играть. — Только представь, Ленни, ритм, такт, темп, интервалы — это уравнение, и при правильном решении хорошая мелодия неизбежна. Её красота не случайна. Она возникает не из хаоса, а из точных пропорций.        Мы сидим на небольшой лужайке на заднем дворе особняка, где прячемся от жары лета и трескотни выходного дня. Я завороженно смотрю на него, иногда киваю, напрочь забыв, что он меня не видит. Если честно, порой я спрашиваю его о чём-то просто, чтобы послушать его голос.       Когда он говорит о том, что ему действительно нравится, он выглядит так... привлекательно? Я же могу так сказать про своего друга. Правда?       Я рисую на нашем спиритическом зеркале диез и плюсик — слушаю тебя — и полностью сосредотачиваюсь на Акселе.       Раньше он мне казался таким холодным и непробиваемым, а вот он — такой безудержно раскованный. До неприличия восторженно рассказывает мне, как он сильно увлечен чем-то.       Чем-то... А был ли он увлечен кем-то?        Мальчишки в школе постоянно болтают про девчонок. Может и у него есть кто-то там, за воротами?        Рука сама тянется к уже готовой поверхности — Аксель машинально моет и намыливает зеркало после каждого сообщения — и выводит:       "Ты влюблён?"       — ...виртуозно исполнять эту... — его взгляд падает на зеркало и на лице сменяется гамма эмоций. Непонимание. Удивление. Смятение. Озабоченность.       Я уже жалею о своем опрометчивом поступке. Ленни, ты вообще чем думал?       Зачем-то решаю пояснить:       "Когда-нибудь. Не сейчас."       Дописал и понимаю, что только всё запутал.       Аксель молчит ещё несколько секунд, крутя в пальцах стебель ромашки рядом с ним.       — Нет, — скупо отвечает он наконец. — А почему...       Но я не даю ему договорить и размашисто пишу:       "А хотел бы?"       Господи, Ленни, ну ты совсем с дуба рухнул?       Аксель свёл брови в непонятном выражении. То ли сердится, то ли размышляет.       Я смотрю на него, затаив метафорическое дыхание. Ловлю себя на том, что тоже тереблю травинку. Так, а я-то чего так разволновался, это же не мне тут допрос с пристрастием устроили на ровном месте!       Хотя любой мой личный вопрос будет вести к ответам, которых я не хочу слышать. Они все значат одно — Аксель уедет. А если у него появится увлечение в виде красивой молодой особы, то зачем ему вспоминать про безликого призрака далёкой школы?       Пожалуй, я не хочу знать ответ.       Уже тянусь, чтобы зачеркнуть свой последний вопрос, странно, что Аксель ещё не убрал его с зеркала, как он срывает многострадальную ромашку и, зажав её между пальцев, безучастно говорит:       — С точки зрения математики любовь — это изъян. Это неизвестная переменная в уравнении, в котором нет логики. Её не понять, не решить, не разгадать. Решить влюбиться — значит добровольно лишиться рассудка. Разве это разумно?       Чувствую себя так, будто меня выкрутили, как мокрое бельё — медленно и методично.       Я ждал не такого ответа. Да я и сам не знаю, какой ответ был мне нужен. По сути, надо бы радоваться, что у него нет никого на примете, он не влюблён, не планирует, получается, я могу и дальше занимать все его мысли и время.       И всё же... Почему горько, как от полыни?       Тянусь и рисую на зеркале улыбку. Если любовь — изъян, я буду его совершенством.       Он небрежно заправляет свою ромашку за ухо — красивый, — отмечаю, и отрывисто говорит:       — Расскажи ещё раз, что конкретно ты произнёс в тот раз?       Ну вот, опять двадцать пять! А я только начал тебя реабилитировать в своём воображении. Горестно вздыхаю.       Аксель несколько раз расспрашивал меня про мою вылазку на чердак, когда он заболел. Всё до мельчайших подробностей. Где стоял, как действовал, что сказал. Все детали.       — Прости, что снова заставляю тебя вспоминать всё, но это важно, Ленни. Пожалуйста.       Вот же зануда приставучая. И зеркало уже приготовил, смотрите-ка.       "Я хочу, чтобы он вернулся ко мне! — дословно."       Кажется, я ещё что-то говорил до этого, но дальнейшее суточное забвение и счастливый месяц с Акселем надёжно всё стёрли.       Он взял в руки зеркало и крутит его в руках, погрузившись в раздумья. Какой же он милый, когда не может чего-то решить.       Аксель поднимает зеркало до уровня своих глаз и смотрится в своё размытое отражение поверх моих слов.       — Ленни, — вдруг шепчет он. — Кажется, я понял. Я знаю секрет зеркала.